Pathetic

Битва, ставшая последней для одного из них, повлекла за собой целую череду странных и необъяснимых последствий. Антиной, для которого это событие должно было стать толчком к будущим, более жестоким действиям – стал не похож сам на себя. Он меньше находился в обществе женихов, ещё меньше – общался с ними напрямую и, что самое странное – абсолютно ничего не предпринимал. Он стал походить на ту странную тень, преследующую его в каждом коридоре. В каждом углу дворца и собственного сознания, путающего и переплетающего каждую мысль одну за другой. Теперь ничего не мешало насильно взять Пенелопу в жёны, самостоятельно провозгласив себя новым царём Итаки, но отчего то ни один из них до сих пор так этого и не сделал. Боялись? Тогда чего именно? Конечно, всё это могло повлечь бойню за собой, если найдётся больше смелых, решивших сделать это, но так ли это важно? Наверное, все они давно должны были быть готовы к тому, что рано или поздно им действительно предстоит сразиться друг с другом за трон и право называть себя царём. Они и были готовы, как казалось всё время до. Теперь такую фразу можно было услышать едва ли не от каждого из них. «До» этого. «До этого» было что-то, что останавливало всех их от прямой борьбы за власть. Но так ли это? Правда ли, что хотя бы немного удавалось отсрочить неминуемое? Или каждый из них просто не решался сделать всего один шаг? «До этого» была грань, за которую никто на самом деле не переступал. И не пытался, если быть уж совсем честным. «До этого» Пенелопу и женихов разделяла черта, мешающая переступить им ту самую грань. «До этого» – Телемах, итакийский царевич, всё ещё был жив. Антиной помнил день, когда всё произошло, словно он был всего минуту назад. Ведь именно Антиной был тем, кто собственноручно лишил царевича жизни. Ни тогда, когда он сделал это, ни днём после – он не жалел о случившемся. Он бы заставил его выть от отчаяния вновь, если бы пришлось. Снова бы мучал, терзал, а лишь потом – дал умереть совершенно постыдной и не достойной для принца смертью. Он всё ещё помнил, что даже в момент своего последнего вздоха Телемах не внушал жалости. Не потому, что Антиной не испытывал ни одного положительного чувства к этому человеку, а потому что сам Телемах не вёл себя так, чтоб его хотелось жалеть. Ни слёз, ни одной мольбы о пощаде так и не прозвучало с его стороны даже несмотря на все издевательства, которые он перенёс в свои последние часы. Это было.. странно. Удивительно то, насколько человек, будучи при жизни совершенно слабым и жалким, смог сохранить остаток своей гордости и достоинства. В тот миг, казалось, он уже давно сдался, перестав стремиться к жизни – это было прекрасно видно по его стеклянному, безразличному взгляду. Но злоба, появившаяся после.. Антиной ещё ни разу не видел, чтоб кто-то смотрел на него с таким откровенным желанием мести. Страх – вот что должен испытывать человек, уже знающий, какая судьба его ждёт. Он должен бояться умереть, вопить от боли и просить, чтоб эти мучения наконец прекратились. Ничего из этого Телемах не ощущал. Ничего из этого не отразилось на его лице. От него исходила лишь грязная, беспросветная злоба и агония, заставившие его даже в свой последний миг оставить след. Телемах, уже уходя из жизни, со всей имеющейся у него силы вонзил в глаз Антиноя камень, видимо, подобранный им где-то на полу, а после, пробормотав что-то яростное и невнятное – испустил свой последний вздох, закашлявшись кровью. Антиной был уверен, что сможет совершенно спокойно убить его, а после тут же забыть о случившемся. Ведь именно он был тем, кто это совершил. Он не жалел об этом, но почему-то с того дня больше не мог спать. Совсем. Конечно, прошло не так много времени, скорее даже мало, раз место рядом с Пенелопой всё ещё пустовало, но какое дело могло быть Антиною? Он не жалел об этом, но день изо дня глаз, что отныне навеки лишился зрения – напоминал ему об этом маленьком мальчишке, с одной лишь яростью и жаждой крови во взгляде. Он не жалел, но с каждым днём всё реже выходил из собственной комнаты, увядая в целом рое бушующих в голове мыслей. «С чего ты решил, что можешь сделать подобное и остаться безнаказанным?» Его наказанием была бессонница, невозможность есть и общаться с людьми? Что ж, он сможет пережить. В любом случае – всему рано или поздно приходит конец. Странному, осевшему в груди чувству, как ему казалось – тоже должен был прийти. Но вот только с каждым днём становилось всё хуже. Моментами он перестал отличать реальность ото сна, уже и не помня, когда в последний раз закрывал глаза дольше, чем на пару минут. Может, в течении дня иногда он попросту отключался, обессиленный сразу всем, но он не мог этого вспомнить. Помимо прочего – он успел отметить одну деталь. Сразу после того, как ослепший глаз удалось открыть, Антиной стал замечать странную, следующую за ним буквально везде фигуру. Чётче всего её можно было разглядеть в любом из зеркал. Та всегда стояла рядом, прожигая его взглядом. Тем самым, яростным и кровожадным взглядом, который невозможно было спутать ни с чем. – Не можешь уснуть? Голос, до того знакомый и тихий, пронзил всё сознание Антиноя, заставив широко раскрыть глаза. Над островом уже давно повисла беспросветная ночь, поэтому разглядеть в комнате хоть что-то было практически невозможно. А через секунду он ощутил, как щёку опаляет жарким дыханием. – Как ты себя чувствуешь, Антиной? – продолжал злорадствовать всё тот же голос. – Голова, наверное, болит? «Ты лишь плод моего воображения» – убедил он себя же, а после едва удержался от желания стукнуть рукой по лицу. И почему он вообще пытался убедить себя в чём-то? Поспать – вот, что ему действительно нужно сделать, а не общаться с голосами, созданными пучиной бессонницы. – Это даже мило, что ты так уверен, что я лишь плод твоей фантазии, – голос словно говорил сквозь улыбку. – Неужели ты готов так легко признать, что ты не способен думать ни о чём, кроме меня? Антиной качнул головой, начиная раздражаться. – Тебя нет. – коротко выпалил он. – И мне плевать на это. – Тогда почему же ты не спишь, Антиной? Он не мог. Все попытки хотя бы как-то уснуть каждый раз заканчивались неудачей. В лучшем случае – получалось просто пролежать на кровати без движения всю ночь. В худшем – глаза всё же закрывались сразу на несколько минут, и он тут же видел яркие, чёткие картинки перед собой. Ту же фигуру, преследующую его каждый день, что он видел и в зеркале. В этих минутных «снах» взгляд фигуры был даже кровожаднее, чем на самом деле. – Разве так ведут себя те, кто ни о чём не жалеет? – полюбопытствовал голос. – А все, кто не жалеет – выглядят так жалко? Если да, то очень жаль, что я не увидел этого раньше! Какой-то день жалости прямо, да? – Умолкни. – Ты просишь умолкнуть собственную фантазию? – он рассмеялся так весело и звонко, как мог бы сам Телемах, если бы был жив. – Так кто я, Антиной? Твоя фантазия или всё-таки.. – Ты мертвец. – прервал его (или свои?) размышления Антиной. – И даже мёртвым не перестаёшь приносить мне проблем. – Бедный, – с напускной жалостью ответил голос. – Так ведь и с ума сойти можно, если только с мертвецами и общаться. Как же ты это переживёшь? – Как-нибудь без тебя разберусь. – Конечно – без меня! – он согласился совершенно легко и беззаботно. – Я ведь мертвец, плод твоей фантазии и последствие бессонницы. Разве всё это может означать «со мной», глупый? Антиной физически ощущал, как с каждым услышанным словом его голова начинает раскалываться всё сильнее. Точнее «услышанным» – не совсем правильное определение тому, что происходило. Это ведь и впрямь были лишь галлюцинации, которые отчего то всё никак не могли оставить его в покое. Только вот они казались слишком реальными и в то же время – невозможными. Разве человек, убитый таким жестоким образом – стал бы вести себя с ним так безрассудно и беззаботно? Телемах был безрассудным, но уж точно не беззаботным. Ему хватало причин для волнений и страхов при жизни, чтоб каждую минуту стараться держать себя в руках. Он переживал, нервничал, боялся сказать не так буквально одно лишнее слово, хотя нередко от этого казался ещё глупее. – Думаешь – мертвецов заботят такие чувства, как стыд? – он спросил с искренним интересом. – А жалость тогда? Как думаешь – мертвецы испытывают жалость? Было бы смешно, жалей ты даже после смерти! – Я не жалею. – О, ну конечно-конечно, чуть не забыл об этом! – весело извинился голос. – А что ещё, по твоему мнению, не способны делать мертвецы? Ещё немного – и от этого неоправданно весёлого голоса у Антиноя действительно лопнет голова. Не было ни секунды, когда тот не говорил или не шептал хоть что-то. Он буквально не давал здраво мыслить и затмевал собой всё остальное, заставляя сосредоточиться лишь на нём. Но ведь это его собственные мысли тоже, как они вообще способны не слушаться и идти против его воли? Антиной никогда не был в ряду тех, кто находился не в ладах с собственной головой, но даже сейчас, будучи мёртвым – Телемах всё равно умудрялся не слушаться и делать всё по-своему. Зачем? Может, будь он послушнее и покладистее – остался бы жив, а не гнил прямо сейчас где-то под землёй. Под землёй.. где вообще была его могила? Пенелопа, впав в отчаяние, сама распоряжалась дальнейшей судьбой его тела – это было правильно, если не учитывать, что абсолютно никто до сих пор не знал, где был похоронен царевич. Это тоже правильно – наверное, Пенелопа уверена, что знай это хоть кто-то – над её сыном непременно издевались бы даже после смерти. Наверное, её бы обрадовала мысль, что Телемах, наоборот, после собственной смерти издевается над тем, кто совершил это с ним. – Антиной, – голос окликнул его чуть тише, почти настойчиво. – Ты не ответил: что, по твоему мнению, ещё не могут делать мертвецы? – Всё, что делаешь сейчас ты. – Даже это? Антиной так и не смог до конца понять, что произошло в то мгновение, когда «Телемах» задал вопрос. Но вслед за этим он ощутил ту тяжесть на своих бёдрах, от которой он уже успел отвыкнуть. Она была такой настоящей, что хотелось последовать своей привычке и уложить руки на упругие бёдра, притянув его к себе. Ближе. Откровеннее. Телемаху нравилось, когда Антиной так делал. Но сейчас пальцы не слушались. Не слушалось всё его тело, позволяя кому-то другому обрести над собой власть. Затем где-то в районе груди последовало острое, сперва незаметное касание – будто кто-то напористо уткнулся в кожу острым когтём, а уже через секунду всё там же расползалась резкая, удушающая боль. Если бы Антиной мог видеть в темноте, то без сомнения разглядел бы сейчас алый, растекающийся по простыням след – от силы такого пореза наверняка было бы много крови. Но вместо этого, так и не выпустив из груди истошный крик, он вдруг, почему-то, медленно стал проваливаться в вязкий и такой долгожданный сон..

***

Кровь, растекаясь по его рукам, быстро становилась липкой и должна была навевать неприятные ощущения, стягивая кожу. Но вместо этого он чувствовал, как в груди бурлит что-то новое. Что-то, имеющее слишком большую мощь. Хотелось упиваться этой кровью и заполнить всё пространство вокруг лишь ею. Чтоб металлический запах оседал на самом кончике языка, превращаясь в сладкий и вязкий мёд. Лицо перед ним, перепачканное алым цветом, казалось знакомым и безжизненным. Но это не было тем выражением и яростным взглядом, которое всплывало в памяти – нет. Сердце не отзывалось на знакомые черты и не билось быстрее от предчувствия, что сейчас чужая, бледная рука сделает свой последний рывок, чтоб навечно запятнать его своим следом. Это были просто некогда знакомые черты, исказившиеся гримасой страха в последние секунды своего движения. Страха, которого никогда не было на его лице.

***

После сна тело должно было отдохнуть и, наконец, принести столь долгожданное облегчение, но ничего из этого так и не произошло. Антиной поднялся с постели с ужасно тяжёлой головой, пока перед глазами плясали тени от вечно слипающихся век. Даже плохой сон должен был хотя бы немного улучшить его состояние, если сравнить его с полной бессонницей, но сейчас казалось, что самочувствие наоборот только ухудшилось. Сколько дней он провёл таким образом? Или недель? Все воспоминания в голове путались, превращаясь в бессвязную кашу, не давая припомнить хоть что-то. Он не помнил, сколько времени прошло со смерти Телемаха, но вместо этого отчётливо мог выудить из памяти его последний вздох и то, как тяжело опустилась бледная грудь. Спокойно и умиротворённо. Когда-то она опускалась так же, стоило Антиною оставить короткий поцелуй на чужом плече. Он помнил, как трепетали ресницы, когда он собственными руками накрыл веки на его мертвенно-бледном лице. Телемах, упёртый, умер с открытыми глазами. Глазами, полными ненависти, агонии и жажды мести. Когда-то он смотрел на Антиноя с трепетом, хоть и не переставал его бояться. Но в тот день почему-то перестал. Разве он не должен был погибнуть в страхе и ужасе? Тогда почему... С целью хоть немного проветрить голову Антиной всё же решил сегодня показаться остальным. Наверное, перед выходом из комнаты стоило привести свой внешний вид хотя бы в какое-то подобие порядка, но сил на это попросту не было. Да и заметит ли кто-то, что он уже долгое время без сна, когда над дворцом нависает всепоглощающий траур? Хотя о каком трауре могла идти речь, если женихи уже лишили себя главного препятствия на пути к власти. Один ли Антиной мучался таким странным и бесполезным образом? Наверное, стоило взять себя в руки и перейти к действиям, пока его место не занял кто-то другой. – Что с тобой? – знакомый, и совсем немного обеспокоенный голос. Не тот, что говорил с ним ночью – не такой весёлый и жизнерадостный. – Антиной? Он провёл рукой по лицу, осушив уже третий кубок вина. Желудок отказывался воспринимать хоть что-то другое и даже от одного вида еды к горлу подступала тошнота. – Не выспался. – сухо отозвался он. – Царица выходила из своей комнаты? Евримах недоверчиво покосился на него, но спорить не стал. – Нет, как и всегда. – А ты уверен что спал, Антиной? Прямо за спиной Евримаха блеснула пара любопытных глаз, показавшись до того чётко, что Антиной поперхнулся очередным глотком вина. Разве галлюцинации могут быть настолько реальными? Но если это не они, тогда почему остальные не обращают никакого внимания на то, что происходит? – Куда ты так смотришь? – Евримах обернулся за своё плечо, в надежде проследить за чужим взглядом, а после вновь посмотрел на Антиноя. – Точно всё в порядке? Хотелось сказать Евримаху, чтоб он перестал забивать голову такими глупыми вопросами. А ещё – чтоб он обернулся в другую сторону. Ведь когда тот оборачивался, то тень, ловко скользнув, оказалась уже за другим его плечом, словно намеренно скрываясь от посторонних глаз. Хотя и тенью это назвать было сложно – она имела вполне чёткие, около человеческие черты, если не считать сложенных за спиной.. крыльев? При дневном свете фигура выглядела тускло и блекло, так что сложно было рассмотреть её чётче. – Лучше ты мне скажи – всё ли в порядке? – отозвался Антиной, переводя наконец взгляд обратно на Евримаха. – Ты ничего странного не замечал в последнее время? – Ну помимо того, что все разом решили притихнуть – нет. – он пожал плечами. – Смотря что ты имеешь ввиду. – Никто не делал, например, что-то необычное? – Лучше спроси, что сделал ты сам. – мягко предложила стоящая рядом тень. А после – расправив тёмные крылья, та с хохотом испарилась, лишь напоследок легко коснувшись плеча Евримаха своими когтистыми лапами. Антиной готов был поклясться, что видел, как в то же мгновение, когда когти прошлись касанием по чужому плечу – Евримах весь вздрогнул, словно от лёгкой судороги, а затем провёл ладонью по рукаву, точно смахивая с себя прикосновение. Значит он тоже чувствовал всё это? Просто по какой-то причине не видел. Или видел, но совершенно ничего не говорил. – Кровь! – так и не дав Евримаху произнести хоть слово, его перебил чей-то громкий крик. – Там всё залито кровью! Все, сидящие в зале, обернулись на забежавшего парня. Он выглядел ошарашенно и напугано, пока старался хотя бы немного перевести дыхание. Антиной, нахмурившись, первым поднялся с места, чтоб подойти к нему. Он даже сам не смог объяснить себе этого желания – словно что-то само влекло его, едва заслышав о крови, пока за спиной слышался лёгкий шелест массивных крыльев. – О чём ты? – насторожено переспросил Антиной, рассматривая стоящего перед собой. – Что ты увидел? – Убийство! Кто-то точно зверски убил его.. Он говорил быстро и неразборчиво, так что приходилось тратить немало времени, чтоб разобрать услышанное. И всё же первое слово, без сомнений, повергло в шок абсолютно всех. – Отведи нас. – уверенно приказал Антиной.

***

Наверное ни один из них не ожидал увиденного. Идя сюда несомненно каждый из них представил множество возможных сценариев в своей голове, кто-то вообще был уверен, что жених, так уверенно прокричавший об убийстве – просто находится в пьяном бреду, однако всё равно продолжал следовать вместе с остальными. И всё же они не были готовы к тому, что, в конце концов, увидели. Ни один из них. Прямо посреди комнаты лежало бездыханное тело одного из женихов, напрочь истерзанное ранами на каждом сантиметре кожи. Не было ни единого участка, нетронутого кровью. А затем алый след простирался по всему полу, стенам – всему, что вообще находилось в этой комнате. Каждая её часть была перепачкана ярким цветом, который постепенно начинал сворачиваться, приобретая неприятный багровый оттенок. Металлический запах висел в воздухе, оседая на языке тем самым вкусом, который Антиной помнил из своего.. сна? Это было настолько осязаемо, что дыхание тут же перехватило. Воспоминания об этом сне врезались в сознание с такой силой, что Антиною пришлось поспешно выйти из комнаты вместе со всеми, кому стало плохо от увиденного. От такого зрелища просто не могло не стать плохо. Лицо, едва видное под багровым следом, было точь в точь тем, какое Антиной видел сегодня, пока спал. Те же раны, то же вязкое чувство жажды нанести ещё больше. Желание вырвать из груди истошный крик и в наслаждении упиваться им, пока тело рядом не изойдёт последним вздохом. – А ты уверен что спал, Антиной? – Ты уже спрашивал это, чёрт возьми! – резко упрекнул он, оборачиваясь на голос. – Чего ты от меня хочешь?! – Ответа на вопрос, конечно же, – фигура приняла более отчётливые черты, и теперь Антиной буквально мог увидеть, как что-то, подобное Телемаху, поднимало уголки губ в приторной улыбке. – Ведь для этого они и нужны. Вопросы. – Я спал, спал! – яростно отозвался Антиной. – Всё это – просто глупый и безумный сон. «Телемах» напротив улыбнулся, широко раскрытыми глазами рассматривая Антиноя так, будто видел прямо перед собой нечто совершенно удивительное и невозможное. – Даже я? – Тем более – ты, – твёрдо согласился он. – Ты – одно сплошное сумасшествие. Фигура напротив довольно облизнулась, а после сделала мягкий шаг навстречу, – будто кошка, стараясь не спугнуть, подкрадывалась к загнанной мыши, уже заранее зная, что та в смертельной ловушке. Телемах остановился в паре сантиметров от него, всё тем же любопытным взглядом осматривая каждую линию на чужом лице. Его взгляд остановился там, где вот уже несколько дней красовался шрам, рассекающий слепой глаз. В этот момент его собственное выражение лица стало вдруг напоминать тот последний день, прожитый Телемахом в долгой агонии. Яростный, желающий мести. Только теперь его губы искажались в сумасшедшей улыбке и не шептали что-то гневное и бессвязное. Ослепший глаз Антиноя вдруг стал отдавать резкой болью, словно только что кто-то вновь ударил его камнем по точно тому же месту. Он зашипел, прикрыв давно раненный глаз рукой, и почти согнулся от разрывающей боли. – Так звучит даже интереснее, – играючи отозвался Телемах, делая короткий шаг назад. – Будь по твоему. И, договорив, он исчез так же, как и прежде – сперва расправив массивные крылья, а после обернув себя ими же, будто в кокон, – медленно и невесомо испаряясь. Всё это начинало сводить с ума.

***

Каждый последующий день был похож на предыдущий, отличаясь лишь одной деталью. Всё тот же голос, преследующий его в каждом уголке этого дворца, который то засыпал его бесконечно глупыми вопросами, то просто насмехался либо над ним самим, либо над теми, с кем Антиной пересекался за день. Но больше всего ему нравилось стоять рядом с Антиноем каждый раз, когда кто-то снова приводил их показать новый, с ног до головы истерзанный труп. И, видя каждый раз новое перепачканное лицо – Антиной всегда заранее знал, кого именно они найдут мёртвым сегодня. Все попытки что-то предпринять и хоть как-то помешать тому, что произошло, никогда не заканчивались успехом. Каждый из убитых женихов был мёртв ещё ночью, ровно тогда, когда Антиною предстояло увидеть свой новый, кошмарный «сон». – Ты заметил, что у всех одно и то же выражение лица, когда они умирают? – Телемах полулежал на подоконнике, ритмично болтая ногой в воздухе. – Такое глупое и смешное! Они все умирают в таком ужасе, что даже забавно. Антиной стал привыкать к его постоянному присутствию настолько, что начал видеть его очень отчётливо. Точнее – совсем как обычное существо, состоящее из плоти и крови. Все прикосновения были реальными и, кроме того, Телемах не изменял своей привычке – каждый раз, исчезая перед «сном», он оставлял на теле Антиноя новую царапину, по количеству равную новому числу мертвецов. Сейчас не его теле было шестнадцать глубоких и ровных ран. – Никому не может быть забавно с чужой смерти. – вздохнул Антиной, подойдя к окну, чтоб согнать Телемаха с места, будто назойливого кота. – Смерть сама по себе ужасна. – Да ну? – Телемах, ловко ускользнув от его прикосновения, сам соскочил с подоконника, на носочках проходясь по комнате и разминая затёкшие крылья. – Разве тебе не было забавно, когда умирал я? – Нет. – Но тебе не было и жаль...– задумчиво произнёс он, закусив губу. – Тогда что ты чувствовал? – Ничего не чувствовал. Телемах широко раскрыл глаза, обернувшись на Антиноя, а после пару раз удивлённо хлопнул ресницами. – Разве так бывает? – изумился он. – Все и всегда переполнены чувствами. – А разве бывает так, чтоб кто-то разговаривал с мертвецами? Телемах уязвлённо поморщился, недовольно фыркая. – Мне казалось, что мы уже давно прошли эту стадию. – Стадию чего? – Мыслей о том, что я мертвец! – обиженно произнёс Телемах. – Что-то ты совсем глупый и нерасторопный в последнее время. – Потому что я почти не сплю, – недовольно буркнул Антиной. – Из-за тебя, к слову. – Вообще-то – из-за себя. – поспешил возразить ему Телемах. – Это ведь ты сделал меня таким. – Каким – «таким»? Надоедливым и не замолкающим? Ты был таким и без меня. – Мёртвым, раз уж так тебе яснее! Антиной обречённо вздохнул, ложась на кровать. До полной темноты ещё оставалось пару часов, но сил в теле не было совсем и хотелось отдохнуть. Поспать без этих ненавистных снов, а потом, поднявшись утром, наконец избавиться и от своего надоедливого спутника, и спокойно выйти во дворец, так и не найдя нового, бездыханного тела. Каждый раз, закрывая глаза, Антиной надеялся, что следующий день окажется обычным и спокойным и всё наконец вновь вернётся на круги своя. Почему столько женихов, поголовно, погибают от чьей-то руки? От чьей именно? Некоторые выглядели так, будто сотворили это с собой самостоятельно – лишь изрезанные сухожилия и вены, с которых беспрерывно сочилась кровь, заполняя собой новую комнату, но на следующий день опять появлялся с ног до головы измученный труп и не возникало сомнений в том, что все они были жестоко лишены жизни. Все они выглядели именно так, как выглядел в свой последний день Телемах. Точнее – похожи их тела. Сами они совсем не похожи на ту хитрую и вёрткую фигуру, преследующую его по пятам. В глазах этого Телемаха плескалась жестокость и любопытство, в такой паре слишком напоминающие сумасшествие. Если кто и был сумасшедшим – то только лишь Антиной. Уже давным-давно следовало отпустить Телемаха и забыть о нём, как о всех страшных снах, а не давать своим фантазиям такую свободную волю. Почему Телемах преследовал его? Разве мертвецы не наседают над теми, кто чувствует вину о содеянном? Как бы не старался – Антиною не удавалось найти в своём сердце чувство, хотя бы отдалённо похожее на неё. – Почему именно я? Телемах качнулся на пятках, прекращая бродить по комнате, и развернулся к нему. – Почему – что? – Почему я вижу тебя? – уточнил Антиной. – Почему ты преследуешь именно меня? – Почему ты уверен, что только тебя? – Значит и остальные могут видеть? – Остальные могут ощущать последствия. – терпеливо поправил его Телемах. – Они бы и видели, да слепы до последнего вздоха. Антиной поморщился, отвлечённый болью в раненном глазу. Но ведь это не остальные женихи были слепы, а он сам, по вине Телемаха. Пусть всего наполовину, но слеп. – Или наполовину зрячий, – с улыбкой предположил Телемах. – Откуда тебе знать, что из этого правда? – Потому что всю свою жизнь я был полностью зрячим. – буркнул Антиной. – Пока ты не подправил мне зрение. – Уверен, что я ухудшил его, а не улучшил? – мило переспросил Телемах, подходя ближе. – Я бы поспорил. Антиной вздохнул, отвернувшись. У него не было ни сил спорить, ни сил выслушивать его бред. Половина из сказанных Телемахом слов звучали совершенно безумно, а другая половина – совершенно жестоко. Он ведь не был таким при жизни? Интересно, каким он бы стал, если бы выжить в тот день всё же получилось? Наверняка юный царевич действительно бы лишился ума. – Ты знаешь, кем будет этот человек сегодня? – в никуда спросил Антиной, стараясь перебить не прекращающийся бубнёж над ухом. – Ты имеешь ввиду – какой труп кто-то из вас обнаружит завтра? – с любопытством уточнил Телемах. – Почему ты спрашиваешь? Уже хочешь спать? – Я всегда хочу спать. Телемах поморщился, поджав крылья. Он сделал ещё несколько шагов навстречу, почти невесомо забираясь на кровать. Он делал так, как оказалось, ещё с первого дня, просто Антиной видел его слишком плохо, чтоб заметить это. Сейчас же при движении, под чужим весом, появлялись складки на одеяле, словно кто-то и правда неторопливо подбирался к нему. Кто-то живой. Опалял его горячим дыханием, удобно устраивался, нависая над Антиноем – Телемах усаживался на его бёдра, упирая руки по обе стороны от головы, и наклонялся ниже, самодовольно рассматривая вздымающуюся грудь под собой. Наверняка решал, где и какую оставит царапину на этот раз. Но память назойливо напоминала о другом. Как нежно и трепетно Телемах оставлял поцелуй на его губах, словно боясь, что Антиной не ответит. Даже при том, что сам Антиной затеял всё это. Именно он сближался с Телемахом, одаривая его вниманием, а затем и подарками. Именно он, в один из тёплых вечеров, пригласил его прогуляться. Именно он наклонился ниже, касаясь мягких губ своими. Где-то в районе груди больно заныло. – У нас меньше времени, чем я думал, – как-то расстроенно сообщил Телемах, жадно вдыхая. – Мы должны успеть всё, да? Антиной собирался спросить, о чём именно говорит Телемах, но тот вдруг оторвал обе руки от кровати, опираясь ими на крепкую грудь. Антиной чувствовал вес его тела, жар прикосновений и, что самое главное – ярость. Будто Телемах обволакивал ею всего Антиноя, кровать, заполняя до краёв и саму комнату, не оставляя ни капли здравого рассудка за собой. Хотелось сбросить с себя чужие руки, но тело каждый раз обмякало, стоило только Телемаху коснуться его так. Антиной закрыл глаза, выдохнув, предвкушая новую оставленную царапину на своём теле. И тогда Телемах, уперевшись когтями в горячую кожу, провёл сразу обеими руками вдоль всей груди. Десять. Он оставил сразу десять ран, раздирающих, казалось, всё тело и душу изнутри.

***

Комната была залита кровью. Она буквально сочилась, заполняя собой совершенно всё пространство вокруг. Пульсировала на стенах, тяжело капала с потолка, хлюпала под ногами густой, тёплой жижей. Ноги легко вязли в ней, и по телу пробегала дрожь, принося вместе с собой целую бурю необузданных эмоций. Металлический запах висел плотным, почти осязаемым паром, от которого кружилась голова и сжималось горло. Отвращение, подкатившее к горлу, тут же сменилось другим, куда более сильным и знакомым чувством. Жаждой. Животным, неистовым желанием. Эта боль, эта агония, разлитая в пространстве, – напоминала щекочущий, манящий нектар. Всё это влекло вперёд, в самую гущу кошмара. Он понимал, что это – концентрированная боль, последние секунды десятков агоний, и он жаждал упиться ею, сделать эту агонию своей. Протянув руку, он поймал толстую, медленную каплю, скатившуюся с дверного косяка. Она обожгла кожу эфирным наслаждением. Теперь на полу, вместо одного бездыханного тела, было видно целых десять лиц, перекосившихся от страха и боли. Каждый из них испытывал первобытный ужас в свой последний миг. Все они, отчаявшись, молили о пощаде. В груди теплела стойкая уверенность, что ни один из них не заслужил этой пощады. Все они получили именно то, что принадлежало им по праву – страх, ужас и агонию.

***

Антиной чувствовал, как к горлу весь день настойчиво подступает тошнотворный ком. Он не хотел выходить из своих покоев. Не хотел просыпаться и ещё больше – не хотел спать. Десять лиц, истерзанных с абсолютной жестокостью. Десять мёртвых тел, что ещё вчера радостно пили вино и гадали, когда же он, наконец, займёт трон. Антиной неожиданно ощутил физическую нехватку чужого присутствия. Присутствия этого странного, никогда не замолкающего спутника, что вот уже много дней беспрерывно следовал за ним по пятам. Сегодня, проснувшись, он был погружён в мёртвую тишину, казавшуюся ему некогда мечтой и ставшей неожиданным адом после нового кошмара. Самого ужасного кошмара из всех, что ему приходилось видеть. Хотелось, чтоб Телемах в очередной раз засыпал его совершенно глупыми или бессмысленными вопросами, вновь начал шутить и перекручивать каждое сказанное ему слово. Хотелось, чтоб даже при встрече со смертью – он облегчил ношу, в очередной раз переводя всё в шутку и смех. Антиной ненавидел, когда Телемах, стоя вместе с ним над трупом, начинал веселиться или шутить. Ещё больше он ненавидел, когда они только шли к месту происшествия – в эти моменты Телемах, казалось, и вовсе терял контроль, беспрерывно спрашивая что-то совершенно глупое и отвратительное. Как вот, например, «как думаешь, с каким выражением лица мы увидим несчастного на этот раз?». Абсурдный вопрос, на который существовал только лишь один ответ – страх. Страх жертвы, навечно загнанной в угол и уже знающей, что её ждёт. Страх перед лицом смерти, которое непременно посетит этот дворец вновь. Страх, перерастающий в необъяснимую жалость к произошедшему. Антиной не хотел выходить из комнаты. Он знал, что попросту не сможет увидеть то, что уже видел в собственном сне. Он оттягивал этот момент так долго, как только мог, и всё же, услышав истошный крик, прорезающий всю осевшую до этого тишину – он рефлекторно поднялся, следуя за звуком. Он не помнил ни того, кто нашёл тела на этот раз, ни того, как он, вместе с остальными женихами, неверяще шёл в комнату, где им предстояло увидеть самое страшное, что они могли представить в своей жизни. Антиной не помнил, но точно знал, что всё его нутро отозвалось тошнотой, стоило только двери в комнату отвориться, а всем им – ощутить терпкий, острых запах смерти. Он пришёл в себя лишь тогда, когда вернувшись в комнату заметил, что всё на том же подоконнике, размеренно болтая в воздухе ногой, сидел Телемах, вертя какую-то блестящую вещицу в руке. – Что ты делаешь с ними? – Антиной не узнал собственный голос. Он был напуганным и почти отчаянным, наверняка впервые в жизни сорвавшись при разговоре. – Телемах, я спрашиваю – что ты делаешь со всеми ними? Телемах, будто только теперь заметив вошедшего, удивлённо обернулся на голос у двери. Он окинул Антиноя таким привычным взглядом, со всё теми же широко раскрытыми глазами, что Антиной почти физически ощутил, как по спине пробежала дрожь. – Ты задаёшь неправильные вопросы, Антиной. – Телемах самодовольно улыбнулся, откровенно любуясь стоящим перед собой. – Вспомни, о чём я тебя спрашивал. Ну же, я давал тебе совет! Вспоминай. Но в памяти не всплывало совершенно ничего подходящего. Антиной даже не хотел пытаться вспомнить. Всё, чего он хотел – ощутить прямой ответ на свой вопрос. – Отвечай, мать твою! – Антиной подхватил первую попавшуюся под руку вазу, кидая её в направлении Телемаха. Тот, лениво взмахнув крыльями, ловко увернулся от множества осколков, оставшись невредимым. – Ты видел их? Видел, что с ними? Что ты творишь?! Телемах проследил взглядом за тем, как кусочки вазы, врезавшись в подоконник, разлетелись по всему полу. Он глубоко вздохнул, а после перевёл взгляд обратно на Антиноя. – Спроси – что ты делаешь? – настоял Телемах, внимательно наблюдая за Антиноем. – Ты ведь и сам всё прекрасно понимаешь. – Я ни черта не понимаю! – огрызнулся тот, схватившись за раскалывающуюся голову. – Что происходит.. Телемах выпятил губу, делая вид, словно вот-вот расплачется, и в пару шагов подошёл к Антиною, укладывая когтистую руку ему на плечо. – Бедняжка, – притворно грустно прокомментировал он, поглаживая по плечу. – И что же ты будешь с этим делать? Ты ведь всегда решаешь все проблемы и выкручиваешь всё в свою пользу, да? Как интересно, что ты придумаешь на этот раз? Я в предвкушении! Антиной отмахнулся от его руки, шагая вглубь комнаты. Телемах прав. Антиной всегда находит выход из любой ситуации и может выпутаться даже из самых цепкий нитей. Нужно было только придумать, что делать на этот раз. – Кто я, Антиной? – Помолчи. Он перебирал в голове все возможные варианты того, что можно было предпринять. Если представить, что.. – Антиной, я похож на сон? – Я же сказал тебе – умолкнуть. Стоило опросить всех женихов и определить, кто из них мог бы видеть или слышать хоть что-то об убитых жертвах и тогда.. – Антиной, – а на фантазию? Я похож на фантазию? – Заткнись и не мешай мне. Кто-то обязательно должен был знать, что именно произошло. Не могло не быть хотя бы одного человека, который бы не видел всех этих зверских убийств. Двадцать шесть женихов. Десять из которых погибли за один день, а точнее – всего за одну ночь. – Антиной, может тогда на мертвеца? – Закрой свой... Но договорить Антиной так и не смог. Он лишь медленно обернулся на фигуру, всё это время стоящую рядом. Телемах смотрел на него, расправляя свои массивные и тяжёлые крылья, заслоняя ими весь солнечный свет из окна. В его глазах было столько злобы и ярости, сколько Антиной не видел ни в одном живом существе. Ответ на все его вопросы всё это время был прямо перед его носом, жадно упиваясь сумасшествием, поглощающим каждую мысль по-отдельности. – Посмотри на себя. – сквозь растянувшуюся на лице улыбку Телемах указал к зеркалу, висящему на стене. – Смотри, Антиной. Но Антиной смотрел лишь на чудовище, расправившее перед ним крылья и томно упивающееся его страхом. Телемах сделал шаг ближе, заставив Антиноя в ужасе отшатнуться назад, но это, казалось, совершенно не удивило его – Телемах лишь склонил голову набок, пробежавшись взглядом по нему с ног до головы. – Так что случилось в итоге? – мягко спросил Телемах, что совершенно не вязалось с его яростным взглядом. Он обволакивал своей злостью и агонией всю комнату, вбирая все остатки кислорода. Хотелось отвернуться и отдышаться, но Антиной не мог даже двинуться с места. – Что же ты сделал, Антиной? И кто я на самом деле? Но он не хотел отвечать ни на один из заданных вопросов. Хотелось с силой сжать свой череп, чтоб тот, наконец, перестал чувствоваться таким тяжёлым и расколотым. Это всё не могло быть реальностью. Телемах – не мог быть ею. Все эти убийства не могли. Всё, что происходило было подобно жестокому кошмару, который всё никак не хотел заканчиваться. Когда же всему этому наступит конец? Когда Антиной сможет освободиться от терзающих душу мыслей, и тошнотворный воспоминаний, заставляющих сдерживать очередной рвотный позыв? Когда он, наконец, сможет просто закрыть глаза, не думая больше ни о чём? Антиной, не выдержав, рванул из комнаты со всех сил. Нужно было как можно быстрее понять хоть что-то. Постараться собрать информацию по крупицам и наконец понять, что случилось на самом деле. Телемах был вполне настоящим и осязаемым – это факт. По какой-то причине его не видели, но точно чувствовали остальные. Может быть, всё же видели, но боялись об этом сказать – сейчас это было не так важно. Куда важнее было то, что каждый в стенах этого дворца ощутил его влияние на себе. И то, что Антиной собственноручно лишил Телемаха жизни, а сейчас тот, приобрёв совершенно новую и ужасающую форму – пытался свести его с ума. Антиной остановился среди книжных стеллажей. Нужно было думать быстрее, где и как найти хоть что-то, связанное с подобными существами. Подобными.. кем вообще был Телемах? – Ого, увлёкся чтением? – с улыбкой поинтересовался Телемах, сидя на одной из самых верхних полок. – Никогда раньше не видел, чтоб ты заходил в библиотеку. Не перестаёшь удивлять! И какой же у нас план? Антиной потёр глаза в мнимой надежде избавиться от чужого изображения напротив. Конечно же – Телемах никуда не исчез, а лишь так и остался сидеть, весело болтая ногой. – В моих планах избавиться от тебя. Телемах, едва услышал это, звонко рассмеялся, будто Антиной только что рассказал ему самую забавную в мире шутку. – Нужна помощь? – Ты поможешь, если закроешь наконец свой рот. Антиной достаточно быстро пожалел о своей просьбе, поскольку в ту же секунду, что он договорил – Телемах больше не замолкал ни на мгновение.

***

Первое, что Антиной решил сделать по совету, найденному в одном из свитков – вернуть некогда дорогую вещь для умершего человека. Он не был силён в знании мифов, но описание созданий в одном из них всё же слишком напоминало то, на что был сейчас похож Телемах. Это были странные существа с человеческими чертами и огромными крыльями, подобными на те, что были у летучих мышей – без перьев. Они питались чужими страхом и болью, помогая богу Аресу вершить собственное, тёмное правосудие. На самом деле Антиной отмёл этот миф почти первым делом, как только тот попался ему на глаза – разве семья царевича не славилась тем, что все они находились под покровом Афины? Антиной отчётливо помнил, что Телемах, будучи ещё юным мальчишкой, неоднократно хвастался этим, но никто тогда не воспринимал его слов всерьёз. Разве могла та взять под свою опеку столь юного и не умелого парня? И всё же в это Антиной поверил бы куда охотнее, чем в то, что Телемах каким-то образом смог заслужить покровительство Ареса. И всё же пришлось обратить внимание на этот странный текст, когда Телемах, звонко рассмеявшись, подсунул его обратно, под руку Антиною. Там не было ни слова о том, чем или каким образом можно было избавить себя от ярости этих существ – лишь короткое описание их самих и предыстория появления. Пришлось перерыть ещё с десяток различных книг, где хотя бы мельком упоминались подобные мифические существа. Как раз в одной из них он и наткнулся на самый простой вариант, который можно было осуществить хоть прямо сейчас. Точнее – почти. Стоило дождаться ночи, чтоб спокойно пробраться в бывшие покои Телемаха. Совет говорил о том, что чтоб избавить себя от влияния нечисти – стоит попробовать чем-то её задобрить. В случае, если существо было ранее человеком, охотнее всего оно принимало подношения, ассоциирующиеся у него с жизнью. Всё это звучало совершенно абсурдно и глупо. Но слушая вечные разговоры Телемаха под боком Антиной готов был поверить даже в этот откровенный бред, если это, наконец, сможет избавить его от назойливого спутника. Пробраться в теперь никем не охраняемые ночью покои совершенно не составило труда. Антиной быстро оказался около нужной двери, за всё это время так и не попавшись никому на глаза. И всё же находиться в его комнате после всего, что произошло, было.. странно. Неуютно, как бы выразился Антиной, не следуй за ним по пятам Телемах, который точно обвинил бы его в сентиментальности за такую мысль. И всё же Антиной не мог отделаться от липкого ощущения, что он совершенно лишний в этой комнате. Казалось, что та всё ещё верно хранила память о своём хозяине, и тот отлучился лишь на пару минут, побежав по делам. Ровно заправленная постель без единой складочки – точно под стать Телемаху, вечно пытающемуся сделать вид, что он держит под контролем хоть что-то. Наспех брошенные на столе свитки с идеальным, ровным почерком, и перо, упавшее на пожелтевшую бумагу, которое оставило за собой пятно от чернил. Все стены были увешаны гобеленами, на половине из которых во всей красе представал Одиссей. Антиной только теперь обратил внимание, насколько же черты Телемаха были схожи с ним – нарисованным на стенах воином. Наверняка при жизни Телемах не раз сравнивал себя с отцом, искренне надеясь, что сможет однажды гордо назвать себя его наследником. Теперь же он был ужасающей тенью, которая заполняла своей ненавистью всё пространство вокруг. Он почти не изменился внешне, не считая наличия крыльев и острых рогов. Крыльев.. Антиной обернулся, замечая Телемаха по отдаль. Он стоял напротив какого-то гобелена, казалось, с особой внимательностью рассматривая его. Пришлось подойти ближе, чтоб увидеть то же, что и он. На выцветшем полотне была изображена яркая птица с большими, размашистыми крыльями. – Ты говорил, что хотел бы иметь крылья. – в никуда напомнил Антиной. – Но никогда не объяснял мне этого. – Ты никогда не спрашивал. Антиной нахмурился, вздохнув. – Почему ты говорил это? Телемах, впервые за несколько дней, задумался перед ответом. А после улыбнулся мягко, почти нежно. – Мне хотелось быть свободным, – наконец отозвался он. – Таким как ты. – Как я? Телемах кивнул, наконец оборачиваясь к нему. Улыбка, со стороны показавшаяся Антиною доброй и нежной, сейчас скорее напоминала звериный оскал. – Как ты, – Телемах повторил с присущей ему упрямостью в голосе. – Ты был волен в своих словах и действиях. Телемах плавно подступал ближе, начиная ходить вокруг Антиноя. Он смотрел лишь на него, не сводя яростную пару глаз. Антиной не сводил с него взгляда в ответ. – И как? – едко прыснул Антиной, кивая за спину Телемаху. – Стал? Тот, на секунду остановившись, задорно рассмеялся, стирая стекающую с уголка глаза слезинку. Почему он такой живой и настоящий? Хочется протянуть руку, коснуться его кончиками пальцев.. В последний день, когда Антиной касался его по своей воле, буквально за несколько часов до того, как до смерти истерзать бедное тело царевича, – он касался его нежно и совершенно трепетно. Касался его так в последний раз. – Хочу большего. – Телемах вдруг склонил голову набок, вглядываясь в лицо напротив. – Тебе ведь всегда было мало, да? – О чём ты? – Да обо всём, – весело заключил он. – О свободе, о твоём положении. Обо мне. – О тебе? Телемах облизнулся, с каким-то особым упоением реагируя на этот вопрос. – Тебе ведь не обязательно было делать всё это в попытках подобраться ко мне ближе, – Телемах сделал ещё один шаг вперёд. – Ты мог выбрать любой другой способ. Шаг. Телемах поднял руку, протянув её к лицу Антиноя. Пальцы легко коснулись кожи, очертив ровную линию скул, подбородка, а затем большой палец надавил на его губу. Телемах приблизился к его лицу, жаром опаляя кожу. Коготь легко поддел тонкую губу, заставляя скатиться пару капель крови. – Сжимать меня в объятиях, целовать – Телемах наслаждался каждым произнесённым словом, но ещё сильнее тем, как на них реагировал Антиной. Это снова вызвало лёгкую улыбку. – Прижимать ближе к себе, прося остаться на ночь.. Вторая когтистая рука поднялась к груди, оставляя на ней яркие полосы. Тело Антиноя отзывалось мгновенным импульсом мурашек, будоражащих всё нутро. Почему-то он всегда реагировал на касания Телемаха именно так. Даже на те, что были при его жизни. Антиной точно знал, зачем он сближается с ним. Точно знал, что плавно опускает чужое тело на мягкие простыни и несомненно оставит на нём кровавые следы, бережно слизав их следом. Он знал, что последует после мягкого стона человека под ним. Знал, что рано или поздно он убьёт его собственными руками. Знал, какая из их ночей станет последней. Точно знал, что делал, когда отнёс уставшее бессознательное тело в гущу остальных,– жадных до чужой боли, – мужчин. Знал, что такой поступок поднимет его авторитет в глазах остальных – словно он поделился собственной добычей. Вот только он не знал, что Телемах примет смерть от его рук таким образом. – Всё это было не обязательно, да? – голос, казалось, касался самого сердца. – Но тебе было бы мало просто убить меня. Ты хотел владеть мной. Антиной смотрел и видел всё, что происходило с Телемахом в тот день. Антиной не был единственным, но он был тем, кто заставил Телемаха испустить свой последний, хриплый вздох. Он не отводил взгляда ни на секунду и Телемах – тоже. Что-то горячее и нежное коснулось его. Это Телемах накрыл его губы своими. Когда они успели оказаться на кровати Телемаха? На кровати, которая когда-то принадлежала ему, а сейчас казалась такой мертвенно холодной и пустой. На кровати, в которой всего раз вспыхнула страсть между ними двумя. В тот самый, последний день, когда Телемах, как казалось, навеки лишён возможности сюда вернуться. – Тебе ведь нравилось? – чужой голос раздался возле уха. – Нравилось быть здесь, зная, что после ты истерзаешь моё тело? Ты был так аккуратен в ту ночь. Антиной поморщился, пока воспоминания блеклым полотном накрывали его сознание. Он и правда был нежен с ним, но лишь тогда. Только в тот момент. Ни разу до этого он не был таким. А сейчас, смотря в яростные глаза напротив, казалось, что Телемах знал всё уже тогда. Он знал с самого начала, как только впервые открыл дверь собственных покоев, встретив за ней Антиноя, но в тот миг Телемах точно ощутил, что это был конец их лживой, но такой сладкой сказке. Они постарались сделать её ещё слаще, проведя ту ночь вдвоём именно так. Сейчас, вспоминая всё это, во рту появлялся до отвращения приторный вкус. – Я хочу большего, Антиной. И Антиной, откинув голову назад, ощутил, с каким неистовым желанием чужие губы коснулись его шеи. Горячий язык очертил выступающий кадык, заставив подставить шею навстречу. Антиной целовал его также в их последнюю ночь. А затем, перемешиваясь с сладким удовольствием, последовала тягучая боль. Десять. Он вновь оставил десять ран, взмахнув тёмными крыльями.

***

Воздух густой и тяжёлый, им почти невозможно дышать, но теперь он кажется почти целебным. Это запах медной монеты, разогретой в кулаке, и сладковато-приторный дух свежего мяса. Он висит повсюду, пропитывая одежду, волосы, проникая глубоко в лёгкие, становясь частью каждого вдоха. Есть в нём что-то от ржавого железа и чего-то тёплого, живого, что только что навсегда покинуло этот мир. Изначально была тишина, оглушительная и звенящая. Но теперь его слух улавливает звуки. Тихий, едва слышный потрескивающий шёпот – это струйки крови медленно стекают с кресла на пол. Глухой, размеренный удар – это его собственное сердце, бьющееся где-то в горле, ровно и мощно. Влажный, липкий звук, когда он отрывает подошву от пола, чтобы сделать шаг. И самый странный звук – это тихое бульканье, где-то в углу, последний вздох жизни, покидающей эту комнату. Он стоит посреди этого хаоса, и его охватывает чувство, которого он никогда не знал. Не ужас, не отвращение, а странное, всепоглощающее блаженство. Волна жара растекается по жилам, каждая клетка тела отзывается тёплыми чувствами. Он смотрит на свои руки, залитые липкой темнотой, и впервые чувствует себя по-настоящему живым, чистым и неистово могущественным в этом аду, сотворённом его руками.

***

Антиной открыл глаза, промычав от боли, терзающей всё его тело. Тридцать шесть. Ему не нужно было пересчитывать, чтоб точно знать, сколько шрамов осталось на его груди. Ему не стоило думать о том, что сегодня они найдут ещё десятерых. Голова раскалывалась настолько, что, казалось, была готова взорваться в любой момент, запятнав кровавым следом идеальное убранство этой комнаты. В горле пересохло, будто в нём не было воды по меньшей мере неделю. Было неправильным то, что Антиной проснулся в этих покоях. Было неправильно, что он вообще находился здесь. Он поморщился, стараясь пересилить пульсацию в висках, заставив себя подняться с кровати. Нужно было поскорее найти то, за чем он пришёл сюда вчера. Как можно скорее, пока он вновь не услышал голос, которому не в силах противиться. Взгляд пробежался по столу, полкам, стенам, остановившись на маленькой шкатулке, уже запылившейся от времени. Антиной провёл по ней пальцами, стирая пыльный слой, а после открыл несложный замок, выдохнув после характерного щелчка. Только вот, кажется, он и вовсе забыл как дышать, когда увидел то, что покоилось на дне этой красивой деревянной коробочки. – О, я помню тот день, когда ты подарил его мне, – за спиной раздался умиротворённый голос. – Ты был так взволнован! – Не был. – выдохнул Антиной. – Я просто хотел, чтоб твоё внимание досталось мне. – Как раз поэтому ты и был взволнован, – Телемах приблизился, проведя кончиками пальцев по чужой руке. – «А вдруг всё это напрасно?» «А вдруг он, рассмеявшись, расскажет всем остальным?». Антиной поморщился от того, насколько точно Телемах передавал его мысли в тот день. Антиной успел позабыть, что иногда переживал перед ним, как маленький мальчишка. Он и сам не мог объяснить себе такого поведения ни тогда, ни сейчас. Всё это затевалось с одной лишь целью – убить Телемаха. Так почему?.. – Ты дорожил им, да? – Телемах ногтём коснулся золота, сжатого в чужих руках, заставляя его звякнуть. – Почему решил подарить мне? – Ты знаешь, почему. – Скажи это вслух, Антиной, – улыбнувшись, он шагнул навстречу. – Скажи, зачем ты подарил мне его? Антиной тяжело выдохнул, захлопнув шкатулку. Но Телемах, не дав ему опомниться, тут же открыл её вновь, выудив содержимое, и, медленными шагами, он подошёл к зеркалу, останавливаясь перед ним. Со своего места Антиной хорошо видел его отражение, с хитрым прищуром смотрящее прямо на него. Но сейчас внимание привлекало не это. Весь его взор был сконцентрирован на том, как Телемах, приподняв голову вверх, оголяет для удобства собственную шею. Как медленно и невесомо он прикладывает золото к коже, едва слышно хмыкнув. Это был браслет. Браслет Антиноя, подаренный Телемаху в один из дней. В один из первых дней их сладко-приторной сказки. – Я помню тот щелчок, с которым застёжка сомкнулась на моей шее, – с улыбкой отозвался Телемах. – Было похоже на ошейник. Антиной сглотнул слюну, стараясь хотя бы немного смочить рот. Было ощущение, что если прямо сейчас он заговорит, то голос непременно сорвётся на хрип. – Я хотел чтоб ты был моим. Телемах улыбнулся. – Я хотел, чтоб ты полностью принадлежал мне. Бледные пальцы медленно и трепетно очертили золотую цепочку, прижимая её к горлу ещё сильнее. – Чтоб все видели, что ты мой. Телемах, наконец, довольно кивнул, а после, как что-то совершенно ненужное, отбросил браслет в сторону. Тот со звенящим звуком приземлился где-то на полу, небрежно лежа у их ног. – Мне казалось он нравился тебе, – монотонно проговорил Антиной, наблюдая за тем, с каким безразличием Телемах наступает на золотое украшение, пока идёт к нему. – Разве нет? – Он нравился тебе, Антиной. – улыбнулся Телемах. – Не обманывай хотя бы себя. – Тогда что тебе нравилось? – голос всё же сорвался, постепенно переходя в хрип. – Должно же быть хоть что-то, что грело тебе душу? Телемах удивлённо приподнял брови вверх потупив взгляд на Антиное, а затем засмеялся, поджимая к спине крылья. – Так ты решил, что сможешь откупиться от меня этими безделушками? – он не переставал смеяться, так что было сложно сразу разобрать, о чём говорит. – Мне всегда было плевать на золото, Антиной. Оно бесполезно. Верить в это не хотелось. Разве имея столько украшений, Телемах не был привязан хотя бы к одному из них? Браслеты, серьги, ожерелья...корона. Антиной, вспомнив о ней, тут же стал оглядываться, но так и не найдя взглядом то, что искал, принялся с шумом открывать каждый ящик и сундук в комнате, за чем с крайним любопытством наблюдал и сам Телемах. Та нашлась рядом с несколькими свитками. Антиной выдохнул, аккуратно взяв её в руки и наблюдая за тем, как на лице Телемаха постепенно меняются эмоции. Так значит, он всё-таки солгал? У него было что-то, к чему он был привязан. К своей красивой короне, подаренной матерью, например. Телемах надевал её редко и однажды поделился с Антиноем, что не считает себя достойным для этого. Наверняка он пожалел о том, что поделился. Может, это произошло даже сразу, как только он сказал об этом, а после, поджав губы, быстро перевёл тему. Антиной поднял взгляд вверх, всматриваясь в выражение лица напротив. Телемах, сложив крылья, внимательно смотрел в ответ, но по его лицу было сложно понять, о чём он думает. Склонив голову на бок, он улыбнулся, подходя к Антиною ближе, протягивая руку перед ним вперёд. Антиной, не долго думая, вложил в протянутую ладонь корону. Телемах тут же сжал её в тонких пальцах, с интересом рассматривая так, словно видел впервые. Кончиками пальцев он провёл по каждому лепестку, улыбаясь с каким-то особым трепетом. Так нежно и естественно. Антиною нравилось, когда Телемах вёл себя так раньше, пусть он и не был готов признать этого даже себе. – Идём, – мягко обратился к нему Телемах. – Хочу тебе кое-что показать. Антиной, молча посмотрев на него ещё пару секунд, всё же поднялся на ноги. Телемах вновь подошёл к зеркалу, но на этот раз – повёл Антиноя вслед, подводя его ближе и останавливаясь за его левым плечом. Руки плавно поднялись вверх и Антиной, не в силах этого видеть, отпрянул. – Прекрати, Телемах.. Но тот не слушал. Он никогда не слушал, если говорил ему Антиной. Так случилось и сейчас. Плавно и бережно, словно передавая редчайшую драгоценность, Телемах опустил корону на голову Антиноя, пальцами надавив на неё чуть сильнее. Это было неправильно, но сейчас казалось ещё и отвратительным. – Ты ведь хотел занять моё место, – вопреки своим действиям, говорил он всё так же мягко. – И хотел носить её вместо меня. Как тебе, Антиной? Нравится? Но Антиною не нравилось. Впервые, будто кто-то очень сильно надавил на череп, сжимая его тиски, воспоминания о всём, связанном с Телемахом, обрушились на его голову. Каждое хорошее тут же прерывалось, и вместо него появлялась отчётливая картинка того, как в свой последний день тот скрёб ногтями по полу, стараясь вырваться от одного из них. Следом за этим – как в первую их ночь Телемах хватался за плечи Антиноя, теми же ногтями оставляя на них красные полосы, будто в надежде ухватиться за спасательный круг. А после он возвращался в реальность. Его реальность. Ту, где Телемах, обретя иную форму, стоял за его левым плечом, проводя длинными когтями по короне, крепко сидящей на его собственной голове. – Нет..– Антиной еле смог выдавить из себя хотя бы это. – Это не то, чего я хотел.. – Разве? – Телемах удивлённо изогнул бровь. – Мне казалось, что именно за этим ты принёс меня к ним. Ох, я был так зол в тот момент.. Я ненавидел тебя, Антиной, ты знаешь? Антиной болезненно поморщился. Золотой обруч вокруг его головы вдруг стал ощущаться удавкой, сжимающей череп до пульсации в висках. – А зачем ты сделал это, Антиной? – всё не унимался Телемах. – Зачем было всё это, если в итоге ты так и не завершил начатое? Ты ведь не стал новым царём.. Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Уже давно не было ничего, что отделяло бы от поставленной цели. Той, ради которой он затеял всё это изначально. Ради которой сжимал его в своих объятиях, оставлял поцелуи не плечах и шее. Той, ради которой он дал возможность поиздеваться над Телемахом всем остальным в его последние часы. – Забавно, что в итоге эта корона не идёт и тебе, – Телемах улыбнулся, прерывая размышления Антиноя. – Посмотри, Антиной. Что ты видишь? В мутном отражении зеркала, покрытого пылью, он видел их двоих. Точнее – то, что осталось от прежнего Телемаха и то, что осталось от него самого. Ни один из них не был похож на ту прошлую..живую версию себя, обменивающихся нежными и жаркими поцелуями в этой комнате. Один единственный раз. Один раз, когда Телемах впустил его сюда, наверняка зная, что та ночь станет последней для него. Он видел те же черты лица за своим левым плечом, ту же ровную линию подбородка и мягкие губы, растянутые в хищной улыбке. А затем он видел себя, не узнавая ни одной знакомой черты. Сейчас он больше походил на загнанного, изнемождённого голодом зверька, на которого по воле случая нацепили самую дорогую в мире вещь. Он был похож на.. – На меня, – подсказал голос за левым плечом. – Ведь именно таким ты видел меня, да? Бедным и несчастным. Антиной поморщился, тяжело вздохнув. Да. Именно таким он видел Телемаха, когда впервые задумался об убийстве. Он увидел его иначе лишь в тот роковой день. Раньше, чем Телемах испустил свой последний вздох и раньше, чем он впервые закричал из-за слишком глубокой раны. Он увидел его другим, когда Телемах, размеренно дыша, гладил кончиками пальцев грудь Антиноя, смотря куда-то в пустоту. Он посмотрел на Антиноя лишь раз за ту ночь, когда мягко опустил руку туда, где в этот миг бешено колотилось сердце. В его взгляде было столько тепла и отчаяния одновременно, что у Антиноя невольно перехватило дыхание. – Почему ты оставался со мной? – всё же выдохнул Антиной, найдя в себе силы, чтоб спросить. Он должен был знать. – Почему всё это время ты позволял касаться себя, точно зная, чем это закончится? Телемах опустил взгляд вниз, покачав головой, на секунду даже показалось, что он издал какой-то сочувствующий смешок. – А почему ты был со мной, Антиной? – проговорил уже он. – Делал всё это, зная, чем в итоге закончится наша история? – Я хотел..– голос сорвался, мешая продолжить. – Хотел сделать тебя своим. – А я хотел сделать своим тебя, – мягко улыбнулся в ответ. – Только вот у меня и не было никого, кроме тебя. Слышать это от Телемаха оказалось гораздо больнее, чем знать в действительности. Антиной знал, что тот бы не жаловался на свои проблемы ни матери, ни кому-либо ещё. Он просто не мог поделиться хоть с кем-то, потому что у него не было с кем. До момента, пока они не сошлись. Пока не начали сплетать свои истории в их маленькую приторную сказку. Лживую и такую до омерзения отвратительную. – Но это не страшно, – улыбнулся Телемах. – Ведь теперь никого не останется у тебя. Кроме меня, конечно же. Антиной резко нахмурился, повернувшись к нему. Глаза бегали по лицу напротив, пытаясь понять хоть одно сказанное слово. Что имел ввиду Телемах? – О чём ты? Тот лишь улыбнулся в ответ, уложив подбородок на плечо Антиною, в хитром прищуре сузив глаза. Его рука, когтистая и настойчивая, прильнула к чужой груди, надавливая на не зажившие раны. Если бы он надавил ещё, то из новых, несомненно, вновь хлынула бы кровь. Но он надавливал лишь так, чтоб это снова причинило боль. – Тридцать шесть, Антиной, – Телемах почти промурчал эту цифру. – А ты и пальцем не пошевелил, чтоб помочь им. – Как мне помочь?! – Теперь – никак, – он улыбнулся, оставив мягкий поцелуй на плече Антиноя. – Но не волнуйся. Самое вкусное я оставлю напоследок. – Что ты оставишь? О чём ты, чёрт возьми?! – Узнаешь, – мягко произнёс он. – А пока иди и насладись. Будет не культурно не явиться к остальным... И, в ту же секунду, как Телемах договорил последнее слово, где-то вдалеке за дверью раздался истошный, душераздирающий крик.

***

Всё повторялось. День за днём, неделя за неделей, в бесконечном, убаюкивающем ритме маятника. И каждый вечер, погружаясь в пучину сна, он засыпал с тем же сладким, приятным чувством, которое обжигало изнутри, пьянило и граничило с невыносимой болью. Телемах всё так же забирался на его бёдра, упираясь руками в крепкую грудь. А на утро на его груди, будто печать, подтверждающая ночной договор, появлялись свежие царапины, оставленные им. Неглубокие, но яростные, будто когти тени, что навсегда поселилась в изголовье. Ночью его посещали всё те же кошмары. Но в них не было места отвращению или животному желанию отвернуться, закрыть глаза ладонями. Напротив, его охватывала странная, леденящая душу ясность. Всегда, всегда хотелось смотреть. Впитывать каждую деталь этого кровавого сна, как впитывают последние лучи заходящего солнца. Он жаждал видеть, как потухает, словно свеча на сквозняке, последняя искра страха в широко раскрытых глазах. Слушать тот особый, влажный хлюпающий звук, с которым кровь впитывается в землю, поднимается липкой пеленой по подошвам его ботинок – звук, ставший мелодией его ночей. Видеть и безраздельно, всем своим существом знать, что они заслужили всё это. Каждый крик. Каждый вздох. Каждую каплю. Эта знание было единственной незыблемой истиной в его рушащемся мире. А на следующее утро, когда первый луч солнца больно резал глаза, он просыпался. И реальность, серая и безразличная, преподносила ему свой утренний подарок. Он видел именно те лица, которые показывались ему во сне. Они были в том же положении, с тем же застывшим, последним выражением ужаса и немого вопроса. Они просто смотрели своими стеклянными, безжизненными глазами. Молча. Навязчиво. Навсегда. Этот мост между сном и явью, этот бесконечный цикл одних и тех же образов, стирал границу между кошмаром и реальностью. Постепенно, неумолимо, день ото дня, это тихое, методичное безумие вилось вокруг него шёпотом, опутывало паутиной, прорастало сквозь кожу и въедалось в кости, сводя его с ума с безошибочной точностью хорошо отлаженного механизма.

***

Сорок шесть.

***

Пятьдесят шесть.

***

Шестьдесят шесть. Почему-то на этом числе Телемах очень долго смеялся, не в силах успокоиться. Смеялся, глядя на трупы, найденные кем-то из живых и уговаривал Антиноя посмотреть подольше. Этим же вечером Телемах наградил его жарким поцелуем, оставляя на груди новые раны.

***

Семьдесят шесть. Или шестьдесят семь? Антиной сбился со счёта.

***

Он попытался сосредоточиться, чтобы понять, какой сегодня день. Просто чтобы зацепиться за что-то твёрдое. Понедельник? Или уже среда? Оставшиеся в зале женихи говорили про двадцать восьмое число, но он с абсолютной, леденящей ясностью помнил, что вчера слышал про двадцатое. Или это было позавчера? А может, в том месяце? Потому что сейчас за окном стояла та самая хмурая, серая мгла, что была тогда. Или она всегда одинаковая? Он начал перебирать в памяти, пытаясь восстановить хронологию, но в голове всплывали только обрывки, не привязанные ко времени: Три ночи назад – он видел во сне того рыжего мужчину, а на утро царапины на груди были особенно глубокими. Или это было пять дней назад? Потому что четыре дня назад он говорил с Телемахом о прошлом, а он смотрел на него тем самым, яростным, стеклянным взглядом из кошмара. Или это не было кошмаром? Неделя. Целая неделя? Или две? Между вторником и пятницей провал, словно их вырвали из книги жизни, оставив только слипшиеся, окровавленные страницы снов. Восемнадцать дней подряд он просыпался с одним и тем же вкусом меди на губах. Или это было двадцать два? Он начал вести счёт на стене у изголовья, но линии сливались в единый, безумный лабиринт. А затем Телемах раскрасил их кровью, прислонившись к стене губами. После этого он поцеловал Антиноя. Или это был другой день? Прошлый четверг повторился дважды. Он это точно помнил. Один раз он вышел на улицу, и было солнце. Второй раз – шёл дождь, и под ногами хлюпала не вода, а та самая, густая и тёмная кровь из его сновидений. Цифры пульсировали в висках, смешивались, наслаивались друг на друга. 7, 15, 3, 41. Дни, часы, количество лиц, количество ран. Всё это больше не складывалось в последовательность. Всё это было единым, бесконечным «сейчас», где сон диктовал правила, а реальность покорно подыгрывала, подсовывая утром тех, кого он видел ночью. Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из себя хоть крупицу порядка. Но вместо этого в голове пронеслось только: «Какой сегодня день? Какой сегодня день?». И единственным ответом был знакомый шёпот, от которого застывала кровь: «Тот самый». Всегда тот самый. Антиной шёл по бесконечным коридорам чужого дворца, и пол под ногами плыл, как дно болотное. Росписи на стенах – сцены охоты и пиров – оживали краешком зрения: застывшие фигуры начинали дышать, а в их широко раскрытых глазах на мгновение вспыхивал тот самый, знакомый до тошноты, потухающий ужас. Воздух был густым и сладковатым, пахшим застоявшейся водой и увядшими цветами – точь-в-точь как в его снах. Он не помнил, как добрался до покоев Евримаха. Просто вдруг остановился перед знакомой дверью из чёрного дерева, сбивая ногами в кровь пальцы о порог. Он ввалился внутрь, не постучав. Евримах, сидевший у камина с свитком в руках, вздрогнул и поднял голову. Его лицо, обычно спокойное и ясное, исказилось смесью удивления и тревоги. – Антиной? Боги, на тебе лица нет. Ты весь дрожишь. – Экзорцизм, – выдохнул Антиной, хватая друга за запястье. Его пальцы были ледяными и влажными. – Нет, не так. Эхо-экзорцизм. Экхооцизм. Я слышал... я читал где-то в здешней библиотеке. Старые свитки. Там говорилось... об изгнании эха. Эха смерти. Он говорил быстро, сбивчиво, его речь была рваной, слова путались, набегали друг на друга. – Мне нужно это провести. Здесь. Сегодня. Это единственный способ разорвать круг. Он не уйдёт, пока я не заставлю его уйти. Пока не отрежу эхо, понимаешь? Он везде. В воздухе. В воде. В моей голове. Всё повторяется, Евримах, как плохая музыка, и я знаю все ноты наизусть! Евримах медленно встал, его взгляд скользнул по растерянному лицу друга, по его запавшим глазам, в которых плясали отсветы нездешнего огня. – Антиной, я не знаю, о чём ты, — тихо, но твёрдо сказал он. – Я не слышал ни о каком «экхооцизме». Это бред. Бред, который тебе нашёптывает эта проклятая обитель. Дворец сводит тебя с ума. Он высасывает из нас жизнь по капле. Он схватил Антиноя за плечи, стараясь говорить спокойно, убедительно, пробиться сквозь завесу безумия. – Слушай меня. Забудь про эти обряды. Нам нужно уходить. Просто взять и уйти отсюда. Сегодня. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Пока мы оба не превратились в ещё один труп в этих стенах. Мы уйдём вместе с остальными, Антиной, слышишь? Но Антиной лишь мотал головой, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в тот кровавый карнавал, который стал его единственной реальностью. Предложение бежать прозвучало так же нелепо и невозможно, как предложение остановить солнце на небе. Побег не мог остановить то, что было уже внутри него. – Он хочет разделить нас с тобой, – голос прозвучал откуда-то из-за спины. Антиной ощутил на собственном плече ещё одну руку, когтистую. – Мы ведь не хотели этого, Антиной! Голос, казалось, говорил смутно правильные вещи. Но хотелось им противиться. Хотелось противиться всему, что происходило сейчас. Антиной резко сбросил с своих плеч руки, отшатываясь на пару шагов назад. Конечно, Телемах уже был там. Он уже трепетно обхватывал его шею, смотря прямо на Евримаха. – Это то вкусное, что я оставил напоследок, – он улыбнулся, поднимаясь на носочки, чтоб поцеловать Антиноя в скулу. Смазанно и быстро настолько, что хотелось попросить ещё. – Он. Голова болела, по ощущениям раскалываясь на куски. Антиной не понимал того, что говорит ему Телемах. Не понимал того, что взволновано спрашивал Евримах. Всё перемешалось в одну сплошную кашу, не давая здраво оценить ситуацию. – Хватит! Антиной спохватился, дрожащими руками пытаясь выудить из принесённой корзины всё нужное для обряда. Зачем он пришёл для этого именно сюда? Наверное, это Телемах подсказал...Но ведь Антиной хотел избавиться от Телемаха! Избавиться от того, чем он стал. Зачем же он пришёл сюда? Вспомнить не получалось.. Мешало ещё и то, что за спиной он слышал смех. Такой родной и знакомый, что хотелось раствориться в нём полностью и без остатка. – Антиной! – голос Евримаха прорезал мысли, заставляя сосредоточиться на реальности. – Что ты делаешь? Нам нужно убираться отсюда! – Нет! – Антиной так и не смог понять, кто именно произнёс эту фразу. Он или Телемах. Или то, что осталось от них с Телемахом. – Ты ведь знаешь, что происходило всё это время? – Телемах облизнулся, обогнув его, чтоб встать перед Антиноем. – Что случилось со всеми? Скажи это. Скажи это ему. – Нет..– голос сорвался на хрип. – Я не могу... Ты лжёшь мне.. – Разве я хоть раз лгал тебе, Антиной? – Телемах улыбнулся, руками аккуратно касаясь его подбородка. – Скажи ему правду. – Это я.. Он видел, как нахмурился Евримах. Они видели. – О чём ты? – Это я убил их всех, – более чётко повторил Антиной. – Каждого из них. Ужас, который появился на лице Евримаха, было не описать ничем. Он отшатнулся от Антиноя, делая несколько шагов к стене, и смотрел до того испуганно, что его стало даже жаль. Это Телемах подумал об этом. – Нет...– невнятно произнёс Евримах. – Это.. – Это я убил их. – настоял Антиной. – Умница! – Телемах всплеснул ладонями, довольно смеясь. – Посмотри, как он боится. Он боится тебя, Антиной. Ты ведь всегда этого хотел. Антиной не мог вспомнить, чтобы он когда-то чего-то хотел. Тем более – такого напуганного взгляда в свой адрес. Он лишь помнил, что напуган не был он. Телемах. В свой последний день, час и миг – до последней секунды в его глазах не было и тени страха. Но он всегда был в глазах каждого из них. – Убей его. – Нет! – Антиной почти взревел, заставляя Евримаха вздрогнуть от своих слов. – Я не буду делать этого, Телемах! – Телемах? – голос Евримаха был напуганным, он оборачивался вокруг, надеясь увидеть ещё одну фигуру в комнате, но рядом не было никого. Совсем. Кроме Антиноя, крепко сжимающего в руке кинжал. – С кем ты говоришь, Антиной?.. – Убей его. – уже более настойчиво повторял голос. – Нет! И тогда Антиной увидел Телемаха прямо перед собой. Такого настоящего и такого живого, что хотелось обнять его со всех сил. Хотелось раствориться в нём, навсегда сделать своим и навсегда стать его. Они были единым целым и то, что сейчас Телемах стоял в нескольких шагах от него – казалось несправедливостью. Почему он был так далеко? Он должен быть ближе.. роднее.. – Убей меня, Антиной. – голос говорил мягко и совершенно серьёзно, точно обращаясь к нему. – Кинжал. Сделай это. – Я не смогу.. – Ты смог, – с улыбкой дополнил Телемах. – Уже смог. Теперь осталось завершить начатое. Иди ко мне, Антиной. Я так соскучился... И Антиной, повинуясь этому голосу, сделал шаг вперёд. Ещё один шаг. Затем два. Или он сделал больше? Это казалось таким неважным. Важным был лишь Телемах, стоящий перед ним. Смотрящий прямо на него. Только на него. – Сделай это, и мы навсегда сможем быть вместе, – он склонил голову набок, протягивая к Антиною руки. Почему-то казалось, что сейчас на них не было когтей. Но кто тогда оставлял все эти шрамы на его груди? Это было так неважно.. – Смелее, Антиной. Он занёс руку с кинжалом в воздух, прислонив лезвие к чужому горлу. Кровь хлынула тут же, словно только этого и ждала. Конечно, ждала. Ведь именно так всё должно было быть с самого начала. С того самого первого дня, что они встретились. А затем последовал грохот. Словно что-то грузно упало на пол. Или кто-то. Но ведь Телемах стоял прямо перед ним. Целый и невредимый, расправляя массивные крылья за спиной. Тогда что это могло быть? – Мы остались вдвоём, Антиной, – он улыбнулся мягко, расправляя крылья всё сильнее. – Как ты и хотел. Антиной поддался чужим рукам, совершенно растворяясь в его прикосновениях. Где-то на полу текла, бурлила кровь, пытаясь привлечь внимание. Кто-то настойчиво вдыхал кислород, стараясь сохранить жизнь в теле как можно дольше. Но это было неважно. Важны были лишь когти, ставящие метку на груди. Последнюю метку. – Посмотри, Антиной, – Телемах произнёс это около самого уха, обдавая его жаром дыхания. – Посмотри, что ты сделал. И Антиной посмотрел. С ужасом он увидел то, как на полу, испустив свой последний вздох, распластался Евримах. Это он убил его. Это он убивал их всех. Это он убил Телемаха в тот день. И кровь бурлила, прилипая к ногам и быстро сворачиваясь на коже, неприятно стягивая её. Это было таким хорошим чувством. Это было отвратительно. И тогда Телемах, коснувшись его руки, бережно провёл кончиком пальца по кинжалу. Антиной, не в силах больше устоять на ногах, склонился, падая на колени прямо перед ним. Так должно было быть с самого начала. Антиной, преданный, словно дворовой пёс, опускается на колени перед царевичем Итаки. Так должно было быть всегда. Так будет всегда. Антиной провёл рукой вдоль чужой ноги, осторожными касаниями пробираясь вверх, к бедру. – Прости..– наконец выдохнул он, оставляя трепетный поцелуй где-то на коже Телемаха. – Прости, что сделал это с тобой. Мне жаль. – Что ты сказал? – Что мне жаль, – повторил Антиной, целуя вновь. – Мне жаль, что я убил тебя. Телемах поморщился, резко дёрнув ногой. Он отстранился, сделав уверенный шаг назад, и смотрел на Антиноя с тем презрением, которого никогда раньше не было в его глазах. С ненавистью, которая была в его глазах в последний день. Их последний день. Его. – Что? – Антиной расстроенно смотрел вслед отстранившемуся от него Телемаху. – Что я сказал не так? Что мне сделать, чтоб ты остался со мной? – Ты стал жалким. – Телемах произнёс это едко, будто отмахиваясь от назойливой мухи. – И отвратительным. Сердце пропустило удар, как только он услышал это. Но что Антиной сделал не так? Разве Телемах хотел не этого? Он ведь хотел, чтоб Антиной убил их всех. Убил каждого, издеваясь так, как издевались над Телемахом в тот миг. Чтоб последним он убил Евримаха. Антиной сделал всё это, так почему же его отвергали? – Убей себя. – твёрдо и с всё тем же отвращением произнёс Телемах. – Я хочу, чтоб ты навсегда остался таким. Жалким. Умерев не достойным, позорным образом. И мир сузился до лезвия, холодного и неумолимого, прижатого к его собственному горлу. Металл был единственной реальностью, точкой отсчёта в плывущем мареве комнаты. Под остриём кожа сначала просто побелела, затем натянулась, как пергамент, и на ней проступила тонкая, алая черта. Она не болела. Нет. Это было похоже на разрыв печати, на высвобождение того давления, что копилось неделями. Его дыхание сорвалось, превратилось в прерывистый, хриплый свист. Воздух отказывался входить в лёгкие, но ему это и не было нужно. Ему нужно было только одно – смотреть на Телемаха. Тот стоял, застывший, как изваяние из белого мрамора. Его бледная, почти прозрачная кожа отливала синевой в холодном свете. Тёмные кудри, обычно такие мягкие, сейчас сбились в гневные, почти живые кольца, обрамляя лицо, искажённое не чувством, а его полной противоположностью – леденящей, бездонной яростью. Но главным были глаза. Те самые, небесно-голубые, в которых Антиной когда-то тонул, как в спокойном летнем море. Теперь это море бушевало. В них бушевала неистовая злоба, холодная, как лёд, и острая, как осколки стекла. И Антиной, чувствуя, как по его шее уже ползёт тёплая, медлительная струйка, впивался в этот взгляд. Он не видел ненависти. Он искал. Искал за этой яростью, за этой бурей, крошечную трещинку. Он жаждал, чтобы хоть на миг, на одно-единственное мгновение, в этих синих омутах вспыхнул тот самый свет – тот самый, что был когда-то: восхищённый, влюблённый, безраздельно преданный. Он хотел, чтобы Телемах, прежде чем отвернуться навсегда, увидел его. Не монстра, не убийцу, а того самого Антиноя. И чтобы этот взгляд, полный былой нежности, стал последним, что он унесёт с собой в небытиё. И в тот миг, когда лезвие вошло глубже, разрезая плоть и тишину, случилось странное. Грань между ними, такая чёткая и яростная лишь мгновение назад, вдруг расплылась, как чернильное пятно в воде. Он больше не видел Телемаха напротив себя. Он чувствовал его. Яростное биение чужого сердца отдавалось в его собственной груди, сливаясь в один безумный, аритмичный стук. Ледяная волна ненависти, что излилась из синих глаз, накатила на него – и оказалась его собственной. Он ненавидел себя за каждую царапину, за каждый сон, за то, что довёл их до этой черты. И эта ненависть была теперь их общей плотью и кровью. Но за ней, как дно за вспененным гребнем волны, поднялась агония. Острая, раздирающая. Не только его – пронизанная плоть, хрипящее горло. Но и агония Телемаха – от ужаса, от потери, от невозможности ничего изменить. Эта боль сплелась в один тугой, живой клубок, который бился в пространстве между ними, не принадлежа ни одному из них отдельно. И сквозь ненависть и агонию, как последний, едва теплящийся луч сквозь грозовую тучу, пробилась жалость. Дикая, извращённая, неизбывная жалость. Он чувствовал жгучую жалость к себе – к тому мальчику, которым он был когда-то. И в то же время – к Телемаху, который останется здесь, в этом проклятом дворце, с этим ужасом в памяти. Он жалел их обоих, сплетённых в один узел из боли, который можно было разрубить только так. Ненависть, агония, жалость – всё перемешалось, перестало принадлежать кому-то одному. Они стали единым целым. Единым существом, рождённым в последний миг на острие ножа. Была только тишина, наступающая на их общий, разорванный крик.