Меч галактической империи / Клинок галактический империи

В глубинах бесплодной пустоши. Небо, навеки затянутое свинцовыми тучами, внезапно разорвалось. Чёрная трещина расколола его до самой земли, и в радиусе сотни метров скалы взметнулись ввысь, будто взорвавшись изнутри. Пространство исказилось, сжалось, и Генрих вместе с бесчисленными обломками гигантских мехов был выброшен из разлома наружу. Бум! Глухой удар, и он грузно рухнул на спину. С грохотом и скрежетом на него обрушилась лавина металла, засыпав с головы до ног. — Уфф… Император Близнецов провёл рукой по лицу и лишь через полминуты, собрав последние силы, поднялся на ноги. Вокруг валялись груды развороченных скал. Нигде, ни следа Гэвина. Неужели их разбросало по разным реальностям? Нет, прежде чем пространственный вихрь выплюнул их наружу, он мёртвой хваткой вцепился в его руку. Генрих всегда славился безупречной выправкой и аккуратностью, но сейчас было не до того. Он немедля крикнул, сорвавшимся голосом: — Гэвин! Гэвин! Он спрыгнул с каменных завалов, и здесь проявилась вся выносливость Альфы: после жестоких ударов в пространственном тоннеле он отделался лишь ссадинами и кровоподтёками. Его тело по-прежнему слушалось безупречно. — Гэвин! — Генрих рыскал среди нагромождений камней. — Ты где! Отзовись, Силия!! Гэвин! Его крик мгновенно унёс ветер. В груди уже начало сжиматься тревогой, как вдруг порыв донёс до него знакомый, приторно-сладкий аромат. Это… Феромоны! Генрих встрепенулся, сорвался с места и помчался на запах: — Гэвин! Выходи! Запах сгущался, превращаясь в плотный, неподвижный, сладкий туман. Это было уже не просто кровотечение. Это был мощный, неудержимый жар. — Прятаться сейчас ещё опаснее! Гэвин! — Генрих не договорил, как вдруг остановился. К его горлу прижалось холодное лезвие. А за спиной, согнувшись и тяжело дыша, стоял Гэвин. — Уйди. Вид его был неописуемо жалок, лицо горело, пот струился по вискам, взгляд был мутным и невидящим, всё тело сводило судорогой. Близость к Альфе, который уже отметил его, сводила с ума. Мужской запах проникал не только через ноздри, он впитывался каждой порой, вливался в кровь, вымывая из тела последние силы и наполняя его дрожащей, мучительной пустотой. Он едва удерживал кинжал. Какая-то тёмная, неодолимая сила нашёптывала разжать пальцы, позволить себя прижать к земле, быть завоёванным, поглощённым, полностью и навсегда. — Сначала убери клинок, Гэвин… — Генрих замолчал, и медленно добавил. — Можешь отойти. Обещаю не оборачиваться. Сзади на полминуты стало тихо, и эта тишина нарушалась лишь прерывистыми, тяжёлыми вздохами. Генрих стоял, окаменев. Желание пожирало его изнутри, и когда последняя нить самообладания готова была лопнуть, лезвие у горла наконец дрогнуло и опустилось. Послышались отступающие шаги. — …Отойди за тот выступ. Я не увижу, — голос Генриха прозвучал странно сдавленно. — Но не дальше пятидесяти метров. Иначе в случае опасности не успею помочь. — Спасибо. Я справлюсь сам. В тоне Гэвина звучала ледяная настороженность. Генрих на секунду замолчал, а затем странно усмехнулся: — Не торопись, Силия… Ты многое повидал в этом мире, но с жаром… ты действительно ещё не сталкивался. Ему ответила тишина. Гэвин отступил за скалу и почти сразу упал на землю, как подкошенный. Кинжал с лязгом отскочил в сторону, но он тут же схватил его и не раздумывая, вонзил лезвие себе в ладонь. Боль прояснила сознание яркой вспышкой, и погасла, сметённая новой, ещё более яростной волной желания. Костный мозг, казалось, пропитался ядом сладострастия, пальцы онемели, и он уже не мог удержать даже клинок. Осталось лишь корчиться на земле в беспомощной агонии, подсознательно тереться о шершавый грунт. Песок и гравий быстро стёрли кожу, но это лишь разожгло новый, ещё более нестерпимый голод, жажду прикосновений. Его тело умоляло, чтобы его гладили, чтобы ему раздвинули ноги и вошли с силой, чтобы его безжалостно заполнили, утолив эту бесконечную пустоту… Но нет. Стрела, выпущенная из лука, не возвращается. Один раз сдаться, и пути назад не будет. Никогда. Гэвин сжал в кулаке полную горсть песка. Кровь из ладони уже окрашивала его в тёмно-красный. Невыносимое напряжение затуманивало сознание, делая мир расплывчатым и неясным. В полубреду он услышал чей-то голос и лишь спустя несколько секунд понял, что это говорит Генрих. — …Так ты потеряешь всю влагу… — Не подходи! — вырвалось у него. — Не подходи! Уйди! За скалой несколько секунд было мертвенно тихо. Затем Генрих крикнул: — Я о том, что ты умрёшь от обезвоживания! Видишь колючие кусты с листьями? Сорви их и жуй! Сейчас же! Желание парализовало мысль. Прошло немало времени, прежде чем до Гэвина дошёл смысл сказанного. Во время жара тело стремительно теряет воду. Если не восполнять потерю, пережить её будет почти невозможно. Зрение уже подводило. Он с трудом осмотрелся и смутно различил вдалеке несколько чахлых кустов. Но едва попытался встать, ноги подкосились, и он снова упал. Мышцы больше не слушались. Обильные, непроизвольные выделения уже сделали внутреннюю сторону бёдер скользкой и липкой, они продолжали сочиться, медленно пропитывая ткань штанов. Эта влажность разожгла новый приступ пустоты, зуда, нестерпимого томления. Он с трудом опёрся спиной о камень, судорожно сжался калачиком, весь дрожа, и вцепился зубами в собственное колено. По ту сторону скалы Генрих стоял недвижимо, уставившись в каменную глыбу. Он знал, Гэвин не пошёл за листьями. Природа наделила Альф сильным инстинктом обладания по отношению к Омегам, особенно когда те в жаре. В такие моменты мысль о том, что его Омегу может коснуться кто-то другой, становится невыносимой. Но в их инстинктах таилась и странная, извращённая защита. Даже сопротивляющегося Омегу Альфа мог сломить силой, подчинить, но даже в самый яростный момент насилия он инстинктивно оберегает его жизнь, никогда не переступит эту грань. Поэтому все Альфы в академии проходили специальный курс: как ухаживать за Омегой в жаре. Как обеспечить водой и пищей, как выбрать безопасное место. Всё, до мельчайших подробностей. А как доставить удовольствие и повысить шансы на зачатие, это и вовсе была священная наука. Оценки за этот курс заносились в архив и позже становились одним из критериев при подборе пар Ассоциацией Защиты. Много лет назад Генрих, конечно, тоже его прошёл. Но он и представить не мог, что когда-нибудь применит эти знания на Силии. Он тогда считал Силию существом возвышенным, недосягаемым, и даже самые смутные мысли о любви приходилось глубоко хоронить, чтобы тот ни о чём не догадался. Думать же о чём-то большем казалось кощунством. Сегодня он понял, все те самоуничижительные мысли перед лицом настоящего желания сущая ерунда. Сейчас он хотел только одного, ворваться туда, прижать Силию к земле, яростно целовать и мять, заставить раздвинуть ноги и принять себя, довести до слёз, до исступления. — Ты как там? — Генрих наконец не выдержал и громко спросил. Из-за скалы не последовало ответа. Он не удержался, сделал шаг ближе, и услышал оттуда смутное бормотанье. Прислушался. — Не… не подходи… Гэвин был человеком, способным вынести многое. Но в его голосе сейчас звучала нотка мольбы, которую не признавал даже он сам. Генрих опешил. Эта нотка отбросила его на полшага назад. Но затем нахлынула новая волна желания, одержимости, жестокости. Она легко смела ту ничтожную искру сомнения. Он когда-то победил меня. Теперь он Омега, а я Альфа. Почему я не могу взять то, что моё? Победитель получает всё, побеждённый становится добычей. Разве это не справедливо? Генрих почувствовал, как дыхание стало обжигающе горячим, а всё тело мелко задрожало от невыносимого, мощного возбуждения. Он стоял, напряжённый до предела. Весь его разум, все мысли отчаянно кричали, приказывая: Вперёёёд! Пометь его! Сделай своим! Войди в него так глубоко и яростно, чтобы он до самой смерти носил в себе твой запах! Генрих, ведомый внутренней силой, шагнул вперёд. Его тяжёлая и подавляющая аура Альфы тотчас достигла Гэвина, заставив содрогнуться от надвигающейся угрозы. Гэвин почти рефлекторно рванулся прочь, но не успел сделать и шага, как его запястье оказалось в железной хватке. — Не двигайся… просто не двигайся. Я только посмотрю… — Мужчина глубоко, с хрипом вдохнул. Его зрачки потемнели, стали густо-синими, с пугающими алыми прожилками. Гэвин стиснул зубы и попытался вырваться. Но место, где его держали, внезапно стало невыносимо чувствительным, а затем, как под действием наркоза, онемело. Генрих воспользовался этим, приблизился и рукавом вытер его мокрое от пота лицо. Инстинкты Альфы бушевали, требуя большего, но это действие вышло на удивление нежным. И Гэвин даже обмяк в беспомощном оцепенении. — Ты не выдержишь. Первый жар всегда самый сильный. Если упрямиться, можно нанести телу непоправимый вред. Просто расслабься… и всё пройдёт. Скоро пройдёт… Гэвин пребывал в полубреду. Вся его одежда была мокрой насквозь. Ворот сполз с плеча, открывая ключицу. Вид одновременно жалкий и невероятно соблазнительный. Первая волна жара уже отступила, и теперь в глубине тела зияла тупая, ноющая пустота. Вторая волна копилась, готовая обрушиться. Она будет ещё яростнее, ещё нестерпимее. Если её не утолить, она доведёт до такого мучения, что жить не захочется, а умереть не получится. Неужели… действительно позволить себя пометить? Он смутно знал, какими становятся помеченные. Доминирующая сила Альфы над Омегой, не шутка. После метки Омега подсознательно начинает тосковать по своему Альфе, нуждаться в нём, подчиняться. Это заложено в природе. Некоторые и вовсе теряют волю, превращаясь в беспомощных существ, способных выживать только рядом со своим партнёром… Незаметно для себя он прижался к краю скалы, а шаги Генриха отдалились. Гэвин ещё не успел перевести дух, как услышал, что тот вернулся. Наклонился, поднося к его губам что-то горькое. Он с трудом проглотил. Голос прозвучал хрипло: — Что… — Сок листьев. Чтобы восполнить влагу. Когда он говорил это, их губы почти соприкасались. Мощная аура Альфы обжигала кожу, заставляя Гэвина вздрогнуть, как от удара током. И всё внутреннее пламя рвануло вверх, вторая волна накрыла с головой. Это было внезапно и невыносимо. Желание взмыло до пика почти мгновенно. Гэвин не смог издать ни звука. Он корчился, как рыба на берегу, судорожно дёргаясь. Пустота и зуд в самой глубине тела сводили с ума. — Генрих… — его полный отчаяния голос стал неузнаваемым. — Генрих… Он хотел, чтобы тот ушёл, но его руки мёртвой хваткой впились в плечи Генриха. Инстинкт заставлял подсознательно приподнимать бёдра, тереться, извиваться о твёрдый, как железо, пах партнёра. Член о член сквозь ткань… пронзительная, до самого сердца сладкая мука. Она на миг приносила облегчение, но лишь разжигала жажду ещё сильнее, вызывая новый прилив влаги. — Я здесь, — Генрих подхватил его за талию, раздвинул ноги и усадил так, что Гэвин фактически сидел верхом на его бёдрах, прямо над твёрдым до боли членом. Его собственное лицо от чрезмерного напряжения исказилось, приобретя пугающее выражение. — Не бойся, — он протянул руку и медленно стал расстёгивать промокшую рубашку Гэвина. — Теперь ты мой. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum