Свое заблуждение лучше чужой истины / Wrong in One’s Own Way

Уилл позвонил Беверли следующим утром, пока заваривался его кофе — он прислонился спиной к кухонной стойке, слушая три гудка, прежде чем она ответила. — Беверли Катц, — коротко сказала она, ее дыхание было учащенным, словно она спешила, и Уилл слышал на заднем плане автомобильные гудки. Он предположил, что она опаздывает в суд. — Привет, это Уилл Грэм. Уилл мысленно представил ее себе: как она на мгновение запнулась, когда отняла телефон от уха, чтобы без необходимости перепроверить высветившийся номер. Уилл почти никогда ей не звонил. — Уилл Грэм? Чтоб мне пусто было, — он слышал в ее голосе дразнящую улыбку, искреннее удовольствие от того, что он позвонил. Две недели назад это согрело бы его. Это, вероятно было бы единственное чувство связи, которое он испытывал за многие дни. Было странно ностальгировать по жизни, которая была у него меньше недели назад. Но каждый раз, когда Ганнибал возвращался в его мир, пусть даже ненадолго, это был переломный момент, очень четко разграничивающий «до» и «после» — какой бы ни была его жизнь прежде, теперь она была недоступна. — Уилл, что происходит? — голос Беверли прервал его размышления. — И предупреждаю: через пятнадцать минут у меня заседание о предъявлении обвинения, к которому нужно подготовиться, и у тебя есть примерно 45 секунд, прежде чем я доберусь до дверей суда, так что поторопись. Уилл поднял кофейник и налил дымящуюся жидкость в свою любимую кружку — новое приобретение, которое он нашел в рыболовном магазине, и которая вмещала столько кофе, что практически казалась миской. Он сделал глоток, позволяя горькому привкусу покрыть язык, давая себе еще один момент, чтобы увериться в своем решении. — Тридцать пять секунд, Грэм. — Как насчет того, чтобы получить годовую зарплату за месяц? Уилл слышал, как в ответ она замерла. Было что-то в внезапной неподвижности фонового шума, в отсутствии слабого цоканья каблуков. Ее способность к речи также запнулась, но после долгой паузы она вновь обрела голос: — Я слушаю. Губы Уилла изогнулись в легкой улыбке, когда он сделал еще один глоток кофе темного способа обжаривания.

***

Прохождение процедур оформления допуска на посещение Ганнибала было уже привычным делом, если не считать того, что теперь рядом с ним были Прайс, Зеллер и его новый юридический соконсультант Катц. Прошел день с тех пор, как он взял Беверли в команду, и Уилл уже поздравлял себя с дальновидностью. Пригласить Беверли в команду было сделкой, которую Уилл заключил с лучшей стороной своей натуры, как только рациональное мышление вновь взяло верх после той ночи — некой последней отчаянной попыткой замедлить падение, если он не мог полностью предотвратить его. Только таким образом он мог двигаться вперед и быть уверенным, что не потеряется в игре, которую затеял Ганнибал — в процессе непреднамеренно погубив их обоих. И было легко забыть, какой она невероятный адвокат. Поработав с ней всего один день, Уилл не сомневался, что силой и изрядной долей сарказма она заставит его быть честным. Но он не особо задумывался о жестокости полупубличного воссоединения с Ганнибалом, пока они все не оказались у двери, и он уже ничего не мог с этим поделать. Уилл прошаркал вперед, чтобы убедиться, что войдет первым, надеясь, что это даст Ганнибалу хоть некоторую уединенность, чтобы успеть осмыслить изменение решения Уилла, прежде чем на него из засады нападут незнакомцы. Но выражение лица Ганнибала, когда его взгляд упал на Уилла, заставило того замереть на пороге. Казалось, он впервые видел Ганнибала без капли притворства или хитрости. Лицо его было вялым, застывшим в том тревожно пустом выражении, которое он принимал по умолчанию, когда не прилагал усилий, чтобы казаться располагающим. Но его глаза были красноречивы, беспрецедентно откровенны, а потрясение и глубочайшее облегчение, которые он излучал, были почти осязаемы. Его взгляд жадно скользил по лицу Уилла, словно потерпевший кораблекрушение моряк, заметивший сушу, смакуя каждый дюйм его тела с вниманием и недоверчивой надеждой человека, который уже смирился с тем, что больше не увидит его — по крайней мере, если Уилл не изменит своего решения. Было очевидно, что Ганнибал не предвидел такого поворота событий, и Уилл испытывал от этого некоторое удовлетворение, хотя и избегал мыслей о том, насколько невыносимыми, должно быть, были для Ганнибала последние два дня. Но то, что заставило Уилла неподвижно стоять в дверях, загораживая обзор остальным, было тем, что последовало за этим взглядом. Когда шок поблек, его место заняло нечто неуправляемое, суть чего Уилл не мог осмыслить. И с толчком понимания Уилл осознал, что оно не было чем-то незнакомым. Он уже видел нечто подобное — вспышку или тот постоянный, пронизывающий жар — бесчисленное количество раз прежде. Но с озарением, почерпнутым из письма Ганнибала, теперь он мог его постичь — оно было откровенно, низменно и не подчинялось рассудку: потребность, не поддающаяся изъятию или изменению. Интенсивность чувств в его глазах заставляла инстинкты Уилла кричать, требуя разорвать зрительный контакт, но он проигнорировал их, встречаясь со взглядом Ганнибала и позволяя тому удержать его, отказываясь продолжать прятаться. И Ганнибал заметил эту перемену. В нем вспыхнуло узнавание, когда он изогнул бровь, вопросительно изучая Уилла. И Уилл позволил ему смотреть. Но их зрительный контакт был слишком долгим — достаточно долгим, чтобы на это обратили внимание. Уилл услышал, как Брайан позади него прочистил горло, и вздрогнул, повернувшись к своей команде. — Извините, на секунду потерялся в мыслях, — к счастью, они в основном приняли такой ответ. Положительная сторона того, что он мог в любой момент на длительное время исчезать в своем разуме, заключалась в том, что этим можно было объяснить всевозможные странные паузы. Хотя Брайан, входя в комнату все еще слегка хмурился, поглядывая на Уилла, и на мгновение задержал на нем взгляд, прежде чем перевести его на Ганнибала. Когда Уилл снова повернулся к Ганнибалу, человеческая маска была прочно закреплена на месте. Это был публичный образ, который он носил большую часть времени, но никогда с Уиллом — лицо, которое Уилл узнавал после многих лет, проведенных за тайным коллекционированием фотографий из балтиморской светской хроники. Неудивительно, что Ганнибал был мастером обмана — он заимствовал свои настоящие манеры и выражения, чтобы придать своему фасаду лоск подлинности. Прямо сейчас он смотрел на Беверли с легкой, теплой улыбкой, которую когда-то в прошлом дарил Уиллу. Но, в то время как тогда эта улыбка появлялась на губах Ганнибала естественно, почти беспомощно, несомненно искренне, а глаза сияли нежностью, теперь же она применялась целенаправленно. И хотя она достаточно затронула взгляд Ганнибала, чтобы выглядеть настоящей, Уилл видел, что чего-то существенного не хватает. — Боюсь, я не ожидал посетителей, помимо мистера Грэма. Могу лишь предположить, что это та команда, о которой я так много слышал? — спокойно спросил Ганнибал, переводя взгляд с Уилла на них, словно приглашая его объясниться. Уилл отреагировал на намек: — Это Джимми Прайс, а это Брайан Зеллер. Они мои следователи, — Ганнибал кивнул каждому из них, когда были названы их имена. — А это Беверли Катц. Она, вероятно, лучший государственный защитник в городе и, с недавних пор, мой юридический соконсультант, — деловым тоном объяснил Уилл. Услышав это описание, Беверли добродушно стукнула Уилла тыльной стороной ладони, и взгляд Ганнибала переместился на то место, где она коснулась предплечья Уилла — его лицо оставалось непроницаемым, пока он улавливал ее поддразнивание, явную фамильярность между ними. Он снова поднял глаза на Бев, и хотя взгляд Ганнибала смягчился улыбкой на губах, Уилл видел, как работает его острый ум, каталогизируя увиденное — ее модный костюм и практичные туфли на каблуках, волосы, собранные в аккуратный хвост, потертый, но качественный портфель, которым она пользовалась годами, мягкое выражение ее лица, когда она закатила глаза на Уилла. И Уилл осознал, что Ганнибал впервые видел, как Уилл взаимодействует с кем-то, кроме него самого, и он не мог понять, о чем думал или что искал Ганнибал, но увидел тот самый момент, когда он это нашел. Выражение его лица смягчилось в нечто искреннее, глаза преисполнились идеально выверенной благодарностью, пронизанной чем-то пристыженным. На его лице это выглядело совершенно чуждым. Ганнибал опустил взгляд на свои сложенные руки. — Я невероятно благодарен вам за помощь. Я… — Ганнибал оборвал себя, поправляя лежавший на столе перед ним блокнот, затем делая то же самое с ручкой, изображая неловкость. — Признаюсь, мне трудно смириться с нынешним положением, — деликатно закончил он. Затем он шумно сглотнул. — Я пообещал себе, что больше никогда не увижу тюремную камеру изнутри. Я никогда… я хочу, чтобы вы знали, что я не такой, — его голос по-настоящему дрогнул на последнем предложении, тон был серьезным, и в исполнении какого-либо другого человека это было бы душераздирающим. Это было безупречное воплощение невинного человека, сломленного обстоятельствами, отчаявшегося и растерянного. Но Уилл знал, что Ганнибал никогда в жизни не был таким. Демонстрация была задумана с целью расположить к себе команду Уилла, и, как и предполагалось, все трое растаяли. Глаза Джимми стали более слезящимися, чем мгновением ранее, лицо Беверли выражало сочувствие, а Брайан выглядел мрачным. Ганнибал закрепил успех повлажневшим взглядом прямо в глаза Беверли: — Спасибо, что встали на мою сторону, — а затем, окинув взглядом всех присутствующих, добавил: — Спасибо всем вам. Хотел бы я быть в состоянии отплатить вам той же добротой. Если я когда-нибудь вернусь домой, обещаю вам домашнюю еду. Я весьма неплохой повар, — безрадостно продолжил он, и его голос вибрировал от такой грусти, что даже Уилл почувствовал ее. Это тревожило — Уилл не мог отделаться от острого ощущения нереальности происходящего. Беверли потянулась через стол, легко положив руку поверх ладони Ганнибала в жесте ободрения и солидарности. — Ловлю вас на слове, доктор Лектер. Потому что мы сделаем все возможное, чтобы вернуть вас домой, — сказала она, и ее лицо ожесточилось от решимости. Уилл порой забывал, насколько лучше другие адвокаты справляются с человеческим аспектом работы. Как легко некоторым людям — особенно Беверли, — было наладить контакт. И Ганнибал прекрасно отреагировал, мягко улыбнувшись, один раз пожав ей пальцы, прежде чем отнять руку. — Тогда вам придется сказать мне, есть ли у вас любимое блюдо, мисс Катц, — тихо ответил он. Беверли улыбнулась в ответ, и Уилл почти поверил бы в искренность этого диалога, если бы затем взгляд Ганнибала не переместился на него. На мгновение теплота сменилась вспышкой нетерпеливого раздражения, и Уилл почувствовал волну облегчения, увидев его — это стало заземляющим напоминанием о том, что под напускной уязвимостью все же был Ганнибал. — Мистер Грэм сказал мне, что его команда лучшая. А до сих пор я находил его суждения безупречными. С нетерпением жду более близкого знакомства со всеми вами. Беверли в ответ рассмеялась. — Да, любой адвокат защиты готов убить, чтобы украсть Джимми или Брайана, но вот Уилл — настоящая находка. У вас, по сути, волшебный представитель, — сказала она, подмигнув Уиллу. И вновь взгляд Ганнибала обратился к этому жесту, и задержался на ее лице на мгновение дольше, чем следовало. Затем он посмотрел на Уилла, и тому пришлось заставить себя сохранить нейтральное выражение лица, пока Ганнибал сверлил его взглядом. — Так мне и говорили, — легко ответил Ганнибал, взгляд его глаз был прикован к Уиллу с жаром клейма. Зрительный контакт длился меньше секунды, но сердце Уилла все же заколотилось, и ему пришлось приложить усилия, чтобы осторожно, беззвучно выдохнуть задержанное дыхание. Это был последний раз, когда Ганнибал обращался к Уиллу до конца их визита, хотя время от времени его взгляд скользил по Уиллу, задерживаясь на нем на мгновение, словно напоминая самому себе, что Уилл все еще здесь. То, что последовало дальше, было похоже на просмотр документального фильма о природе: Ганнибал Лектер в своей естественной среде обитания. Уилл прежде видел проблески харизмы более отточенной личности Ганнибала, но это было через снимки папарацци, застывшие во времени, лишенные жизни и контекста. Настоящее же было достойным внимания зрелищем, и Уилл пришел к пониманию того, как Ганнибал — Потрошитель — мог так долго скрываться. Никто не мог бы и представить себе, что этот человек способен на такие зверства. Ни один человек не захотел бы поверить, что он может настолько плохо оценивать других людей. Ганнибал овладел парными инструментами — обаянием и проницательностью, как скальпелем: умело и точно. Его команда даже не заметила, что попала под чары Ганнибала — их глаза светились все ярче, позы расслабились, улыбки появлялись все чаще, пока они не начали ловить каждое его слово, посмеиваясь над каждой его колкостью и ужасным каламбуром. Ганнибал заставил каждого из них почувствовать себя единственным человеком в комнате, который имел для него значение. Казалось неуместным, почти ребяческим думать об этом, но было удивительно приятно видеть, как Ганнибал располагает к себе друзей Уилла. Люди в этой комнате знали Уилла лучше, чем кто-либо другой в мире. К лучшему или к худшему, именно с ними он проводил большую часть времени. Ганнибал не был его, чтобы Уилл мог им гордиться, а даже если бы и был, его команда никогда бы об этом не узнала. Но Уилл гордился. Это казалось какой-то фарсовой версией варианта приглашения Ганнибала домой для знакомства с семьей Уилла. Час пролетел незаметно, и Беверли первой начала собирать бумаги, когда встреча подошла к естественному завершению. По сути, именно она вела весь разговор, достаточно хорошо зная Уилла, чтобы предположить, что он был бы рад отступить к роли пассивного наблюдателя. Ганнибал попрощался так же, как Уилл представлял себе его прощание с гостями после ужина. Он встал вместе с ними, потянулся через стол, чтобы пожать каждому руку, мимолетно сжав их обеими своими. Джимми был практически в обмороке от восторга. С запозданием Уилл также начал собирать вещи, но его прервал голос Ганнибала: — Мистер Грэм. Уилл поднял взгляд от сумки, и обнаружил, что Ганнибал смотрит на него. На его лице не было той милой искренней улыбки, которой он одаривал всю остальную команду Уилла во время этого визита. Уилл видел, как нечто скребется в дверь его видимости вежливости, словно оно не могло оставаться скрытым и тихим, когда он смотрел на Уилла. — Мне нужно обсудить с вами кое-что относительно… — он бросил на остальных извиняющийся взгляд, позволяя оттенку легкой застенчивости коснуться черт его лица. — Это деликатный вопрос. Можем ли мы поговорить наедине? И все бросились успокаивать его, особенно Беверли — Ганнибалу было известно, что так и будет. Именно так он их и подготавливал. — Никогда не думайте, что вы должны делиться с любым из нас чем-либо, если вам от этого неуютно, — настаивала она голосом, не терпящим возражений. Уиллу почти стало неловко. Но Ганнибал сыграл идеально, взяв ее руку и сжав ее, прежде чем мягко сказать: — Для меня большая честь иметь вас на своей стороне, мисс Катц, — она тепло улыбнулась в ответ, заканчивая собирать вещи. Увидев Ганнибала столь тактильным, Уилл вспомнил, что они еще ни разу не соприкоснулись, и на мгновение он ощутил на своей руке призрачное теплое прикосновение ладони Ганнибала. Он сунул эту руку в карман. После последнего раунда прощаний Беверли, Джимми и Брайан вышли: сияя, радуясь успешному визиту. Но в ту же секунду, как дверь за ними с лязгом захлопнулась, легкая атмосфера испарилась — словно ливень, затмивший солнце. Ганнибал резко сбросил маску дружелюбия, будто срывая с себя нечто удушающее, и взгляд, упавший на Уилла, был еще более непроницаемым, чем когда-либо. Уилл обнаружил, что ерзает под этим нервирующим пристальным вниманием, внезапно осознавая, что не имеет ни малейшего представления о том, какова была истинная реакция Ганнибал на что-либо из произошедшего. Повисла тяжелая тишина, и Уилл отчаянно хотел ее нарушить. — И Оскар достается… — нескладно попытался он, надеясь вернуть хоть немного шутливого тона, присущего разговору еще минуту назад, но Ганнибал не желал потворствовать выдумке в пользу Уилла. Напряжение было таким же неумолимым, как и его взгляд, который теперь стал суровым — он моргал медленно, почти как рептилия, и Уилл поймал себя на мысли, что Ганнибал еще никогда не выглядел настолько явно иным. Уилл приготовился к удару, который, как он понимал, последует за этим взглядом, и был уверен, что от него прольется кровь. — Было бы преуменьшением сказать, что я был удивлен, снова увидев тебя, — тон Ганнибала был обманчиво спокойным. Уилл поморщился, но заставил себя выдержать стальной взгляд Ганнибала. — Я знаю. Губы Ганнибала изогнулись в тонкой улыбке, но взгляд оставался жестким. — Два дня назад ты сказал, что больше никогда не хочешь обо мне думать. Сегодня ты появляешься в сопровождении множества сотрудников. Включая нового адвоката. Ты намерен всучить мое дело мисс Катц? — Ганнибал не выплюнул эти слова, но презрение в его голосе было глубинным. — Нет, я… я не отказываюсь от твоего дела. Не сейчас, — лицо Ганнибала не выдало никакого удивления, но последовавшая пауза была показательной. Он пристально изучал Уилла. — Значит, надсмотрщик? Чтобы убедиться, что наше взаимодействие не выйдет за рамки профессионального? — последнее слово Ганнибал произнес с ехидством. Уилл покачал головой. — Страховка. Она не позволит никому из нас все испортить. Особенно сейчас, когда вся моя команда полувлюблена в тебя, — губы Уилла изогнулись в несмелой улыбке, но Ганнибал не отреагировал. Уилл видел, как он думает. — Что изменилось, Уилл? — наконец спросил он, и в его голосе непреднамеренно прозвучали смятение и раздражение. Уилл замялся, и лицо Ганнибала снова посуровело, когда он уловил эту паузу. — Разве ты не согласен, что задолжал мне хотя бы это объяснение? Подробности того, кто, кому и что был должен, были гораздо противоречивее, чем делал вид Ганнибал, но Уилл представлял, какими для него, должно быть, были последние 48 часов. Он сам себя запер в тюрьме, рискуя жизнью и раскрытием Потрошителя — все ради того, чтобы вернуть Уилла на свою орбиту. И вместо этого он снова столкнулся с отказом, как было во Флоренции. Для такого человека, как Ганнибал, не могло быть большей жертвы, чем стать беспомощным, доверить свое будущее — их будущее — рукам Уилла. Как минимум, Уилл задолжал ему честность. — Я прочитал твое письмо. Ганнибал слегка нахмурился. — Я отправил тебе несколько, — и Уилл видел секунду, когда забрезжило понимание. Выражение лица Ганнибала прояснилось, и он скользнул взглядом по лицу Уилла: — О, — он сцепил пальцы на столе, опустив взгляд на руки. Это было самое близкое к проявлению подлинной уязвимости, что Уилл видел сегодня. — Это стихотворение Пабло Неруды, — наконец сказал Ганнибал. — Знаю. Я посмотрел, — и после минутного колебания Уилл решил быть еще немного честнее: — После. Взгляд Ганнибала метнулся к глазам Уилла, стал обжигающим, когда он осознал, что имел в виду Уилла. — После? Уилл оставил это без уточнений, наблюдая, как глаза Ганнибала потемнели от понимания. — И что изменилось для тебя после прочтения письма, Уилл? «Все», — подумал Уилл, но не озвучил. Он твердо встретил взгляд Ганнибала. — Я осознал, что переоценил свой контроль над ситуацией. Ганнибал окинул лицо Уилла настороженным взглядом, за который Уилл не мог его винить. — Похоже, это привычная для тебя проблема, Уилл, — пробормотал он, снова встретившись взглядом с Уиллом. — Ты так много времени провел в борьбе за контроль, применяя его бессистемно и с опустошительными последствиями, только чтобы доказать себе, что он у тебя есть. Несмотря на тот факт, что все, чего ты когда-либо хотел, — это жить, освободившись от бремени ответственности. Слова Ганнибала пронзали Уилла, проникая в самую суть. — Это не… — У кого есть совесть, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание ему, — Ганнибал процитировал «Преступление и наказание», словно эти слова годами ждали шанса слететь с его губ. Уилл не вспоминал о них десятилетиями. Но они запечатлелись и в его разуме. Ночи, проведенные в виноватых размышлениях о них, когда он задавался вопросом, не означает ли тот факт, что чувство вины так его терзает, что он не такой уж и монстр, каким его хотел видеть мир. Шок от того, что он снова услышал эти слова, сказанные отстраненным голосом Ганнибала, настолько потряс Уилла, что ему потребовалось мгновение, чтобы осмыслить озвученное. Ганнибал почти разговорным тоном продолжил: — Мне всегда казалось странным, что ты не скрывал от меня ничего, кроме этого. Всего лишь, казалось бы, бессмысленный роман, но он стал идеальным средством для твоего самобичевания и неуместной праведной тоски. Раздражение Уилла вспыхнуло. — Я не поделился этим с тобой, потому что знал, что ты не поймешь. — Существует разница между пониманием и одобрительным отношением. Выбор не жить по произвольным моральным установкам общества, чью систему ценностей я высмеиваю, не то же самое, что не понимать. — Может быть, они имеют ценность для меня? — возразил Уилл, его голос повысился до почти капризного тембра. — Ганнибал, мы не одинаковые, — в этих словах звучала интонация заявления, которое он пытался сделать истинным посредством повторения. Он и Ганнибал не были одинаковыми, но они были более похожи, связаны крепче, чем Уиллу было комфортно признавать. Уилл никогда не убивал человека — фантазии, мысли не совпадали с действиями — но иногда ему все равно казалось, что каждое совершенное Ганнибалом преступление, каждое преступление, которое он еще совершит, принадлежало и Уиллу. Губы Ганнибала приподнялись в прерванном оскале, хотя голос его оставался непоколебимо ровным. — Так скажи же мне, кто ты в таком случае? Ты что, плаксивый, заблуждающийся герой романа Достоевского? Обреченный на моральное искупление путем самосожжения? — Я больше похож на него, чем на Потрошителя, — огрызнулся Уилл, и эти оказались более откровенными, чем он планировал. Это было утешение, которое Уилл часто повторял себе, лихорадочная надежда, выдыхаемая в темноту его комнаты, когда рядом никого не было. Выражение лица Ганнибала в ответ стало закрытым, и Уилл, не в силах выдержать его взгляд, продолжил: — Я бы… я никогда не смог бы быть таким. Я не смог бы сделать подобное, не так, как он, — это прозвучало как признание, и как только слова вырвались, Уилл понял, что боится реакции Ганнибала. В ответ Ганнибал молчал, задумчиво глядя на Уилла. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал тише, чем за весь разговор. — Уилл, я не заинтересован в переделывании тебя по образу Потрошителя. Я никогда не хотел, чтобы ты стал кем-то другим, кроме себя самого. Этого всегда было достаточно. Уиллу пришлось полностью отвернуться, глаза жгло от смущающего влажного жара. Но даже этого было недостаточно. Он закрыл глаза, сосредоточившись на дыхании, переживая боль, вызванную словами Ганнибала. — Хочешь узнать, что я в тебе вижу, Уилл? — Уилл резко вдохнул. Это было одним из немногих желаний, которые у него когда-либо действительно были, и в то же время тем, чего он боялся больше всего. Но он все равно кивнул, все еще прячась за веками. — Ты не являешься чем-то настолько бинарным, как монстр или святой, как, я бы сказал, и я сам. Ты существуешь в той серой полосе, о которой говорил. Но все же ты постоянно борешься с тем образом себя, который никогда не существовал вне никчемных умов, которые ты знал в юности — созданным из детских страхов и неуверенности, не имеющих никакого отношения к реальности. Убежденность Ганнибала врезалась в кожу Уилла, просачивалась в его поры. Этого было почти достаточно, чтобы Уилл поверил ему. Ганнибал продолжил, его голос стал ниже: — Ты всегда хотел вырвать у меня контроль, Уилл, даже когда ты сам тянулся ко мне. Годами ждал, чтобы найти меня во Флоренции, уехав менее чем через несколько часов после того, как дал клятвы в постоянстве, более десяти лет игнорировал мои попытки сблизиться, пытался разорвать связи сейчас, когда знаешь, что я не в том положении, чтобы тебя остановить. Ты видишь угрозу в том, что позволяешь мне какой-либо контроль, инстинктивно встаешь на дыбы и сопротивляешься этому. Пожалуйста, посмотри на меня, — глаза Уилла распахнулись и тут же попались в ловушку горячего взгляда Ганнибала. — Ты можешь перестать бороться? Ты можешь замереть ради меня? Слова обвили грудь Уилла и сжались, словно цепкие когти, из которых он не хотел вырываться. Быть связанным казалось безопасным и умиротворяющим — словно успокаивающее давление толстого одеяла, и Уилл обнаружил, что ему приходится сдерживать стон при мысли о том, как руки Ганнибала будут удерживать его неподвижным. Вместо того чтобы рискнуть сказать что-то, заикаясь надломленным голосом, он кивнул, не совсем понимая, на что соглашается, но тем не менее уверенный в своем ответе. — Услуга за услугу? — задал Ганнибал свой привычный вопрос, на этот раз его голос был преисполнен решительным намерением. Он воспринял молчание Уилла как согласие, и, по-видимому, тактичность и готовность Ганнибала потакать невысказанному иссякли. — Ты прикасался к себе после того, как прочитал мое письмо? Слова скользнули между ребер Уилла, боль волной разошлась по его телу. Казалось сюрреалистичным слышать подобное от Ганнибала после стольких лет, проведенных в фантазиях и все более ненадежных воспоминаниях. Этот момент тяжким грузом опустился на грудь Уилла, когда он встретился с глазами Ганнибала, позволяя его безжалостному взгляду удерживать его. Напряжение было настолько насыщенным, что невозможно было дышать, и он запнулся, услышав в коридоре громкий стук закрывающихся ворот и шаги охранников и посетителей, проходящих мимо. — Я не… это не то место… — Но мы здесь. Я хочу узнать правду, сейчас, — голос Ганнибала был спокойным, но непреклонным, словно у Уилла не было иного выбора, кроме как подчиниться. И в этот момент так и было. — Да, — выдохнул он, и это ощущалось как освобождение. Уилл видел, как Ганнибал физически впитал в себя воздействие этого слова, подразумеваемое им. Он выпрямился, его зрачки расширились, поглощая миндальный цвет радужки, погружая его глаза во тьму. — Расскажи мне, что ты с собой сделал. Уилл замешкался, борясь с самой необходимостью произнести эти слова, даже несмотря на то, что хотел этого. Он откинулся на спинку стула, почесав затылок — нервный жест, который, как ему казалось, он уже перерос. Подняв взгляд, он обнаружил, что Ганнибал все еще ждет, наблюдает, его взгляд пронзал, не давая Уиллу спрятаться за стыдом. — Я прикасался к своему члену, — сказал он, довольный тем, насколько ровно прозвучал его голос. Ганнибал слегка склонил голову. — Как? — Я… я гладил его, — пробормотал Уилл, не уверенный, что сказать, но брови Ганнибала лишь приподнялись, словно это было хорошее начало, но все же недостаточное. Уилл сглотнул и прохрипел: — Я был груб с ним. И я… — он замялся, его следующие слова прозвучали как признание иного рода. Уилл не знал, что Ганнибал сможет понять о нем, когда он озвучит их, но это его не остановило. — …и я душил сам себя, — прошептал он. Ганнибал помедлил, явно впечатленный, хотя выражение его лица ничуть не изменилось. Его взгляд сверлил Уилла. — Ты представлял меня? — Да, — выдохнул Уилл и добавил: — Всегда представляю. Ганнибал не моргал, впитывая взглядом каждый вдох, дрожь и запинку. — Что ты воображал? — голос Ганнибала дразняще коснулся его кожи, от чего нервные окончания Уилла загорались. С внутренним содроганием в его разуме всплыли воспоминания о царапающих ногтях, разорванной плоти и окровавленных улыбках. — Это не всегда было ясно, — Уилл уклонился от ответа, и это отвлечение было очевидным и недопустимым. — В таком случае, расскажи мне о мгновениях ясности, — медленно парировал Ганнибал, словно обращаясь с непослушным ребенком. Уилл почувствовал, как его щеки потемнели от этого увещевания. «Ты занимался со мной любовью», — вертелось на кончике языка Уилла, но он тут же отмахнулся от этого варианта. «Ты трахал меня», — также замерло во рту, слишком бестактно-грубое выражение для этого момента. — Ты был внутри меня, — наконец ответил он, и как только увидел реакцию Ганнибала, то осознал, что эта фраза была ничуть не лучше. — Как именно я был внутри тебя? — теперь в голосе Ганнибала слышалась хрипотца. Эмоции проносились сквозь Уилла, сталкиваясь друг с другом, чувство легкости захватывало все больше пространства его разума с каждым словом, которое Ганнибал из него вытягивал, но острая боль от того, что его медленно разбирали на части, слой за слоем, пока он не окажется полностью открытым, не давала ему возможности полностью отключиться от реальности. Она начинала брать верх над ним. — Не знаю, Ганнибал, как это обычно бывает, — выпалил Уилл с явным раздражением. Но искра юмора в глазах Ганнибала заставила Уилла болезненно покраснеть, осознавая, что невольно выдал пределы собственного опыта. — Мы были такими же, как во Флоренции? — к счастью, голос Ганнибала оставался нейтральным, и ни капли смеха, который Уилл видел в его глазах, не отразилось в его тоне. Это в достаточной степени успокоило Уилла, чтобы он кивнул. — Что ты увидел, когда кончил? Уилл почти застонал, но Ганнибал продолжал поднимать чертовы ставки. Он толкал Уилла за пределы того, что тот, как ему казалось, мог выразить словами. Но унижение было жарким, его щупальца извивались в его груди, соблазняя оставить возвышенные мысли позади. Его рубашка уже прилипла к спине от пота. Он был уверен, что почти не в состоянии скрыть, насколько сильно это его потрясло. Лицо Ганнибала, напротив, оставалось жутко бесстрастным, и Уилл почти поверил бы, что он не тронут, если бы кончики его пальцев не сжимали стол так сильно, что подушечки побелели. И все же, когда Уилл вспомнил увиденный образ — он, распростертый на столе, словно жаждущий пир, насыщающийся Ганнибал — он едва ли был эротичным. Само поглощение ощущалось почти ритуальным, обрядовым. Уилл искал способ выразить то, что в этом образе заставляло его кончать сильнее, чем когда-либо на его памяти. — Я видел завершение. Ты… голодал и насытился мной. Ганнибал улыбнулся, словно за обеленными неопределенностями он увидел кровавое уродство воображения Уилла. — Я искал насыщения лишь в твоем теле, — произнес Ганнибал, повторяя собственные слова, сказанные много лет назад, и Уилл согласно кивнул. — Пространство фантазий может дать пристанище любым отклонениям и исследованиям без чувства вины. Как и в сновидческом мире, эмоциональные потребности могут проявляться буквально, иногда с тревожащим эффектом, — его взгляд был прикован к глазам Уилла. — Насколько буквально эта фантазия проявилась для тебя, Уилл? Я покрыл свой рот твоим вкусом, поглощал, пока не был полон тобой? — каждый вопрос обрушивался на Уилла, словно удар грома, словно Ганнибал заглянул ему в душу. Что-то в этой беззастенчивой формулировке заставило член Уилла дернуться. Он сжал губы, чтобы подавить зарождающийся в горле скулеж, но не прежде, чем успел вырваться тихий обличающий звук. И тогда глаза Ганнибала стали расплавленными. Черными, как бездонная яма, и он продолжил, безжалостно вытягивая из Уилла всю постыдную правду: — Ты засунул пальцы в себя? Растянул себя, чтобы принять меня? — Господи, Ганнибал, — Уилл уткнулся лицом в ладони, когда его член нарушил ровную линию брюк. Уилл чувствовал, как из него начинает течь, и не был уверен, сколько времени потребуется, чтобы жидкость просочилась сквозь ткань. От мысли о том, чтобы с пятном выбираться обратно из тюрьмы, после того как он испачкал сам себя благодаря одним лишь словам Ганнибала, в его животе что-то резко сжалось, и член снова запульсировал. Уилл запоздало осознал, что Ганнибал ожидает ответа. — Нет, я… я никогда не делал этого сам. — Почему бы и нет, если ты предпочитаешь, чтобы тебя брали? — и тогда Уилл громко застонал, этот звук был неудержимым, но тревожно громким в тишине маленькой комнаты для посещений. Уилл почувствовал, как жар стыда подступает к затылку, но это лишь усиливало пьянящую потребность, которую он уже едва сдерживал. Все уже вышло из-под контроля. — Это оставляет меня с чувством… пустоты, — осторожно сказал он, думая о горечи, которую испытал в ту единственную попытку. Как он негодовал на свою руку за то, что ее было и близко недостаточно. И Ганнибал, казалось, понял скрытый смысл его слов. — Ты бы хотел, чтобы я позаботился о том, чтобы ты чувствовал себя наполненным, удовлетворенным? — голос Ганнибала витал в воздухе, словно благоухающий яд. Слово «да» будто тащило из его души, но он проглотил его вместе с подавленным стоном. — Я… не могу, — поспешно выдохнул Уилл, отодвигая стул, но не поднимаясь, яростно скребя руками по лицу. — Уилл, ты желаешь, чтобы мы остановились? — легко предложил Ганнибал, но ему уже был известен ответ Уилла. Им обоим. Уилл покачал головой, опустив руки на колени, не отрывая взгляда от тусклой зеркальной поверхности стола в комнате для посещений. Когда Ганнибал заговорил снова, его голос был шелково-стальным, и Уиллу казалось, будто он распадается от него. — Хочешь порадовать меня, как когда-то? Эти слова заставили Уилла впиться ногтями в бедра, сминая брюки. — Да, — прошипел он. Ганнибал наклонил голову и оперся предплечьями на стол. — Хороший мальчик, Уилл, — тихо прошептал он, но слова яростно проникли в Уилла, посылая по позвоночнику жар, разливаясь в животе. Его бедра невольно дернулись в бесстыдной потере контроля, и Уилл сжал кулаки, чтобы не прикоснуться к себе. Он видел, что Ганнибал все это заметил, и снова чуть не застонал при мысли о том, как отстраненный взгляд Ганнибала наблюдает за ним, таким эмоционально разрушенным и отчаянно жаждущим от того, что именно Ганнибал заставляет его распадаться на части. Когда Ганнибал снова заговорил, его голос звучал надломлено, и Уиллу было приятно от знания, что он не единственный, кто теряет самообладание. — Рассказать тебе, как? — Пожалуйста, — выдохнул Уилл, даже не в силах смотреть на Ганнибала. — Уилл, ты слышал о контроле оргазма? Уилл нахмурился, хотя возбуждение нахлынуло, когда Ганнибал небрежно упомянул о сексуальных действиях, о которых Уилл никогда не слышал. Он снова покачал головой, и Ганнибал кивнул, словно ожидал этого. — Я хочу, чтобы сегодня вечером ты пошел домой и снял костюм, — и то, как он запнулся на слове «костюм» — словно одежда Уилла едва ли заслуживала этого названия — чуть не рассмешило Уилла, несмотря ни на что. — Ложись на кровать, тщательно намочи пальцы и проникни в себя. Я хочу, чтобы ты продолжал вдавливаться внутрь, пока не почувствуешь нарастающее удовольствие. Не толкайся в простату. Дразни ее. Поглаживай ее по краям, пока все твое тело не охватит потребность, — Уилл не дышал, и пока с губ Ганнибала слетали указания, фантомная жажда нарастала глубоко внутри — он практически чувствовал, как руки Ганнибала исследуют его. — Когда ты поймешь, что даже легчайшее касание доведет тебя до грани, я хочу, чтобы ты проявил сдержанность. Держи себя в руках, — и то, как он это сказал, словно Уилл был непослушной собакой, которую заставляют подчиниться, заставило Уилла извиваться на стуле. — Я хочу посмотреть, как долго ты сможешь сопротивляться ради меня, — он смотрел на Уилла изучающе, словно с искренним любопытством. — Я хочу узнать, насколько хорошим ты можешь быть. Ганнибал был явно осведомлен о власти этого слова над Уиллом. «Хороший». Так много лет жизни Уилла было посвящено попыткам достичь этого туманного идеала, и когда он слышал его, произнесенным голосом Ганнибала, у него поджимался живот. Но Ганнибал не закончил: он еще сильнее наклонился вперед, удерживая взгляд Уилла. — И когда ты дойдешь до точки, когда твой контроль вот-вот будет разорван на клочки, а разум заполнен лишь потребностью в сладком облегчении; когда каждая мышца твоего тела будет кричать о нем, а инстинкты будут молить об удовлетворении; когда ты будешь сомневаться в своей способности физически бороться с этим; когда ты практически сможешь ощутить вкус наслаждения на языке, и все, чего тебе будет хотеться, — это поймать его и погрузиться в экстаз. Я хочу, чтобы ты продолжал сопротивляться, Уилл. Вот тогда я хочу, чтобы ты показал мне, как хорошо ты можешь меня порадовать. — Ганнибал, — голос Уилла был едва слышен. Ганнибал снова выпрямился на стуле и всматривался в лицо Уилла. — Уилл, как думаешь, ты сможешь сделать это для меня? Уилл с трудом сглотнул горлом, похожим на наждачную бумагу. — Да, — выдохнул он, все еще не в силах повысить голос громче шепота. — Да, что? — настаивал Ганнибал, и Уилл знал, чего тот хочет. — Да. Я буду хорошим для тебя, — выдавил Уилл все так же тихо, но с уверенностью. Ганнибал улыбнулся, в его глазах светилось темное удовлетворение. — Хороший мальчик.

***

Оглядываясь назад, Уиллу не стоило возвращаться в офис после этого визита. Это была тщетная попытка сделать вид, что все в порядке, что он не был бесповоротно потрясен и дезориентирован. Но в итоге ему пришлось два мучительных часа терпеть, как Беверли, Джимми, а иногда даже Брайан поэтически разглагольствовали о человеке, который чуть не заставил Уилла кончить без единого прикосновения в тюремной комнате для посещений. Когда Уилл вышел из тюремных ворот, он был так отчаянно возбужден, что ему пришлось съехать с шоссе и дрочить в туалете на заправке, что, по-видимому, претендовало на звание худшего момента года. Его команда была в восторге — от Ганнибала, от перспектив дела, углубляясь в него с удвоенной энергией. Этот свежий энтузиазм был осязаемым и раздражающим. Уилл чувствовал, как он проникает под кожу, чего он не испытывал с детства. Все воздвигнутые им барьеры были разрушены к черту тем снятием слоев, которое он претерпел от Ганнибала. И каждый раз, когда они произносили имя Ганнибала, эта скользкая потребность извивалась в его животе. Уилл нашел предлог уйти пораньше. Чтобы сделать это, он подождал времени после ужина, выбрав гостевую комнату, вне поля зрения его стаи. Мысль о том, что они будут слушать, как он сам доводит себя до края, истощила всякое возбуждение. Контроль оргазма. Это был термин, который ему пришлось поискать, до белых костяшек сжимая компьютерную мышку, когда он находил в интернете низкокачественные видео с отложенным оргазмом. Порно никогда не производило на него особого впечатления, и этот раз не был исключением, но, наблюдая, как актеры театрально стонут, пока их партнер снова и снова доводит их до грани, он мог понять привлекательность этого действия в абстрактном смысле. Было волнительно представлять, как Ганнибал делает это с ним — Уилл гадал, как долго Ганнибал сможет давить на самообладание Уилла, прежде чем он сломается. Уилл скинул штаны и трусы, стянул майку через голову и бросил ее на пол. Его окутал холод комнаты, отчего кожу покалывало, и, стоя перед кроватью полностью обнаженным, он почувствовал смущение, хотя рядом никого не было. Он забрался на матрас, отмахнувшись от желания спрятаться под одеялом, и согнул колени, раздвинув ноги. Он положил телефон на прикроватный столик и установил таймер — функцию, которой прежде он пользовался только во время готовки. То, что он использовал телефон сейчас, для этой цели, каким-то образом добавляло неловкости всему происходящему. Уилл потянулся за полупустым флаконом лубриканта, стоявшим рядом с телефоном, откупорил его и щедро выдавил смазку на средний и указательный пальцы, чувствуя странный страх. Уилл не стал медлить — он приставил пальцы и без церемоний вошел внутрь, ощутив мгновенный дискомфорт: более сильный, чем он ожидал. Он слегка вытащил пальцы и снова надавил, задавая размеренный, но не слишком вдохновляющий темп. Он продолжал так пять минут, прежде чем, глядя на свой все еще вялый член, вынужден был признать, что это действие ни в малейшей степени не возбуждает. А без удовольствия ничто не могло отвлечь от напряжения, нарастающего в запястье, вывернутом под неловким углом, от пота, выступившего на шее из-за дискомфорта проникновения. Со смутным ощущением паники он попытался проникнуть глубже, но это лишь обострило тупую боль. Мужчины, которые делали это с Уиллом после Ганнибала, никогда не отличались особой искусностью, и, по-видимому, за эти годы он кое-что перенял от них. Он чувствовал себя неуклюжим и с толстыми пальцами, сам процесс был столь же сексуально возбуждающим, как осмотр простаты в освещенной флуоресцентными лампами смотровой. Его разочарование начинало делать его беспечным и жестоким по отношению к себе, когда он набирал скорость, вбивая палец в горячую нежность, не давая себе времени приспособиться. А затем его запястье обхватила рука, заставляя замереть. — Я совершенно уверен, что имел в виду не это. Уилл поднял веки и увидел знакомые глаза Ганнибала, мягко осуждающие, но явно обеспокоенные. Ганнибал в его сознании снова изменился, едва заметно, но явственно. В его взгляде было больше выразительности, и были крошечные изменения в том, как изгибаются губы, когда он произносит слова, как улыбка застыла на его лице, появились едва заметные морщинки, неуловимые на фотографиях, но которые Уилл мгновенно запомнил с того самого первого визита. Уилл прерывисто выдохнул, и когда он заговорил, это прозвучало как признание: — Я не уверен, что гожусь для этого — чем бы оно ни было, — с горечью допустил Уилл, откидывая голову на подушку и пытаясь восстановить дыхание. — Что, по-твоему, будет значить, если я не смогу сделать то, что ты просил или хотел? — риторически спросил Уилл, просто чтобы выплеснуть свой страх наружу, не ожидая ответа. На лице Ганнибала было бесстрастное выражение, когда он ответил: — Уилл, чего, по-твоему, я от тебя хочу? Уилл на мгновение задумался. — Ты хочешь, чтобы я прошел эту… проверку. — Что же я проверяю? — Мое послушание, — пробормотал Уилл. Ганнибал едва заметно улыбнулся. — Где послушание — синоним уступчивости? Подчинение букве, но не духу закона? Ты думаешь, я хочу, чтобы ты стиснул зубы на целый час, проникая в себя пальцами, пока в конце концов твое тело силой не будет доведено до края, и ты кончил с накатывающей волной недовольства? Уиллу не нужно было отвечать. Они оба знали, что это крайне далеко от сути. Тогда Ганнибал улыбнулся — мягко и снисходительно. — Чего я хочу от тебя, Уилл? Что я проверяю? Уилл высказал новое предположение, с трудом подбирая верные слова: — Мою готовность уступить контроль. Ганнибал снова мягко покачал головой, нежно поцеловав Уилла в лоб так, как настоящий Ганнибал никогда не делал и, вероятно, никогда не сделает. — Не твою готовность уступить контроль — неохотно, как ты делал всю свою жизнь. Я хочу проверить твое желание сделать это. И твою готовность позволить себе принять это желание. Эффект этих слов распространился по всему телу Уилла, каждое прикосновение к его коже ощущалось электрическим. Ганнибал рокочущим голосом продолжил: — Меня интересует не само действие, а то, что оно собой представляет. Уилл, ты желаешь позволить мне направлять твое удовольствие, зная, как это меня порадует? Уиллу не нужно было озвучивать это, чтобы Ганнибал понял, насколько глубоко проникла эта конкретная потребность, насколько сложна и укреплена ее корневая структура, которую невозможно вырезать или распутать. — Ты доверяешь мне настолько, чтобы позволить себе наслаждаться этим? — он почувствовал, как пальцы Ганнибала скользят по его вспотевшему лбу. — Уилл, ты можешь отпустить себя? Уилл застонал, когда его пальцы дрогнули внутри. Он отгородился от воспоминаний о ставших привычных за эти годы неуклюжих и лапающих движениях и вернулся мыслями к прикосновениям Ганнибала, к тому, как тот зажигал Уилла изнутри, пока тот не превратился в умоляющий беспорядок. Уилл надавил глубже, но был нежен с собой, сгибая пальцы, пока не нашел то самое место, позволив удовольствию пронзить его, словно электрический ток. Он открыл глаза и увидел, что Ганнибал наблюдает за ним с легкой улыбкой на губах. Уилл фыркнул, начав дразнить края простаты, его член теперь начал твердеть, на кончике появилась капелька влаги. — Собираешься внести свой вклад? — хриплым голосом шутливо спросил он. Улыбка Ганнибала стала шире. — Как говорится, я просто наслаждаюсь видом. Уилл ухмыльнулся и начал целеустремленно надавливать на точку, пока его член окончательно не затвердел и не начал истекать предэякулятом. Он сглотнул, почувствовав искры, возвещавшие о приближении пика, но не остановился, продолжая надавливать до тех пор, пока каждое прикосновение не стало угрожать его толкнуть его за край. Он безрассудно продолжал щекотать края точки, не желая останавливаться, и скулил от стающего невыносимым удовольствия. Его прервал голос Ганнибала: — Уилл, я рад, что ты теперь взялся за дело, но призываю тебя не забывать о цели этого упражнения. Глаза Уилла открылись и взгляд метнулся к фантазии, все еще сидящей на краю кровати. На лице Ганнибала не было ни осуждения, ни беспокойства, он предоставлял выбор исключительно Уиллу. Подчиниться или нет. Отказаться от контроля или нет. Порадовать его или разочаровать. И эта последняя мысль заставила руку Уилла замереть, осторожно вытащить пальцы и прижать ладонь к кровати. Он дал своему телу время спуститься с пика, сглатывая слюну, которая начала скапливаться во рту по мере приближения к краю, заставляя сердцебиение и дыхание вернуться под контроль, делая размеренные глубокие вдохи. Он подождал целую минуту, прежде чем снова надавить, и обнаружил, что ощущение притупилось, но все еще интенсивнее, чем было при первом прикосновении. За следующие полтора часа Уилл многому научился в вопросе контроля оргазма. Насколько больше времени требовалось, чтобы заставить себя спуститься с пика после каждого последующего сеанса, насколько короче становился каждый сеанс, поскольку тело с каждым разом все быстрее подталкивало его к грани. К этому моменту одеяло пропиталось потом и предэякулятом, член был почти фиолетового цвета, яйца поджались и были мучительно чувствительны, но Уилл все еще сдерживался. Теперь он непрерывно издавал звуки — постоянный поток скуления, стонов и хриплого хныканья. Уилл узнал момент, когда наконец достиг описанной Ганнибалом точки. Перерывы больше не работали, ждал ли он пять минут или десять, его тело было слишком возбуждено, чтобы успокоиться. Каждый участок его кожи ощущался как эрогенная зона: предплечья, лицо, сами пальцы. Он дразняще провел руками по всему этому, смакуя, как это вызывало у него дрожь, как это заставляло его член безрезультатно пульсировать. В его голове не осталось ничего разумного. Лишь потребность и инстинкт. И, к счастью, потребность подчиняться, инстинкт угодить преодолели желание разрядки, но теперь уже начинали ощущаться на равных. Уилл держал пальцы внутри себя, уже едва ли нуждаясь в каком-либо движении, чтобы довести себя до края, когда забеспокоился, что все испортил. Три его пальца, погруженные по костяшки, лежали на простате. За последний час он достаточно хорошо изучил свое тело, чтобы понимать, что все большее будет игрой с огнем. Пот стекал по вискам, скапливаясь в углублении ключицы, и одна из влажных дорожек щекотала так, что гиперчувствительное тело Уилла содрогнулось, а пальцы невольно задергались. И мгновенно эта измученная точка внутри Уилла вспыхнула — он почувствовал, как оргазм не просто угрожает, но уже наступает. Паника заставила его грубо выдернуть руку и, сжав член, словно в тисках, засунуть кулак в рот и сильно прикусить. Он заставил свои бедра, которые начали подергиваться в предвкушении разрядки, успокоиться, вжимая их в одеяло. Уилл чувствовал себя натянутым, как тетива лука, проверяя, сможет ли он физически вытянуть себя из уже начавшегося скольжения за грань. Но, к счастью, спустя несколько секунд он почувствовал, как экстатическая волна начала идти на убыль. Он зашел так далеко, что чуть не прослезился от облегчения. Он сделал несколько успокаивающих, прерывистых вдохов, позволяя своему телу мучительно медленно спускаться с пика, совершенно не двигаясь, чтобы снова не сорваться. Ему потребовалось пять минут, чтобы в достаточной степени вернуть контроль и позволить своим напряженным мышцам расслабиться. И все же мысль о том, чтобы снова прикоснуться к себе и не кончить за считанные секунды, казалась невозможной. Он как раз гадал, не лучше ли просто подняться и уйти неудовлетворенным, как вдруг почувствовал на своем боку руку Ганнибала. — Бля-я-ядь, пожалуйста, не прикасайся ко мне, — его голос был пронзительным и отчаянным, грубым от почти двух часов стонов. — Я кончу, — вскрикнул он. — Тогда кончай, Уилл. Ты все очень хорошо сделал для меня, — и, даже зная, что это лишь в его разуме, в ответ Уилл застонал и бесполезно дернул бедрами. — Пожалуйста, открой глаза и посмотри на меня, — голос был точно таким же, как у Ганнибала в их последнюю встречу. Спокойный, но ему невозможно было отказать. Уилл заставил себя открыть глаза, сморгнув влагу, скопившуюся в уголках после того, как он большую часть прошедшего часа держал их закрытыми. — Уилл, кончи для меня. Уилл заскулил, снова толкнувшись пальцами в себя, теперь уже глубоко и беспечно, преследуя оргазм. Он дико двигал бедрами и наконец взял в руку свой ноющий член. — Пожалуйста, Ганнибал, пожалуйста, скажи мне, пожалуйста, — бездумно бормотал он. Уилл понятия не имел, о чем умоляет, но Ганнибал знал. Он не прикоснулся к Уиллу, но наклонился ближе. Уилл знал, что это невозможно, но он настолько потерялся в происходящем, что почти чувствовал дыхание, щекочущее его ухо. — Уилл, ты был очень хорошим мальчиком. Оргазм Уилла обрушился на него, словно чертов товарный поезд. Он не мог разобрать, какие звуки издает, но когда снова обрел слух, то они были безумными — нечто среднее между тяжелыми вздохами и воем. Грудь была вся в сперме, а каждый участок тела потным. Вход болел, был измучен и растянут за пределы того, что он когда-либо испытывал в прошлом. Он рассеянно смотрел в окно, отмечая, что небо, которое еще цеплялось за последние остатки голубизны, когда он начал, теперь было черным как смоль, если не считать каскада звезд и почти полной луны. Уилл взял телефон и выключил таймер — девяносто шесть минут. Уилл искал в себе сожаление, тревогу, чувство вины — те чувства, которые почти всегда мучили его после того, как он позволял себе удовольствие представить Ганнибала, — но на этот раз их не было. Единственное, что он чувствовал, — это предвкушение их следующей встречи. Уставившись в потолок, он позволил себе поддаться желанию улыбнуться.

***

Он не ожидал, что на следующий день в его кабинет войдет Алана Блум. Она была, как и всегда, прекрасна в синем пальто и платье с запахом, ее волосы мягкими волнами спадали вокруг лица. Джимми и Брайан оба засияли, увидев ее — трудно было не засиять в ее присутствии. Всякий раз, когда Уилл видел Алану — в суде, в ее кабинете в Джорджтауне или в один памятный случай, когда она приехала навестить его в его доме в Вулф Трап, — на ее губах была улыбка. Не из наигранной дружелюбности или из чувства долга, а умная, понимающая, которая достигала ее глаз и создавала Уиллу ощущение, будто он в курсе шутки, которую они никогда не обсуждали. И эта улыбка обладала способностью непринужденно превращаться во что-то теплое и сочувственное, если их разговор приводил к этому. Алана была тем, кто, как и Бев, прокладывал себе путь сквозь барьеры Уилла без его ведома, непоколебимые его периодическими мизантропией и ворчливостью. Сегодня улыбки не было, и это сразу же насторожило Уилла. На самом деле, она выглядела испуганной, бледной, как простыня, и потрясенной. Брайан и Джимми тоже уловили разницу, и их улыбки почти сразу же исчезли. Уилл разрывался между тревогой и заблаговременной неловкостью при мысли о том, что ему придется разговаривать с единственным человеком, о котором он когда-либо фантазировал, в то время как он все еще чувствовал себя раскрытым и чувствительным после вчерашних действий. Войдя в комнату, она нашла Уилла взглядом и целеустремленно остановилась на нем, но выражение ее лица дрогнуло, когда она присмотрелась к нему — ее брови на мгновение удивленно поднялись, когда она окинула его явно одобрительным взглядом. Уиллу потребовалась секунда, чтобы вспомнить, что он решил начать носить свой лучший костюм и даже заказал у портного еще несколько из других тканей. Она подошла к нему с озадаченной улыбкой на губах. — Уилл, красивый костюм. — Правда же? — бросил Джимми с другого конца комнаты, и привычная теплая улыбка Аланы на секунду озарила ее лицо, прежде чем выражение снова омрачилось. На ее лице отражалась какая-то неотложная решимость, которой Уилл никогда прежде не видел, когда она сказала: — Мне нужно поговорить с тобой о Мейсоне Верджере. И Ганнибале Лектере. Это было не последнее, чего он ожидал от нее, но около того. К счастью, Уиллу удалось подавить румянец, угрожавший вспыхнуть на его щеках при упоминании Ганнибала. Он отвлекся от искры жара в животе, взглянув через ее плечо на Джимми и Брайана, которые выглядели такими же растерянными, как ощущал себя и сам Уилл. Они к тому же явно готовились подслушать, поэтому Уилл стянул куртку со спинки стула. — Хочешь прогуляться? — предложил он, многозначительно склонив голову в сторону Брайана. Тот сердито нахмурился, когда Алана последовала за Уиллом из кабинета. Они выбрали парк неподалеку и устроились на уединенной скамейке, мимо которой лишь изредка проносились бегуны. Пока они шли, повисла напряженная тишина, какой между ними никогда прежде не было, и Уилл все еще недоумевал, что сказать, когда они сели — в его голове крутилось множество разных теорий. А затем Алана нарушила тишину — словно прорвало плотину. — Уилл, Ганнибал невиновен, — ее голос звучал так отчаянно и искренне, что Уилл сперва не был уверен, как реагировать. В итоге он ограничился автоматическим ответом, который давал на любые замечания о виновности его клиентов: — Алана, ты же знаешь меня это не волнует — меня волнует лишь то, что сможет доказать сторона обвинения. — На этот раз тебя это должно волновать, — почти крикнула она, и это было так не похоже на нее, что рот Уилла захлопнулся. Алана всегда была бездонным источником спокойного понимания. Ее невозможно было выбить из колеи, она встречала лицом к лицу худших из людей, которых только могло предложить человечество, с легкой уверенностью и безграничной способностью к состраданию, которая покоряла даже самых сварливых клиентов Уилла. Она никогда не кричала. Уилл никогда не видел ее настолько расстроенной, чтобы нарушить самообладание, и от ее настолько потрясенного вида в голове Уилла зазвонил тревожный звоночек. Спустя мгновение Алана взяла себя в руки, сжимая переносицу: — Уилл, мне жаль. Я вела шумные споры в своей голове практически со всеми, кто вовлечен в этот фарс, поэтому заранее прошу прощения, если что-то из этого всплывет во время разговора. Ты первый, на кого у меня появилась возможность выплеснуть все это, но я постараюсь больше не допускать дружественного огня, — она самоуничижительно улыбнулась, и в обычной ситуации Уилл также ответил бы ей улыбкой, но его нервы были слишком напряжены, чтобы у него получилось. Ее улыбка наконец померкла, а взгляд стал отстраненным, когда она уставилась в парк. — У меня такое чувство, будто я последние две недели бродила по кошмару. И Ганнибал, должно быть, чувствует… боже, представить не могу, — ее глаза закрылись, она поморщилась, прежде чем снова взглянула на Уилла. — Как он? Мысли Уилла кружились, не в состоянии проанализировать ее слова. Он сделал глубокий успокаивающий вдох. — Почему бы тебе не начать с самого начала? Ты знаешь доктора Лектера? Алана вздохнула. — Я знаю их обоих. Мы с Ганнибалом вместе учились в Хопкинсе, но всегда казалось, будто он как минимум лет на десять старше меня. У него есть такой способ заставить тебя чувствовать себя теребящим волосы глупым ребенком, когда ты находишься с ним в одной комнате. Не знаю, заметил ли ты это уже, — она снова криво улыбнулась Уиллу, но тот не ответил, поскольку изо всех сил старался сохранить совершенно бесстрастное выражение лица. — Но по какой-то причине он что-то во мне увидел и приложил усилия. И он был моим другом много лет. Уилл, он совершенно блистательный. И один из лучших людей, которых я знаю. Уилл снова помедлил, пытаясь заглушить рев в ушах, чтобы ответить. — Я не знал, что вы состояли в отношениях, — сказал Уилл, осторожно прощупывая почву. А Алана никогда в жизни не упускала ни единого подтекста. — Наши отношения не такие. Ну… — все тело Уилла напряглось в ожидании, когда она закончит эту мысль. — Бывали моменты, когда я бы обдумала это. Я это действительно обдумывала. Но он, честно говоря, в определенной степени мерзавец, — усмехнулась она, ухмыляясь Уиллу. Уилл изо всех сил старался тонко улыбнуться в ответ, хотя сердце его бешено колотилось, а в животе, при мысли о том, как Алана обдумывает это, извивалось что-то горячее и тошнотворное. Но спустя секунду ее лицо снова посерьезнело. — Ганнибал — не единственная причина, по которой я здесь. Дело в Мейсоне. Я какое-то время была его психиатром, — и мрачное, смутно болезненное выражение ее лица сказало Уиллу все, что ему нужно было знать о том, как все это прошло для нее. — Полагаю, доктор Лектер не был осведомлен, что ты консультируешь брата его пациентки? Она с горечью фыркнула. — Шутишь? Мейсон Верджер заключил со мной строжайшее соглашение о неразглашении. Или это были его родители. Он делал это только для того, чтобы их успокоить, и я почти уверена, что в какой-то момент он просто решил, что может развлечься. Напугать меня или вызвать такое отвращение, чтобы сломить мой стоицизм. Уилл обдумал ее слова. — И у него получилось? Алана опустила голову. — Я приходила домой после сеансов с ним и чувствовала себя такой грязной, что не могла отмыться. В нем была какая-то гниль, которая проникала во всех, кто находился на его орбите. В конце концов я уволилась, когда осознала, что больше так не могу, — она повернулась к Уиллу. — Показать Мейсону Верджеру какую-либо слабость было равно приглашению к эксплуатации и жестокости. Он был… чудовищным человеком. Уилл уже знал достаточно, чтобы быть в этом уверенным, но не мог удержаться расспросов, прощупывая, пытаясь определить характер ее связи с Ганнибалом: — А улики говорят, что твой друг перерезал ему горло. Ее сердитый взгляд в ответ был мгновенным и уничтожающим. — Если я что-то и знаю с абсолютной уверенностью, так это то, что Ганнибал сделал лишь то, что было необходимо для выживания. Ты его не знаешь, Уилл. Он не способен хладнокровно причинить кому-то вред. Услышать, как Алана настолько не попала в цель, было подобно солнцу, пробившемуся сквозь плотную завесу облаков. Это было лучшее чувство, которое Уилл когда-либо испытывал по поводу шансов Потрошителя остаться на свободе. Если Ганнибал мог спрятаться на виду у той, которая считала его близким другом, чья работа заключалась в том, чтобы знать убийц лучше, чем они сами, то маскировка Ганнибала была триумфальной. Молчание между ними еще не стало неловким, но Уилл знал, что пришла его очередь говорить. — Если ты связана соглашением о неразглашении, как именно, по-твоему, ты можешь ему помочь? Алана откинулась на спинку скамьи, не встречаясь взглядом с Уиллом. — Правила могут быть размыты теперь, когда Мейсон мертв. — Алана, ты же знаешь, что это так не работает. Она посмотрела на него. — Я знаю, что это не лучший мой юридический ход, но они не смогут заставить меня молчать. Они смогут только реагировать. Как только мои показания будут обнародованы, они не смогут ничего поделать. Готовность Аланы броситься в пламя ради Ганнибала и все, что свидетельствовало о том, как много они значили друг для друга, заставили Уилла почувствовать к ней большее отчуждение, чем он когда-либо мог представить. Он не смог прикусить язык: — Нет, зато они могут тебя обанкротить. Отозвать лицензию, чтобы ты больше никогда не работала. Не будь настолько чертовски оптимистично настроенной. Взгляд Аланы стал таким жестким, какой Уилл видел всего насколько раз. Именно благодаря этому взгляду Уилл осознал свое влечение к ней. Он до сих пор помнил, как впервые увидел, как нежность сменилась чем-то яростным и непоколебимым. — Я не наивна, Уилл. Но я не буду стоять в стороне и позволять Мейсону уничтожить Ганнибала, когда я могла бы ему помочь. Я делаю единственный выбор, с которым смогу жить, — ее глаза были небесно-голубыми и блестели от эмоций, словно солнце, отражающееся в океане. Уилл чувствовал тягу мышечной памяти: как две недели назад он бы поддался соблазну заправить одну из мягких прядей ей за ухо, как даже от этого легкого прикосновения у него разгорелся бы жар в животе; как его взгляд задержался бы на ее лице, опускаясь к розовым губам, и как ее взгляд сделал бы нечто подобное. Сейчас он не был уверен в своих чувствах, но мысль о том, как он будет наблюдать за ней и Ганнибалом — как они обмениваются улыбками и непринужденно прикасаются друг к другу, — оставляла Уилла опустошенным. Ему потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы напомнить себе, что речь сейчас не об Алане. Он прочистил горло, чувствуя первые уколы вины. — Я взгляну на соглашение о неразглашении, посмотрю, есть ли там возможность для различной интерпретации. Улыбка Аланы стала чуть ярче, и она кивнула. Некоторое время они сидели молча — чувство вины Уилла извивалось, пока он пытался придумать, как сформулировать извинение, но Алана заговорила первой: — Уилл, я так рада была узнать, что он нанял тебя. Уилл почувствовал, как его щеки в ответ опалило жаром. — Ты не удивилась, что он не выбрал какого-то скользкого засранца в костюме? Она рассмеялась, слегка закатив глаза, а затем улыбнулась ему. — Ганнибал не такой уж сноб, как считают многие. Он знает, что ему нравится, и предпочитает лучшее, — она одарила Уилла теплым, оценивающим взглядом. — Меня совсем не удивляет, что он выбрал тебя, как только узнал о твоем существовании. Уилл, ты лучший адвокат, которого я когда-либо видела. Ты — тот, кого я бы сама выбрала, — ее улыбка превратилась в ухмылку. — И дело не только в том, что ты, возможно, один из немногих приличных адвокатов, которых я могу себе позволить. Уилл невольно усмехнулся, чувствуя, как вина теперь сжимает его грудь. — Спасибо, — хмыкнул он, бросив взгляд на Алану, прежде чем перевести его на свои руки. Но выражение лица Аланы стало озорным: — Но сегодня ты выглядишь как скользкий засранец в костюме. Что за обновление гардероба? Уилл неловко поерзал. — Мой второй костюм был в химчистке. Улыбка Аланы ясно дала понять, что она не купилась на это, но она не развивала эту тему. — Ну, ты очень хорошо выглядишь. Тебе стоит носить этот чаще. Ты выглядишь увереннее, чем когда-либо, когда я тебя видела вне суда, — закончила она, и выражение ее лица было задумчивым. Пожав плечами, Уилл встретился с ней взглядом. — Возможно, так я и сделаю.

***

Уилл прибыл в тюрьму ровно в семь утра — к началу часов посещений адвокатов — и до этого двадцать минут просидел на парковке. Его сон был беспокойным, предвкушение нарастало с каждым часом, пока он не сдался около пяти утра. Он шагал по тюрьме в том же костюме, что и был накануне, но мучился с выбором рубашки и галстука дольше, чем готов был признать. Взгляд Ганнибала, словно ласка, пробежал по телу Уилла, как только тот вошел в комнату для посещений, оглядев костюм от лацканов до подола. Когда его глаза наконец посмотрели на Уилла, тот ожидал увидеть в них вопрос, но там ничего не было — словно Ганнибал уже понял, почему Уилл решил нарядиться для него. — Итальянский крой тебе к лицу, Уилл. Уилл заставил себя не реагировать на эту отсылку. — Мой обычный костюм был в химчистке, — без особой надобности сказал Уилл. И, как и в случае с Аланой, Уиллу показалось, что Ганнибал потворствует ему, когда тот лишь любезно улыбнулся в ответ. — Сегодня только ты, Уилл? — спросил Ганнибал с открытым, приветливым и тревожно нормальным выражением лица. Уилл почувствовал себя сбитым с толку, не уверенный, как продолжить разговор. — Только я, — неловко подтвердил он, опускаясь на стул для посетителей и вертя в руке ручку. — Ко мне в офис приходила доктор Блум, — добавил Уилл, просто чтобы что-то сказать, зная, что рано или поздно им придется об этом поговорить. Но он внимательно наблюдал за реакцией Ганнибала. Брови Ганнибала на мгновение удивленно приподнялись, но в его голосе слышалось тепло близкого знакомства, когда он спросил: — К тебе приходила Алана? — Да, — подтвердил Уилл, — оказывается, она какое-то время была психотерапевтом Мейсона. Мир тесен, — и по пустому выражению лица Ганнибала Уилл понял, что тот действительно об этом не знал и теперь быстро пытался учесть эту новую информацию, чтобы вычленить все возможные последствия. В конце концов, его лицо стало задумчивым. — Если это правда, то я уверен, что она связана особенно суровым соглашением о неразглашении. — Она подписала соглашение о неразглашении, да. Ганнибал помолчал, обдумывая это. — И она все же готова рискнуть карьерой, чтобы высказаться от моего имени? — спросил он, и его голос смягчился от удивления. Он был раздражен. — Похоже, она готова многое сделать ради тебя, — бросил Уилл, и горечь в его интонации была безошибочной. И, как и ожидалось, глаза Ганнибала прояснились, когда он заметил недовольство Уилла. — Алана уже давно мой хороший друг, — объяснил он излишне небрежным голосом. — Она сказала, что вы вместе проходили обучение в Хопкинсе. Похоже, она многому у тебя научилась, — Уилл не смог скрыть раздражения, особенно от Ганнибала, поэтому даже не стал пытаться. А Ганнибал, в свою очередь, почти не пытался приглушить свой восторг, когда ответил: — Я научился у нее настолько же многому, насколько и она у меня, — Уилл стиснул зубы, услышав эту банальность. А затем ему в голову пришла мысль. — Я принимаю ее предложение дать показания, если только у тебя нет возражений. По моему опыту, присяжные ее обожают. Взгляд Ганнибала метнулся к Уиллу — подобно коту, вцепившемуся в промчавшуюся мимо мышь. Уилл видел, как тот размышляет, просчитывает, и за этим любопытством скрывалось что-то острое, насыщенное угрозой. Уилл сдержал улыбку, когда в голове промелькнула фраза «отплата — это честно». Уилл мимолетно попытался представить реакцию Ганнибала, если он расскажет, насколько близок он был к тому, чтобы пригласить Алану выпить кофе месяц назад. — Я не был осведомлен, что вы знакомы, — осторожно произнес Ганнибал, и Уилл подумал о варианте сделать вид, что не понял подтекст, скрытый в этих словах. Заставить его задать вопрос напрямую. Ганнибал это заслужил. — Мы периодически работаем вместе. — Понимаю, — лицо Ганнибала было излишне нейтральным, не позволяющим проскользнуть ни намеку на его истинную реакцию, но Уилл все же почти видел, как он отмечает это открытие для дальнейшего изучения. Уилл решил прервать планы Ганнибала, сменив тему: — Сторона обвинения вовлекает Фредерика Чилтона, чтобы опровергнуть наш психологический профиль, — Уилл наклонился, чтобы порыться в портфеле и вытащить из папки отчет. Когда прокурор прислал его, Уилл бегло просмотрел документы, и даже неспециалисту они показались неубедительными и непродуманными. Но когда Уилл снова взглянул на Ганнибала, тот выглядел более позабавленным, чем Уилл когда-либо видел. Уиллу показалось, что тот сдерживает смех, когда спрашивает: — Неужели? — Согласно его отчету, — Уилл положил бумаги на стол и подвинул Ганнибалу, который взял их незамедлительно, и его улыбка стала шире, когда он начал читать, — он собирается сообщить присяжным, что ты соответствуешь профилю скрытого психопата. Что ты по природе своей склонен к насилию и десятилетиями подавлял его с разной степенью успеха. Именно это репрессивное существование, согласно доктору Чилтону, и является причиной жестокости, которую ты проявил по отношению Мейсону. Теперь Ганнибал уже действительно ухмылялся, переворачивая страницы, и даже изредка посмеиваясь. — Он просил разрешения провести полное психологическое клиническое исследование? — и, по какой бы то ни было причине, Ганнибал выглядел обрадованным этой перспективой. Уилл изучающе посмотрел на него. — Нет. Он утверждает, что достаточно хорошо знаком с тобой, чтобы в этом не было нужды. Ты, кажется, не удивлен. Ганнибал оторвал взгляд от отчета и ухмыльнулся. — Это вполне соответствует тому, что я знаю о Фредерике — что он ухватился за эту возможность, и его выводы идеально отражают его способности как психиатра. С нетерпением жду его проницательных суждений с места дачи свидетельских показаний, — глаза Ганнибала сияли от смеха, когда он снова перевернул страницу. Уилл поймал себя на том, что улыбается в ответ на легкомысленность Ганнибала, но все же продолжал настаивать: — Тебя не беспокоит, что твой коллега работает против тебя? Ганнибал снова поднял взгляд, и Уилл был уверен, что если бы тот не счел это невыразимо недостойным, он бы фыркнул. — Рекомендую тебе поговорить о Фредерике Чилтоне с другими специалистами в нашей области. Это может быть полезным для изучения во время перекрестного допроса. Уилл щелкнул кнопкой ручки и потянул к себе блокнот. — С кого начать? Закончив читать, Ганнибал быстро перечислил несколько имен, закрывая отчет, и с выдохом, похожим на довольный, подталкивая его Уиллу. Уилл тихо рассмеялся, убирая отчет обратно в портфель, но когда он поднял голову, чтобы спросить о назначении времени встречи с Беделией, Ганнибал с тревожной интенсивностью смотрел на руку Уилла, и всякое веселье испарилось, словно его и не было. Уилл взглянул на пальцы правой руки и увидел едва заметные следы зубов там, где он с силой впился зубами в кулак, чтобы не кончить слишком рано. Глаза Ганнибала были прикованы к этому месту на неуютно долгое мгновение, но когда он наконец оторвался, далеко его взгляд не переместился. Он внимательно изучал лицо Уилла, его тело, выискивая оставшиеся признаки сделанного им. Его ноздри трепетали, и Уилл на мгновение задумался, может ли Ганнибал все же учуять запахи спермы и пота, несмотря на то что Уилл принял душ. Эта мысль погрузила Уилла в то состояние затуманенного наслаждения, которое, похоже, всегда было связано с Ганнибалом. Уилл почувствовал, как его сердцебиение начало учащаться, и внезапно остро осознал собственное неровное дыхание, как громко и часто он сглатывает. Уилл понятия не имел, как Ганнибал поведет последующий разговор, и в кои-то веки не пытался предсказать его действия. Но слова Ганнибала, когда он наконец заговорил, были сокрушительными: — Уилл, ты был хорошим для меня? Глаза Уилла закрылись, вызванная этим вопросом волна возбуждения была ошеломляющей. В горле пересохло и голос был хриплым, когда он попытался ответить: — Да. Когда он наконец заставил себя посмотреть Ганнибалу в глаза, в ответ на него взглянуло нечто ужасающе собственническое, почти первобытное. — Ты знаешь, сколько ты продержался? Уилл задохнулся от этих слов — произнести это вслух по какой-то причине казалось ему гораздо более унизительным, чем сам процесс, но взгляд Ганнибала был непреклонным. — Примерно девяносто шесть минут, — пробормотал Уилл. Пронзительный взгляд Ганнибала стал пустым, и Уилл знал, что он представляет себе Уилла: обнаженного и потного, подающегося на скользкие пальцы. — Мое самое большое сожаление от того, что я оказался здесь в ловушке, заключается в том, что меня лишили возможности увидеть тебя в мучениях этого процесса. Потерянный в удовольствии — Уилл, ты издаешь самые изысканные звуки, — Ганнибал произносил грязные речи прозаичным тоном, каким люди объясняют дорогу. От этого Уиллу казалось, что он сходит с ума. Он не замечал, как становится тверже, но, опустив взгляд, увидел, что член болезненно упирается в шов костюма. Он невольно прижал к нему основание ладони. Ганнибал слегка улыбнулся, словно был доволен этим зрелищем, но не прервал свой доводящий до безумия монолог: — Я практически вижу, как ты напрягаешься, преодолевая все инстинкты своего тела, изо всех сил стараясь быть хорошим. Сколько раз тебе приходилось удерживать себя от завершения? И Уилл не ожидал этого вопроса. Он собрал воедино кусочки своего разума, надеясь сформулировать какой-либо связный ответ. — Сбился со счету, — наконец прохрипел он. Ганнибал, казалось, смаковал вид Уилла и звучание его голоса, скользя по нему взглядом, словно неуклюжие признания Уилла заслуживали отдельного крыла в его дворце памяти. — Каково это было, когда ты наконец позволил себе кончить? — спросил Ганнибал. Уилл вспомнил то исключительное мгновение экстаза. Как отложенное удовольствие переплеталось с пьянящей радостью послушания, поднимая Уилла на такой уровень наслаждения и мучительного удовлетворения, о существовании которого он и не подозревал. — Это было лучшее, что я когда-либо испытывал, — честно ответил он, подавляя укол смущения. Но когда он увидел молчаливое удовольствие и гордость Ганнибала, то, как жарко и собственнически он оглядел тело Уилла, словно утверждая свои права одним лишь взглядом — стыд поблек. — Уилл, я очень доволен тобой. Глаза Уилла закрылись, когда его охватило знакомое блаженство. Но звук распахнувшейся металлической двери в пятидесяти ярдах от них вернул Уилла на землю, над которой он только что парил. Его охватило чувство застенчивости, холодное и внезапное, и Уилл обнаружил, что оно вызвало неожиданный укол негодования, когда его взгляд метнулся к Ганнибалу. — А что делал ты, пока я занимался именно тем, о чем ты просил? Между ними повисло полное неловкости молчание, пока тихий голос Ганнибала не нарушил его: — Я не остался безучастным, если ты воображаешь именно это. Я провел вечер, представляя себя сидящим рядом с тобой и наблюдающим. Уилл сглотнул, сбитый с толку непринужденной откровенностью Ганнибала. — Ганнибал, что ты видел, когда кончал — если кончал? — спросил Уилл с целью шокировать. Но если он ожидал смущения, то был разочарован. Ганнибал легко, не дрогнув, встретил его взгляд: — Всегда тебя, Уилл. Я кончал с твоим именем на языке. Возможно, я воспользуюсь тем, что ты мне рассказал, чтобы повторить этот опыт сегодня вечером. Уилл застонал и закрыл лицо руками, завидуя полному отсутствию стыда у Ганнибала. Член Уилла болезненно напрягся под тканью костюма, и сквозь туман прорвался вопрос, сердце бешено колотилось, когда он его озвучил: — А что мне делать сегодня вечером? Это мгновенно подействовало на Ганнибала. Не то чтобы он именно улыбался прежде, но теперь на его лице не осталось и следа веселья. Его взгляд метался по лицу Уилла, словно он не позволял себе поверить в то, что видит. Уилл осознал, что Ганнибал не ожидал, что тот захочет большего, что эта динамика их отношений продолжится после той единственной демонстрации. Уилл встретил и удержал блуждающий взгляд Ганнибала, давая ему увидеть, насколько Уилл уверен этом решении. И в итоге именно Ганнибал наконец разорвал зрительный контакт, переведя взгляд на стол, не совсем в растерянности, но настолько близкий к этому, насколько Уилл когда-либо видел. Уилл наблюдал, как его грудь поднимается и опускается в тщательно выверенном ритме, и почувствовал абсурдное желание прижаться к этой груди, позволить убаюкать себя этими движениями и сильным биением сердца под ней. От этой мысли его отвлек взгляд Ганнибала, снова устремленный на него — жар и потребность пока сдерживались, но все же были видны на поверхности. — Сегодня вечером я хочу, чтобы ты пошел домой, приготовил себе ужин из свежих продуктов и не спеша наслаждался им. Затем я хочу, чтобы ты сделал все, что поможет тебе расслабиться, но без выпивки. Уилл озадачено поерзал, и слабое возбуждение, которое все еще тлело, при этих словах сошло на нет. — И это все? Ганнибал наклонил голову. Не совсем улыбка вернулась. — Уилл, когда я захочу от тебя большего, я дам тебе знать. И от этого обещания в животе у Уилла снова появился жар, а по телу побежали мурашки. Он кивнул — немного слишком нетерпеливо — и через мгновение поднялся, чтобы уйти. — Я… я вернусь через несколько дней, — и поморщился, услышав неуверенность в своем голосе. Но Ганнибал лишь безмятежно улыбнулся в ответ. — Спокойного тебе вечера, Уилл. И, как ни странно, так и было. Уилл запек на гриле форель, замороженную несколько недель назад, и подал ее с жареными овощами. Он поел на крыльце, пока его собаки бродили и играли в траве, мягко улыбаясь их шалостям, пока рыба таяла у него на языке. Он закончил вечер на улице, наслаждаясь неподвижной тишиной и лунным сиянием, не забывая при этом свою привычную порцию виски. Для Уилла это было самое близкое состояние обретения того неуловимого спокойствия, которого он жаждал — без того, чтобы кто-то сперва разобрал его на части. Когда он отправился в офис на следующее утро, он ощущал больший прилив энергии, чем мог вспомнить, чтобы когда-либо чувствовал, и он не думал, что это лишь потому, что он проспал восемь часов — что было само по себе беспрецедентным достижением. Пока Бев и Брайан внимательно изучали заключения медицинских экспертов, Уилл провел день, ведя череду все более занимательных бесед с рекомендованными Ганнибалом людьми относительно доктора Чилтона. По-видимому, единодушным мнением было то, что Чилтон — корыстолюбивый клоун, и ужас, который выражали эти люди, когда узнавали о его планах дать показания против Ганнибала, служил хорошим предзнаменованием. Уилл подозревал, что к моменту суда этот парень станет еще большим изгоем в обществе и на работе. Уилл пружинистой походкой возвращался домой в конце дня, и чувствовал непривычную легкость, когда припарковал машину и вытащил из почтового ящика пачку писем. Он рассеянно просмотрел ее, открывая сетчатую дверь, готовый выпустить свою лающую стаю, но чуть не споткнулся, уловив вспышку знакомого почерка. Ему потребовалось мгновение, чтобы поверить, что ему не привиделось. Уилл бросил остальные письма на журнальный столик и опустился в свое потертое кресло, сжимая в руках конверт, подписанный почерком Ганнибала. Это был один из стандартных тюремных конвертов со штампом «юридическая почта»: единственная разновидность почты, которую тюрьма не проверяет перед отправкой — единственная, которую охранникам не разрешено читать. Но если бы оно было связано с делом, его бы отправили в его офис. Это было личное письмо, и штамп «юридическая почта» был поставлен исключительно ради конфиденциальности. У Уилла внезапно пересохло в горле, и он направился к бару, чтобы налить себе выпить. Ему пришлось крепче сжать графин, чтобы компенсировать легкую дрожь в руке. Но, прежде чем он успел налить янтарную жидкость в ожидающий его стакан, Уилл вспомнил инструкции Ганнибала, данные им вчера вечером. Он был уверен, что они не распространяются на сегодняшний вечер, но в равной степени был уверен, что Ганнибал предпочел бы, чтобы Уилл прочитал его письмо трезвым. Одного лишь осознания того, что Ганнибал предпочел бы это, было достаточно, чтобы Уилл вернул графин на барную стойку. Он взял письмо, сел на диван, и аккуратно распечатал конверт, стараясь не порвать и не помять бумагу в нем. Уилл представлял себе, что Ганнибал, вероятно, распечатывает свою почту именно так, учитывая, что этот человек превратил нечто столь простое, как написание адреса на конверте, в каллиграфическое произведение искусства. От ощущения правильности обращения с письмом Ганнибала с заботой, которую тот предпочитал, разум Уилла наполнился сладким удовольствием. Уилл не мог перестать думать о ощущении бесполезного балансирования на плаву, которое всегда его преследовало. То ощущение, будто он брыкается и борется, чтобы его губы поднялись над поверхностью воды, едва втягивая воздух. И впервые Уилл позволил себе представить, каково это — перестать сражаться, позволить затянуть себя под воду: как бремя чернильных волн обрушивается на него, когда он падает все глубже. Но тяжесть и давление воды не были угнетающими, а ощущались как объятия, как утешение. Уилл развернул письмо, с улыбкой на губах позволяя себе погрузиться в бездну.