Дело № 12

Пройдя внутрь небольшого домика, Чонгук на мгновение растерялся: глаза разбежались, будто он попал в другую эпоху. Воздух здесь пах не просто красками. Тут витал аромат вдохновения и долгого сна, в котором время остановилось. Отблеск от вечерних фонарей пробивался сквозь полупрозрачные занавески, окрашивая стены в красивый медовый цвет. Он покинул кухню и прошёл в зал, куда его проводил Тэхён, сев на роскошный бархатный диван глубокого синего оттенка. Ткань будто впитала в себя саму тишину этого дома — густую, спокойную, холодную, уютную. — Располагайтесь, пожалуйста. Вам удобно? — Мягко спросил Тэхён, поправляя на себе рукава светлого свитера. — Да… У вас здесь очень красиво, — ответил Чон, всё ещё оглядываясь. В поле зрения были замечены старинные золотые часы у входа на кухню. Маятник часов покачивался медленно, мерно. Внезапно стрелка ударила шесть тридцать пять. Он осознал, что слегка припоздал. — Простите, что заставил вас ждать, — тихо произнёс он. — Встретил старого знакомого по дороге. Очень старого. — Да всё в порядке, — улыбнулся Тэхён. — Расскажите лучше, какой стиль вы хотите увидеть в будущей работе? — Даже не знаю… — Смущённо улыбнулся Чонгук. — Это мой первый опыт в качестве натурщика. Я даже не понимаю, как мне правильно сесть... — Понял. Значит, доверьтесь мне. Всё на мой вкус и цвет, — сказал художник, с лёгкой ноткой уверенности в голосе. Чонгук кивнул. Он и вправду не разбирался в красках и композиции. Ему было безразлично, какими мазками его напишут — он просто не мог отвести взгляд от самого Тэхёна. От того, как тот ловко смешивал оттенки красок, прищуриваясь, сверяя оттенок с цветом его рубашки. Тэхён, сосредоточенный и вдохновленный, выглядел почти как часть картины. В его движениях не было ни одной лишней детали — только плавность, точность и лёгкое напряжение пальцев. А Чонгук… Он просто смотрел. Неотрывно. В глазах играло что-то странное: тревога и тепло. И вдруг, будто удар током, мысль: «Это дружеский интерес или это симпатия?» Художник поставил чистый холст на мольберт и покрыл его белой акриловой краской, как будто застилая снегом, на котором только предстоит написать жизнь. — Сядьте ровно и чуть-чуть наклоните голову вправо. Да, вот так, отлично, — Тэхён даже продемонстрировал позу, и Чонгук послушно повторил. Он принял расслабленное сидячее положение, сложив ноги по-ковбойски, и положил руки по сторонам на спинки дивана. Первые мазки легли на полотно, и время словно растаяло. Казалось, они оба погрузились в один медленный, вязкий поток — дыхание красок, лёгкий запах растворителя, скрип кисти о холст. Чонгук пытался смотреть прямо, но глаза сами собой возвращались к лицу художника. «Он же парень. И я тоже. Это, наверное, неправильно…», — мелькнуло в голове. От этой мысли по телу невольно прокатилась волна жара. — Прошу, смотрите только на меня, — сказал вдруг Тэхён, не поднимая глаз. Голос прозвучал спокойно, но как-то… опасно близко. Чонгук сглотнул. Такие фразы заставили его сердце биться в два раза быстрее. Фон был готов быстро — привычная для Тэхёна техника, та же сцена, тот же мягкий свет. Теперь настал черёд главного — лица, взгляда, его сути. — Простите, но можно попросить вас немного расстегнуть рубашку? — Спокойно произнёс художник, подняв глаза. — Что? А… Да, конечно. Если вы считаете, что так будет лучше, — ответил Чон, стараясь не смотреть ему в глаза. Тэхён кивнул и снова принялся за кисть, но потом добавил: — У вас сильные руки. Я обычно не делаю так, но… давайте добавим деталь. Подержите что-нибудь, например, вот это. Он взял с ближайшего стола гроздь фиолетового винограда и подал Чонгуку. — Просто держите ближе к лицу и немного повернитесь телом. Прекрасно. Чонгук закатил рубашку, и показалась татуировка во весь рукав. Ким мельком рассмотрел её, приподнял бровь, но быстро вернулся к картине. Время снова текло спокойно. Тэхён то и дело подходил к нему: поправлял локоть, чуть поворачивал подбородок, касался плеча. Его прикосновения были осторожные, но от них пробегал ток по всему телу. Художник трудился сосредоточенно, но лицо его вспыхивало от жара. Он вытирал пот рукавом, и этот простой жест почему-то был самым притягательным для Чонгука. В какой-то момент Тэхён снял свитер — просто потому, что стало душно. Показался очаровательный торс, осторожный и хрупкий. И когда взгляд Чонгука соскользнул по линиям тела, он почувствовал, как что-то снизу дрогнуло. Это смутило, из-за чего пришлось отвести глаза, и в этот момент он представил, как Ким читает его грязные мысли. Тэхён заметил этот взгляд и чуть улыбнулся: — Вы, кажется, боитесь меня? — Нет, — выдохнул Чон. — Иначе я бы не пришёл. — Многие опасаются контакта со мной, — тихо сказал Ким. — В городе… люди считают, что моя любовь — мерзость. Чонгук посмотрел на него внимательно, даже не моргнув. — Это жестоко. Любовь не бывает мерзкой. Тэхён замер. Улыбка вернулась, но в глазах мелькнуло что-то новое — мягкое, почти благодарное. Родное. Он впервые за долгое время почувствовал, что его видят не через слухи, а как человека. Теперь Ким был почти уверен, что Чонгук такой же, как и он. Работа подходила к концу. Кисти шуршали всё медленнее, пока художник наконец не опустил руку. — Готово, — сказал он, чуть устало. — Добавлю детали и покрою лаком. Потом вышлю вам по почте. Или, если хотите, занесу сам. — Почту я не получаю, — ответил Чон. — Просто занесите, когда будете проходить мимо рынка. Он аккуратно положил виноград обратно, застегнул рубашку. — Без проблем, — кивнул Тэхён. Он переставил холст к окну, чтобы просушить, и стал перебирать тюбики краски. — Не могли бы вы выкинуть эти два? — попросил он, передавая их в руку Чону. — Мусорка на кухне, возле холодильника. Чонгук кивнул, пошёл, тихо ступая осторожно по деревянному полу. Дом дышал спокойствием — каждый скрип доски звучал как мягкий выдох. Кухня встретила его лёгкой прохладой и запахом лаванды, впитавшимся в занавески. Он открыл мусорку и без колебаний бросил туда тюбики. На столешнице он заметил пакет с рыбой — той самой, что утром дал Тэхену. — Ох!.. — воскликнул Чонгук. — Это же моя рыбонька! Неужто вы забыли её в холодильник положить? Тэхен выскочил из комнаты, накидывая рубашку на плечи. — Аа… — промычал он, почесав затылок, — точно, забыл. Чонгук закатал рукава, будто собирался на маленькую спасательную операцию, и подставил рыбу под холодную струю воды. — Что же вы так… Она могла испортиться. Тэхен стоял чуть позади, с растерянной улыбкой. Ему всегда было безразлично и не важно, существует рыба или нет. Он все равно её не ест. Сегодня впервые за свои двадцать пять лет держал её в руках. Но Чонгук… Он другой. Он относился даже к мёртвой рыбе так, будто к чему-то живому, будто жалел не плоть, а саму жизнь, несмотря на то, что сам ее и забирал. — Ничего, — сказал он, выключая воду, — я охладил. Позже просто уберите её в холодильник. Тэхен опустил глаза. — Мне неловко… Может, я смогу вас угостить? — Произнёс он тихо, словно боялся нарушить равновесие этой доброты. Чонгук улыбнулся — мягко, почти по-детски. — Почему бы и нет. Тэхен попросил помочь убрать в зале. Он собирал кисти, карандаши, разбросанные листы с эскизами, среди них блеснул обычный кухонный нож, которым он затачивал карандаши. Чонгук тем временем аккуратно протирал стол, убирал пыль, касаясь поверхностей, будто это были живые вещи, хранящие тепло хозяина. Когда всё было готово, Тэхен предложил. — Присядьте. Сейчас принесу кое-что. Через пару минут он вернулся, неся поднос, заставленный угощениями — вареньем, фруктами, мягкими булочками, бутылкой красного вина. Комната вдруг наполнилась сладкими ароматами — будто лето заглянуло в холодный ноябрь. — Мы будем пить? — спросил Чонгук, приподняв бровь. — Аа, ну… Может быть чуть-чуть. Нужно же расслабиться. — Тэхен покрутил бутылку в руках, играя светом на стекле. — Я обычно не пью… но только если совсем немного. Он говорил, словно извиняясь за собственную осторожность. Однако кажется, с Тэхеном ему хотелось позволить себе чуть больше, чем обычно. Тэхен попытался открыть вино, но пробка застряла. На лбу выступила тонкая жилка. — Позвольте, — сказал Чонгук, — я помогу. Лёгкое движение руки, щелчок — и пробка мягко вышла, оставшись у него в ладони. Тэхен улыбнулся, словно это маленькое чудо. — Вы так ловко справились. Точно не пьёте? — Нет, — ответил Чонгук, — наверное, это единственное, что мне досталось по наследству. — Ой... Извините, я правильно понял, что вы сирота? — Осторожно спросил Тэхен. — Да, но уже давно. Не страшно, я привык. Ненадолго повисла тишина — не неловкая, просто тихая. Тэхен разлил вино по двум одиноким бокалам. — Я ведь тоже сирота, — произнёс он спокойно, будто делился чем-то привычным. Они неспешно чокнулись бокалами, и в этот миг показалось, что за окнами стало ещё темнее. — Всё, что вы видите на столе, — продолжил Тэхен, — мне приносят бабушки с рынка. Каждая из них считает, что я их внук. Забавно, да? Чонгук усмехнулся, взял виноградину, перевернул её в пальцах и сказал: — Забавно, но… трогательно. Значит, вас любят. — Может быть. — Тэхен сделал глоток вина. — Они щедрые. Даже слишком, — Ким указал на бутылку, — вино с 1933 года. — Серьёзно? — Рассмеялся Чонгук. — Щедрые у вас бабули. Они смеялись искренне, как будто между ними не стояло ничего. Ни страха, ни города с его мрачными тайнами. В этот короткий вечер они оба впервые за долгое время почувствовали себя живыми. — Бабули сами либо приезжие, либо остались без семьи, поэтому любят меня, — рассказывает Тэхен со своей квадратной улыбкой. — Но больше всего я люблю тетушку Квон. Она словно… Свет среди тьмы. Самая яркая и просто лучшая. — Квон? Квон Ёнсук? Она мне тоже нравится! Но мне не нужны её краски, я ведь рыбак. Чонгук выпил первый бокал с улыбкой. В груди начинало греть, а в голову пришла лёгкость. Вечерние разговоры заполняли комнату, где свет от лампы ложился на холсты, где пахло виноградом, краской и лавандой, где всё ещё теплился их крошечный огонёк. Но не всегда все так гладко. Пока кто-то заливается смехом, кто-то умирает в жестоких муках… Тогда. Два часа назад. Хосок растворился в лабиринте мокрых улиц. Дождь уже бил по лицу, превращая волосы в тяжёлые пряди, одежда прилипала к телу. Тёмно-болотная сумка на одно плечо, в которую идеально вмещался его фотоаппарат, а в глазах — бездна, страх и ненависть. В сумерках всё казалось сгущённым и шершавым: фонарные столбы блестели, лужи отражали небо, и мир скручивался в тугую, ненадёжную сеть. *** — Блядь, — пробормотал он, и ругательство вырвалось не от боли, а от досады. — Блядь, блядь, блядь. Сердце стучало быстро, как будто отгоняло усталость. От злости он мчался, бежал, чтобы тревога стала меньше, обувь быстро шлёпала по мокрому асфальту, и злость внутри становилась всё горячее. — Чуть не загнал меня, засранец. Почему этот урод шёл именно там? — Шипел про себя Хосок, вспоминая как встретил Чонгука, и эти слова точно подталкивали его вперёд. Он резко остановился. Чонгук ведь всё правильно понял: Хосок не тот, за кого себя выдаёт. И не хлюпик он вовсе. Высокий и большой молодой парень. Просто Чон выше. И больше. Этого и испугался Хосок. Побоялся нападать на него. Тот бы с лёгкостью отбился, и замышленное не свершилось бы. Как вдруг от этих мыслей смех прорвался из его уст. Необычный, зловещий, устрашающий. Совершенно не похожий на человеческий. Что и испугало рядом проходящего человека. Под старой стеной, у ряда контейнеров со смытой с годами желтой краской, кто-то шевельнулся. Видна была лишь макушка и линия плеч — слишком мало для полного человека, но достаточно, чтобы вызвать тревогу. Сверху на той же стене было незаконченное граффити: розы, предположительно, красные. Хосок сразу понял, с кем будет иметь дело, потому его уголки губ растянулись в широкой страшной улыбке. Он притих, глотнул холодный воздух и подошёл — медленно и в то же время уверенно, почти распрямляя свои шаги. Парень, прижатый к стене, выглядел моложе, чем Хосок ранее себе представлял, но одно было очевидно: глаза широко раскрыты, губы дрожат. На одежде следы пыли и сырости. Он сжимал в руках баллончик с краской, что казалось жалкой попыткой показаться крутым перед сверстниками. — Что ты здесь делаешь в такое опасное время суток, малыш? — Спросил Хосок, голос был ровный, но в нём проскальзывала игра: будто он и не хотел испугать, а хотел понять, имеет ли смысл этот встречный испуг. — Я?… Я… Простите, — мальчик заикаясь от ужаса, пытался отодвинуться, но стенка за спиной не давала ему отхода. — Я уйду... Сейчас же уйду, честно. Хосок сел на корточки и раскрыл в улыбке что-то обезоруживающее, тёплое, почти дружелюбное, но ложное. — Куда же ты теперь уйдешь?.. Тебе страшно? Ха-а.. Понимаю. Бедный Джисон, — сказал он, и в словах мелькнула ирония, и холод. — Ты, наверное, знал его? — Ч-чего? — выпалил юноша, глаза расширились ещё сильнее. — Не знаю я никого. Просто проходил тут мимо... — Понимаю-понимаю, именно поэтому тут граффити, — Хосок покачал головой, притворяясь удивлённым. — Не пойми неправильно, смерть Джисона — не моих рук дело. Это сделал мой управляющий. Мой король. Я бы никогда так не сделал. Ответ прозвучал как обещание или угроза; юноша задрожал ещё сильнее. Взгляд Хосока сжался, и в нём загорелась какая-то тревожная искра — глаза стали чёрными, лишёнными отражений, будто в них не было места человеческому свету. Это пугало сильнее, чем слова. — Я не такой, потому что не подражаю его стилю убийства. У меня есть своя техника. Наступила тишина. Будто игра в молчанку. Дождь был единственным, кто перебивал эту тишину. — Хочешь, я тебе покажу? — Мягко предложил Хосок, и в голосе снова слышалось притворное сочувствие. — Я постараюсь быть нежнее. Ты ведь ещё так молод. Мальчик открыл рот, хотел что-то сказать: о доме, о маме, о том, как хочет сильно её обнять сейчас, как ему страшно. Как не хочется умирать в холоде улиц. Но слова застряли в горле. Вместо этого Хосок схватил подручный камень у основания контейнера и ударил по голове парня. Удар был резкий. Тело сползло на асфальт, голова опустилась. Кровь заиграла вязью и растеклась небольшой, но красивой лужицей на асфальте. Хосок не спешил. — Думаю, тебе не стоило портить мой забор. Вот зачем ты писал свои конченые цитаты? — Хосок начинал злится, но говорил с той же улыбкой. Он ударил парня по голове повторно. Тем же камнем. Каждое действие казалось отточенным и спокойным — не порыв, а деловое завершение работы. — Ты думаешь, мне они нравятся? Да я ненавижу таких придурков, как ты, — ещё один удар. — Таких, кто портит чужое имущество, — ещё. Он наклонился, разглядел лицо, словно сверял с каким-то воображаемым списком. В его словах не было сожаления — лишь пронзительная фраза, которая звучала почти как ритуал: — Я просто избавляюсь от мусора, — сказал он, указывая рукой на контейнеры, но подразумевая совсем иное. — Мир очищается, если мусор уходит из него. А ты. Ты мусор. Но парень перестал слышать после первого удара, а дышать после второго. Он никогда не поймет, за что. Ведь не понимал и при жизни. Хосок поднялся. Устал. Рука устала. — Думал, сойдет с рук как обычно? Ха-а... … — Я не полиция, которая хавает всё дерьмо, что делают граждане. Знай моё имя, щенок. — Хосок нырнул рукой в сумку. Он достал свой плёночный фотоаппарат. Щёлк — сухой звук затвора нарушил ровную поступь дождя. — Хосок. Чон Хосок, — сказал он с презрительной гордостью. — Запомни, сука. Ему очень хотелось плюнуть ему в лицо, но осознание быстро вернулось. Судмедэксперты найдут его по слюне. Он уложил тело в контейнер и закрыл крышку так, будто прятал бесполезную тряпку. Будто правда выкинул мусор из дома. Дождь полил ещё сильнее, смывая красный след и растворяя запах. Хосок отступил, вгляделся в ночь, точно проверяя, не появится ли кто-нибудь, но улицы молчали. Он развернулся и растворился в тенях, оставив за собой только мокрый асфальт и глухую тишину. К утру дождь смоет следы, и, может быть, этого человека никто уже не вспомнит. Только плёнка, спрятанная где-то в кармане Хосока, останется свидетельством ночи. Он направлялся в свою холодную студию. Войдя внутрь, Чон плотно закрыл за собой дверь. Треск замка будто отделил его от грязного, вечно шумного города. Здесь было тихо. Только слабое гудение лампы над рабочим столом и капли дождя, стучащие по стеклу. Внутри пахло химией, железом и чем-то резким, знакомым — запах проявителя, который въелся в стены. Он медленно снял куртку, бросил сумку на стол и вытащил из неё фотоаппарат. Холодный металл приятно лёг в руки. Он осторожно вытащил плёнку, будто обращался с чем-то живым, хотя не обращался так даже с людьми, и, не медля ни секунды, направился в тёмную комнату. Красная лампа включилась мягко, заливая всё кровавым светом. В этой тьме не было ничего лишнего: только стол, миски с растворами и струящаяся тонкой линией вода. Всё остальное — шум, суета, чужие взгляды — исчезло за стенами. Он ловко снял крышку с бака и опустил плёнку в первый раствор. Всё происходило медленно, почти торжественно. Серебряные соли реагировали, превращая пустую плёнку в живое отражение. Из темноты, словно из-под воды, начали проступать очертания — линии, тени, черты лица. То, что ещё недавно было мгновением, теперь стало вещественным. Хосок смотрел на эту иллюзию рождения. Сначала просто пятна, затем — контуры, потом — глаза. Такие пустые, словно он смотрел на них снова, как в ту минуту. Всё появлялось постепенно, как будто сама реальность медленно и невольно соглашалась с тем, что это действительно случилось. Он аккуратно вынул плёнку из проявителя и опустил её в другой раствор. Это была граница между жизнью и смертью кадра: здесь время останавливалось, и изображение замирало в нужном состоянии. После — фиксатор. Теперь всё. Теперь изображение не исчезнет. Он подвесил плёнку сушиться, и она тихо покачивалась под красным светом, отбрасывая на стены длинные теневые линии. Пока снимок высыхал, Хосок прошёл к доске, что висела у полки с физрастворами. На ней было прикреплено несколько уже готовых фотографий из уличных газет — лица, имена, даты рождения. Будущие жертвы. Мусор который предстоит выкинуть снова и снова. Он взял новый листок, прикрепил к пустому месту и красивым, аккуратным почерком вывел: «Ли Феликс.» Чёрный маркер послушно лёг на белую бумагу, как подпись приговора. Хосок отступил на шаг, глядя на это имя. Он давно за ним наблюдал. Подросток, старшеклассник, с вечно облезлыми кроссовками и горящими глазами. Любил собирать вокруг себя таких же шумных, дерзких и ленивых. Вместе они портили стены, рисовали пошлые слова на заборах, ломали лавочки, оставляли следы грязи на чужих окнах. Они называли это весельем. Он — паразитированием. Каждый раз, когда Хосок видел их у себя под окнами, где они громко смеялись и оставляли мусор, его пальцы сжимались сами собой. Он представлял, как заставит их понять, насколько бесполезны их движения. Иногда он даже видел это ясно — до мельчайших деталей. Как поймает, как заставит извиняться, как поставит на колени, чтобы тот наконец увидел себя со стороны. Он не считал это болезнью. Он считал это порядком. Пока в его голове мелькали эти образы, он вернулся к плёнке. Та уже подсохла, и Хосок взял её в руки, поднеся к лампе. Свет прошёл сквозь прозрачные полосы, и на одном из кадров проявилось лицо: испуганное, юное, не осознающее, что стало объектом чьего-то внимания. И глаза. Открытые. Чёрные пуговки. Такие же кукольные, как у первой жертвы. Хосок улыбнулся краем губ. Он приколол снимок под табличкой с именем, сделал шаг назад и долго смотрел на доску. Феликсу только исполнилось восемнадцать. “Какое горе. Какое неуместное счастье для него”, — подумал Хосок. Парень откинул голову к стене, закрыл глаза и позволил себе тихий смешок. Короткий, хриплый, почти беззвучный. И пока в студии медленно гас красный свет, в его голове уже складывался следующий кадр. Тот, на котором Феликс больше не будет улыбаться.