Дело № 12

За окном пахло свежей травой и влажной зеленью — тем терпким запахом, что остаётся после летнего дождя. Сентябрь только толкнул дверь в город, ещё не успевший позолотить листья. Был 1945 год, и мир только учился дышать по-новому после войны, а в маленьком доме на окраине одна семейная жизнь начинала писать свои первые строки. Намджун в этот день шёл в школу в первый класс. Мама аккуратно заправляла рубашку, поправляла воротничок — каждое её движение было заботой, похожей на настройку смычка перед распевом: осторожно, священно. Она улыбалась, и в этой улыбке был и страх, и надежда, и чуть дрожащая гордость — всё вместе, как мелодия от виолончели. Банчан стоял в дверях уже собранный. Его будили раньше — не потому что он был старше, а из-за того, что так было принято. Он должен был подстраиваться под ритм младшего, бежать за ним, но всегда на шаг позади. С рождением Намджуна в доме появилось невидимое напряжение — тонкая трещина, что прошлась по всему дому и пересекла жизнь Чана. Он почувствовал словно стал не человеком, а мелкой пылью, которую можно смахнуть с ладони. Пыль для родного отца — вот чем он почувствовал о себе. Биологическая мать Банчана ушла сразу после его рождения. Просто исчезла, как затухающая нота. «Молодость утекает», — написала она в записке когда-то и ушла за светом, за шумом, за весельем, которое оказалось ей важнее. Отец остался один с младенцем на руках и с пустотой в груди. Он пытался быть мудрым и сильным. Он учился колыбельным и получал тысячу советов, но понимал, что двух рук ему не хватает. И тогда в жизнь Ким Тэ Джуна вошла она — Пак Су А. Виолончелистка, высокая, серьёзная, с длинными тёмными волосами, которые спадали по плечам, как струны. Её виолончель была почти ростом с ней из тёмного, тёплого дерева. Когда она садилась за инструмент, казалось, будто её тело и звук сливались в единое целое. Мужчина влюбился в неё так легко, будто это было единственное верное решение. Они стали парой, потом — семьёй: свадьба, новая фамилия — Ким, и спустя полгода уже ждали ребёнка. У них родился Намджун. Но жизнь принесла и разделение: Су а, Нам и Тэ Джун — светлая ветвь, Банчан — лишь тень, стоявшая за ними. Как будто ваза упала и разбилась о пол: громкий треск и осколки, которые невозможно склеить обычным пластырем. Чан пытался приклеить мир к мельчайшим кусочкам, заглушая боль, но клей не держался. Намджун был желанным и любимым — всем миром для родителей. Чан же, в свою очередь, — использованной игрушкой. Его перестали гладить и брать в руки, а его желания перестали что-либо значить. С ним даже не поделились фамилией. Он так и остался с фамилией биологической матери. Как-то раз Банчан вбежал в гараж, где отец ковырялся с железками, которые казались такими унылыми и неинтересными для детей, и увидел у соседского мальчика блестящий американский скейт — пик моды, то, о чём мечтали все дети в те года. Сердце мальчишки вспорхнуло. — Отец! — Попросил он наивно. — Можно такой скейт? На день рождения, разумеется. Пожалуйста! Отец не поднял головы. Его голос был ровен и холоден. — Нет. Намджуну такое не нравится, а если тебе надоест, то кто будет кататься после тебя? «Нет». Слово сжималось внутри, будто туго затянутый воротник. «Не получишь». «Не сделаем». Звучал один и тот же припев — Намджун, Намджун, Намджун… Чан учился терпеть. И терпел так долго, что его стойкость стала трескаться, как старое дерево. И точка перелома настала на семейном ужине в старших классах, который должен был решить судьбу уже подростков. Прямоугольный стол был накрыт дорогой едой: стейки, салаты, разные блюда, те, что особенно любил Намджун. Мачеха почистила и разрезала гранат, аккуратно вынув все вкусные части. Жест, понятный тем, кто считает порядок важнее чувств. Банчан сидел напротив и смотрел молча, пока голодный взгляд был устремлён в чужие тарелки. Всё выглядело так вкусно, но он даже не знал, что по-настоящему нравится именно ему, ведь его никогда об этом не спрашивали. Блюда были ему чужды, словно на столе лежал чужой праздник. Отец, вытирая рот салфеткой, сказал сурово: — Это не просто ужин. Сегодня мы поговорим о вашем будущем. Намджун хочет в полицию. В доме повисла тишина, как натянутая струна. Банчан не отвечал: он знал, что теперь и он обречен на данную профессию и его путь решён не им. Потом прозвучало другое, режущее как нож. — Но ты ведь понимаешь, что по оценкам не дотягиваешь? — Голос отца начал повышаться, отчего хрипотца стала более явной. — Почему у Джуна получается, а у тебя нет? Ты старше, должен быть умнее! Стук кулака о стол. Глухой звук эхом отскочил от стен. Взгляд Банчана пробежался по столу: на отца — гнев и упрёк, на Намджуна — смущение, но не злорадство, на мачеху — равнодушие, и вниз — на тарелку. Она была пуста. Оглядевшись, он понял, что сам не является частью этого разговора. Это был приговор. — У тебя есть месяц, чтобы подтянуться в оценках, — произнёс отец. — Месяц. Фраза прозвучала как обвинение. Жестокое и равнодушное. — Если ты ничего не ешь, то не занимай комнату — кислорода меньше, — как удар за ударом, но уже от мачехи. Банчан поднялся и ушёл наверх. Там окно всегда было настежь. Холод принял как лекарство: парень любил его, потому что холод не лицемерен — он просто холод. В ту ночь у него впервые случилась паническая атака. Сердце билось неистово, дыхание ушло, и в голове крутилось одно желание: чтобы всё прекратилось. Он подумал, что умирает — не от отчаяния, а от усталости жить так, как ему указывали. Так и было. Но тело передумало умирать и оставило его живым. С тех пор холод стал утешением, панические атаки преследовали и по сей день, но позже пришло и другое, более страшное. Биполярное расстройство, которое заметил Намджун однажды. Скачки между безумной энергией и пустотой, когда мир разваливался на части. Чан всё же сдал экзамены. Поступил. Стиснув зубы. Стремился доказать, но оказалось слишком мало быть лишь хорошим, когда нравы и шансы распределены иначе. Хосок, его лучший школьный друг и одноклассник, звал: «Давай откроем фотостудию — будем вместе». Чан метался между двумя путями, слишком долго выбирал и в итоге остался ни с чем. Хосок разбил фотоаппарат и закрыл студию, а Чана выгнали со стажировки за «грубую ошибку» — в шредер попало письмо, возможно, завещание, важный документ в одном экземпляре. Его уволили. Одна ошибка — и мир решил, что он не нужен. Конечно, Чан мог бы пойти в другой участок, чтобы завершить стажировку, однако желания возвращаться в полицию не было. Понял, что там работают только люди, которым не важна жизнь граждан. Они просто вынуждены. Это было бесчеловечно. Резко. Несправедливо. Для тёмной части его души этого было достаточно. Одним нажатием кнопки его жизнь стёрли в порошок. Месть пробудила в нём холод и решимость: если система ломает — он сломает в ответ. Отец, воспитавший строгость и холод, как учение, породил монстра. Теперь монстр вставал в полный рост. В этот момент раздался резкий стук в дверь. Три удара — как раскат, возвращающий от мыслей в настоящее время. Раз. Два. Три. Банчан спустился вниз, на часах которые висели над входной дверью стукнуло десять вечера. Он открыл дверь и увидел мокрый силуэт под молнией. Хосок, весь во влаге и мокрой ткани, ввалился в дом, захлопнув за собой дверь. — Поздновато, — буркнул Банчан. — Чего тебе? Хосок не отвечал, резко толкнул его в грудь. Чан, опираясь о стену, поправил осанку и уставился: его плечи развернулись, словно он снова становился больше. — Не забывай, — прохрипел он, ткнув Хосоку в лоб, — что ты всего лишь моя пешка. — Эй, не выёбывайся, я старше тебя, — пробормотал Хосок, но в тоне его проскользнула усмешка и лёгкое раздражение. — И что? — Отрезал Чан. — Если бы не я, ты бы не избавился от этого мусора. Он подошёл ближе, прижимая противника к стене силой своего присутствия. Хосок слегка отступил, но не сдался. В их диалоге было больше игры, чем реальной угрозы. И тут, в самый напряжённый момент, сверху скрипнула дверь. Намджун стоял в проёме на втором этаже. В мятой футболке и пижамных штанах, взгляд пустой — его было едва заметно. Вид одного только силуэта успокоил что-то в Чане, но последующее произнёс шёпотом. — Не переживай, он снова лунатит. Хосок вновь посмотрел наверх. Джун действительно каким-то образом оказался в проёме, застыв в странном состоянии, словно забыв, зачем пришёл на лестницу. — Он всегда так, когда перерабатывает, — сказал Чан и усмехнулся. — Заваливается в кровать и спит. Чан потянул его в зал, к дивану, тот не сопротивлялся, ночная компания должна была утихнуть. Намджун же, блеснув взглядом, тихо фыркнул и вернулся в комнату. Он не спал, лишь притворился, и хотел глянуть, кто пришел, но поздороваться не решился. С Хосоком у них не очень. Джун вернулся в комнату, где сон теперь точно поймал его. Тело утонуло в темноте. Он будто и не засыпал. Просто оказался в другом месте. Сон оказался похож на пророчество. Он видел, как асфальт начинает впитывать влагу, облезлые плакаты, автобусную остановку, тусклый свет и навес, под который побежал. Дождь только начинал капать, поэтому тот вовремя спрятался от него, но волосы все же намокли. Джун сел на лавочку и пригладил их назад руками. Они были непривычно длинными, ведь у Намджуна всегда короткая стрижка. Перед глазами проскользнул силуэт, бегущий по улице: чёрный плащ, капюшон. Остановился у старых жёлтых контейнеров с мусором. Даже стоя под навесом, Ким чувствовал тот ужасный запах, который шёл из контейнеров. Их могли не чистить месяцами, и было ощущение, что если даже их помыть и замочить, запах все равно въелся навсегда. Как вдруг раздался звонкий смех. Ким почувствовал, как сердце сжалось. Что-то страшное и притягательное происходило там. Он решился подойти ближе. Подросток сидел за контейнером. Феликс. Тот самый, вечно мелькавший в полицейских отчётах. — Чёрт… — прошептал Намджун. — Почему он везде мне мерещится?.. Видимо, пора разобраться с его делом. Он хотел отвернуться, но в тот же миг фигура в плаще подняла камень и — удар. Глухой звук. Феликс рухнул на пол. Растеклась бордовая кровь, и человек в плаще ударил ещё и ещё. Ким отшатнулся. Дыхание сбилось. — Что за бред… Всё завертелось. Голова заболела, это было настоящее чувство, будто реальность. Вокруг развился туман и сон треснул, как стекло. Намджун снова упал на асфальт. Такой же мокрый. Снова дождь, но на этот раз место показалось ему предательски знакомым. Быстрый бег. Джисон. Он бежит... К телефонной будке. «Это сон… Вещий сон…», — именно эта мысль посетила голову полицейского. Намджун подошёл ближе к будке, сзади него следом развивался туман, и стекло вдруг отразило. Но не его. Лицо было чужим. Коричневые волосы, густые брови, родинка у нижней губы, шрам на щеке. Он тронул отражение и от ужаса ощутил его кожу. Это не я… Это не моё лицо… Намджун вскрикнул и проснулся: холодный пот, сердце, как молот. С таким же ужасом на другом конце города проснулся и Чонгук. Рядом на диване спал Тэхён, но сильно испугавшись, тот проснулся и мотнул рукой в плечо лежачего на полу. — Чон, что с тобой? — Тэхён сонно прошептал. — Всё нормально… Просто кошмар, — быстро пробормотал. Они легли спать снова. Тэхён быстро вернулся ко снам. А Чонгук лежал с открытыми глазами. В голове не умещалось. Ему снился ровно тот же самый сон, и хоть он сам ещё этого не знал, но ясно помнил, что в своём сне видел лицо Намджуна. На себе. Его собственное тело, но с чужими глазами. Он сразу узнал молодого стажера полиции. И именно это чувство, будто чужое лицо подскакивает в зеркале твоей жизни, оставило в нём долгую дрожь. Чонгук так и пролежал на полу под пледом всю ночь, не сомкнув глаз. В потолке мерцал слабый отблеск фонаря с улицы, и парень ловил его взглядом, словно искал ответы между трещинами на штукатурке. Мысли путались, как тонкие нити — о сне, о лице Намджуна, о странной тяжести в груди. Но с первыми проблесками рассвета тишину нарушил лёгкий запах кофе и поджаренных яиц. Перед ним стоял Тэхён — растрёпанный, домашний, будто сам рассвет в человеческом обличье. В руках у него был поднос, на котором дрожал пар от чашки. Чонгук был слегка заинтригован. — Я не знаю, что ты любишь… Поэтому сделал яичницу и кофе. Банально, да?.. — тихо сказал тот, чуть смутившись. Чон получил больше, чем мог бы пожелать. Чонгук улыбнулся так, будто в этот момент всё вокруг стало ненужным. Ни еда, ни кофе, ни солнечные блики, пробивающиеся сквозь шторы. Но... — Я не буду завтракать, извини, мне нужно идти, — сказал он, расправляя свои спутанные волосы руками. — А… да, конечно, тогда обойдёмся без завтрака. — почувствовав неловкость от отказа, Ким быстро вернул поднос на кухню. — Собирайся, пойдём провожу немного, нам как раз по пути. — парни засеменили, быстро собираясь и уже вскоре ключ в замочной скважине провернулся, запирая ее. *** В это самое утро, в другом конце города, Намджун уже пил свой кофе — горячий, горьковатый, бодрящий, но отчего-то безвкусный. Он спустился на кухню и заметил странную картину: музыкальное радио в гостиной всё ещё работало. Хосок и Банчан спали прямо на диване: раскиданные, усталые, будто после долгого разговора. Из черной коробки звучал спокойный джаз, словно колыбельная, и он тихо разливался по комнате. Намджун подошёл, выключил радио и на мгновение задержал взгляд на спящих. В доме было слишком тихо, даже тишина казалась натянутой. Он поднялся обратно. Голова гудела — то ли от недосыпа, то ли от того странного сна, что засел глубоко в памяти, как осколок. Снова вспомнил чужое лицо, чужие руки, даже то, как он поправлял волосы на остановке. Но и те были не свои. Чтобы убедиться, он коснулся своих настоящих, коротко подстриженных машинкой и влажных от утреннего душа, родных. — Плевать, — пробормотал, словно желая сам себе приказать не думать. Быстро одевшись, он вышел на улицу. Город жил новой жизнью после дождя. Асфальт блестел, будто отполированный до зеркала, по лужам скользили отражения людей и вывесок. Воздух был свежим, с привкусом горького кофе. Люди спешили: кто-то ругался, кто-то смеялся — и всё это вместе звучало, как утренняя симфония небольшого города, который граничил с китайским морем. Намджуна радовало хотя бы то, что здесь всё стабильно. Улицы — живы, люди — заняты, а он может просто идти вперёд, не глядя по сторонам. Придя в участок, парень прошёл по длинному коридору с запахом бумаги и чернил. На его столе стояла маленькая коробочка, перевязанная красной лентой, и записка. Почерк он узнал сразу. «Джуни~! Скоро встретимся! Съешь, как только увидишь.». Рядом с подписью мило нарисовано улыбающееся солнце. Он тихо выдохнул. Мама. Слово, которое всё ещё грело, даже когда вокруг становилось холодно. Коробочка была ярко-красной с лёгким блеском, будто сама напоминала о чём-то живом. Конечно, он знал, что там внутри. Не нужно было открывать. Мама всегда присылала одно и то же — красный гранат. Из Токио. Каждую неделю. Когда-то он радовался этим посылкам. Теперь же лишь грустно улыбался. Мама всё обещает приехать уже месяц, но каждый раз вместо неё приходит коробка. Намджун аккуратно поставил её на край стола, не притронувшись. Даже любимое может приедаться, если приходит без человека, с которым оно связано. Мысли перескочили к делу. К имени, которое снова всплыло — Ли Феликс. — Та-акс… Что тут у нас, — пробормотал он, открывая досье. Страницы пахли пылью и тонером. Красные пометки, подчёркивания, заметки на полях — всё говорило о том, что парень не так прост. Мальчишка. Восемьнадцать лет. Живёт с бабушкой. Родители погибли в автокатастрофе. Старый отчёт гласил: у семьи не было машины, они просто шли домой, когда новая «тойота» вылетела на тротуар. Водитель был трезв — подвела техника. Феликсу тогда было шесть. Он стоял рядом, видел всё. И с тех пор карал себя — не за то, что выжил, а за то, что не умер вместе с ними. Как будто вина легла на плечи ребёнка и с годами стала его кожей. Ким откинулся в кресле, перечитывая строчки снова и снова. Слова расплывались. Сон. Контейнеры. Камень. Феликс. В его сне тот был мёртв. Он нахмурился, закрыл папку и вздохнул. — Нужно проверить… — сказал тихо. Контейнеры. Он поедет туда. Но сначала к Хёнджину. Ему нужно доказательство. Нужно понять, существует ли та картина, о которой говорил Тэхён. Что, если это был не просто сон? А за окном всё тот же город, где листья кружат в воздухе, словно время само не спешит падать на землю. Намджун сидел за столом, задумчиво постукивая пальцем по папке с пометкой «Хван Хёнджин». Тишина в кабинете была плотной, вязкой — только щёлканье часов на стене сзади да лёгкое жужжание лампы над головой. Он пролистал первые страницы, взгляд цеплялся за строки: имя, дата рождения, место проживания… Но графа с адресом зияла пустотой. — Отлично… Просто прекрасно, — цокнул он с раздражением, устало выдыхая. Однако чуть ниже взгляд наткнулся на строчку, напечатанную тонким шрифтом: «Место работы: частная сауна „蝴蝶“ — часы работы с 18:00 до 22:00.» Иероглиф с китайского означает «Бабочка». Китайский был не популярным языком в Японии после второй мировой, но остался жить в некоторых сердцах граждан. Как и у Хёнджина. Намджун перевёл взгляд на настенные часы. 8:26. — Серьёзно?.. — он откинулся на спинку стула, громко выдохнув. — Полдня ждать? Потёр переносицу, глядя в окно на медленно оживающий город. Утро только набирало силу, но для него оно уже казалось утомительным. — Ладно… Займусь чем-то другим, — подумал он, отодвигая папку в сторону. Привычно начинает с собой разговор: — Может, есть какие-то зацепки по делу 03-11?.. Он достал из ящика ещё одну папку, уже слегка потрёпанную от постоянных просмотров. Щёлкнул защёлкой, почесал затылок, пролистал страницы. Тишина. Бумага шелестела, как сухие листья. — Ничего нового… — Джун нахмурился, перевёл взгляд на схемы, фотографии. — Неужели они даже не могут найти хотя бы орудие? Да разве это не плёвое дело для судмедэкспертов?.. Что-то в этом было не так. Внутри кольнуло беспокойство — то самое, которое всегда подсказывало, что где-то есть ложь. Он встал, отодвинул стул и направился к тумбе с дисковым телефоном в углу участка. Пахло пылью и металлом — от трубки веяло чем-то старым, но надёжным. Вращая диск, набрался номер Мин Донг Хвана. Того самого из Токио и отдела криминалистики. Гудок. Второй. Третий. Наконец щёлк — трубка ожила. — Алло? Мин Донг Хван? — Да. Кто это? — Ким Намджун, участок Мидзухана. — А-а, понял. Что-то случилось? — Нет, просто хотел уточнить по делу 03-11 с Хан Джисоном… — он почесал затылок, ощущая неловкость. — Почему ваши написали, что орудие неизвестно? Пауза. Гулкая, протяжная. В трубке слышно лишь слабое дыхание. — Алло? Вы на линии? Тишина. Намджун нахмурился, слегка ударил по корпусу телефона. — Сбросил, что ли?.. Но через секунду раздался голос — глухой, с хрипотцой: — Нет, я на связи. Просто… скорее всего, это был кухонный нож. — Потом небольшая пауза. — Ты же наверняка знаешь, такие обычно в одном экземпляре по всей Японии. Намджун нахмурился, но кивнул сам себе. — Логично… — Так что ничего не вписывай в отчёт, — добавил Мин. — Я сам внесу, как буду в участке. Скоро заеду. Отдыхай пока, Ким. — До свидания, Хван. Писк. Резкий, неприятный. Намджун поморщился и убрал трубку, словно хотел поскорее избавиться от её холодного металлического тела. Он остался стоять, опершись рукой о стену. В голове шумело. Кухонный нож. Один экземпляр. Большая половина города пользуется одним и тем же видом кухонного ножа. День только начинался, а дел уже хватало на неделю. Контейнеры. Хёнджин. Город, где за каждым углом кто-то врёт. — Ким! — раздался знакомый голос из-за спины. — Что стоишь без дела? Сходи за кофе для коллектива, а то уснёшь стоя! Он дёрнулся от неожиданности. — А! Да, да, уже иду! И будто сбрасывая с себя усталость, выскочил наружу, даже не надев пальто. Осенний воздух хлестнул по лицу холодом — живым, бодрящим. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как холод пробирается под рубашку, и впервые за утро улыбнулся. Работа только начиналась.