Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Чу Цзянлай расставаться не желал, но вернуться в страну всё же не мог. В двадцать один год он вместе с Цинь Сяо создал платформу для торговли криптовалютой «Бион». Штаб-квартира располагалась в Синьчэне, и к настоящему моменту Бион стал одной из немногих в мире бирж, обладающих полным пакетом лицензий: MSB в США, разрешениями от финансовых регуляторов в Сингапуре, MTR в Японии и AUSTRAC в Австралии. К империи Чу Чжэньтяня Чу Цзянлай не испытывал ни малейшего интереса, да и Чу Цюбай, судя по всему, не горел желанием её наследовать. Но, движимый глубоко личными, никому не ведомыми мотивами, Чу Цзянлай в конце концов взял на себя этот обременительный груз семейного бизнеса. У Чу Чжэньтяня в Америке была своя фармацевтическая компания, и под предлогом участия в разработке новых препаратов Чу Цзянлай стал регулярно курсировать между Синьчэнем и Нью-Йорком, по сути, лишь между офисами. А Цзянху, лежащий в четырёх с половиной тысячах километров от одного и в пятнадцати тысячах от другого, стал для него чем-то вроде зарядной станции. Чу Цзянлай был готов провести в самолётах двадцать четыре часа, преодолевая огромные расстояния туда и обратно, лишь бы побыть полчаса в месте, максимально близком к Чу Цюбаю. Эта абсурдная, извилистая траектория наполняла его неиссякаемой энергией. Анонимность криптовалютных транзакций сделала Бион привлекательной для множества преступных дельцов, которые один за другим протягивали к нему руки. Чу Цзянлая не интересовали деньги, добытые убийствами, грабежами, коррупцией или мошенничеством. На следующий день после того, как он решительно выставил из своего кабинета одного мексиканского наркобарона, на парковке самого оживлённого торгового центра Нью-Йорка на него было совершено первое в жизни покушение. Пуля разбила лобовое стекло его машины, свинцовый сердечник с воем пронёсся в сантиметрах от лица и оставил зловещую дыру в подголовнике пассажирского сиденья. Вскоре Чу Цзянлай начал регулярно получать разнообразные угрозы, доставляемые прямо к нему домой. Что ты выберешь: расстаться с жизнью или потерять любимого. Знаешь, как навсегда лишить мизинец подвижности? Очень просто: отрезать его. Дураки всегда так: отказываются от взаимовыгодного сотрудничества, а потом гибнут. Чу Цзянлай внимательно читал каждое письмо, а затем сжигал. Он перестал отказываться от приглашений на свидания от нью-йоркских светских львиц и дам из высшего общества, а для Чу Цюбая, находившегося за тридевять земель в Цзянху, организовал круглосуточную охрану. В родной стране ношение оружия было запрещено, а Цзянху и вовсе считался одним из самых безопасных городов. Но когда дело касалось Чу Цюбая, Чу Цзянлай не допускал ни малейшего риска. Тем более он лучше кого бы то ни было знал: этот холодный и отстранённый с виду брат на деле был доверчивее ребёнка, и обмануть его не составляло труда. Прекрасный сон Чу Цюбая оборвался в ту самую ночь, когда Чу Цзянлай впервые его поцеловал. Внезапное вторжение незваного гостя не позволило спать дальше. Хмурясь, Чу Цюбай медленно открыл глаза. Сознание было в тумане, чувства переполняли, пальцы беспомощно цеплялись за скользкую шёлковую простыню; он ещё не до конца проснулся, но уже инстинктивно отталкивал. — Я не хочу... Отпусти. Отпусти меня. — Отпустить? — Чу Цзянлай крепче прижал его к себе, и сзади раздался его низкий смешок. — Ты и правда невероятно капризный, братец... Чу Цюбай очень хотел возразить, но не мог, все силы уходили на то, чтобы сжать губы и сохранить хоть какую-то тишину, нарушаемую лишь приглушёнными стонами. Весь его разум иссяк в момент пробуждения, остались лишь неукротимые инстинкты, бушующие, как приливная волна. Чу Цюбай чувствовал себя так, будто его разобрали на части, а потом собрали заново; лишь Чу Цзянлай обладал теми руками, что умели по-настоящему им управлять. Он и был истинным хозяином этого тела, поэтому так глубоко знал каждую уязвимую точку, понимал, как к ней прикоснуться и куда надавить, чтобы Чу Цюбай тихо взмолился о пощаде. *** Два часа двадцать шесть минут, глубокая ночь. Чу Цзянлай со стаканом тёплой воды подошёл к кровати. С тех пор как они вышли из ванной, Чу Цюбай не показывался, он вёл себя как страус, зарываясь в одеяло с головой, так что виднелись лишь слегка подсушенные феном пряди волос и едва уловимый запах геля для душа. Сердце Чу Цзянлая смягчилось до невообразимой степени. Он присел на корточки и с улыбкой принялся уговаривать: — Хотя бы глоточек сделай, пополни запасы влаги. Брат, ты только что был прямо как фонтан, я даже забеспокоился, не повредил ли я тебе что. Чу Цюбай отчаянно пожелал в этот момент оглохнуть хотя бы на день, но не оглох, поэтому лицо его под одеялом загорелось жарким пламенем. Чу Цзянлай поставил стакан, ухватился пальцами за край простыни и мягко подул на его волосы: — Всё ещё прячешься? Если не вылезешь, мне придётся стянуть одеяло. Произнесённая с улыбкой угроза не возымела эффекта. Одеяло, скрывавшее лицо, и не думало опускаться. Чу Цзянлай, сдерживая смех, позволил Чу Цюбаю протянуть руку из-под одеяла, отогнуть его пальцы один за другим и натянуть ткань ещё выше, укрыв голову. Теперь, полностью укутанный мягким теплом, Чу Цюбай почувствовал себя чуть защищёнее. Через некоторое время из-под одеяла послышался приглушённый, гнусавый голос: — У тебя ещё есть дела? Если нет, я спать. Полный желания подразнить, Чу Цзянлай снова слегка потянул за край и тут же наткнулся на упорное сопротивление. Чу Цюбай из-под одеяла строго упрекнул его: — Посреди ночи не спишь, чего тебе надо! Чу Цзянлай! Не тяни! Тот послушно отпустил и, подражая его серьёзному тону, сказал: — У меня есть к тебе дело. Хочу поговорить. Чу Цюбай крайне отрицательно отнёсся к этому предложению, закутался ещё сильнее и упрямо заявил: — Мне с тобой не о чем говорить! Уходи, я спать хочу. — Неужели? — Чу Цзянлай соблазнительным тоном начал оправдываться: — Давай поболтаем... о Цяньфан. Разве ты не хочешь со мной об этом поговорить? Это «сердечко и печёнка»*1, которое Чу Цзянлай на время спрятал под одеялом, мгновенно затихло. Перед лицом такой приманки всякое сопротивление оказалось бесполезным. Заметив колебание, Чу Цзянлай мягко усилил давление: — Говорят, в хорошем настроении человек сговорчивее. У меня сейчас настроение прекрасное. Ты правда не хочешь воспользоваться моментом и хорошенько со мной поговорить? Брат... Покидая этот дом, Чу Цюбай не предполагал, что однажды вернётся. Простыни были новыми, того фасона, что они выбирали вместе. Чу Цюбай не любил шопинг, не любил тратить время на мелочи; у него была лёгкая склонность к накопительству, и, выбрав что-то, он покупал много. Чу Цзянлай потакал ему: постельное белье обновляли раз в два месяца, но всегда оставалось павлинье-зелёным сверху и слоновье-серым снизу, из самого гладкого шёлка одной и той же марки. Чу Цзянлай в эту ночь очень напоминал того, кто в канун Нового года, на его двадцать четвертом дне рождения, наклонился и поцеловал его. И хотя Чу Цюбай всё ещё трепетал, последствия сладкого сна мешали ему по-настоящему ожесточиться и оттолкнуть. Поэтому в итоге Чу Цюбай всё же уселся в гостиной, ожидая переговоров, которые заранее казались ему невероятно трудными. Он держал в руках стакан с водой, но не пил, лишь бегло оглядел комнату и обнаружил, что всё осталось точно таким же, как в день его ухода. Чу Цзянлай звонил ему не меньше ста раз, отправлял сотни сообщений, умоляя вернуться в Цзянху и забрать вещи. Каждый раз Чу Цюбай отвечал: «Не могу взять отпуск» или «Нет времени». Они прожили вместе много лет, никогда не делили вещи на «твои» и «мои», так что даже сам Чу Цюбай с трудом мог определить, что по-настоящему принадлежало ему. На самом деле в этом доме для него была ценна лишь одна вещь, но её невозможно было унести. То, что касалось жизни и смерти, приходилось оставлять, а всё остальное было ещё более незначительным. Чу Цюбай не находил времени приехать и разобрать вещи, и тогда Чу Цзянлай сказал: — Всё уже отсортировано. Твои вещи и те картины, что ты покупал на аукционах, я велел упаковать и сложить в кладовке. Тебе нужно только приехать, и за пятнадцать минут ты всё заберешь. Только что закончивший операцию и говоривший усталым, хриплым голосом, Чу Цюбай помедлив, произнёс: — Я закажу услуги переезда. Пусть твой ассистент... Чу Цзянлай тут же прервал его: — Не пойдет. — И пояснил: — Я не люблю, когда в дом приходят посторонние. Чу Цюбай огляделся, в проходе из гостиной в кабинет висели две купленные им на аукционах картины; несколько его любимых книг всё ещё стояли на стеллаже, рядом, две волшебные палочки, купленные вместе в Universal Studios. С другой стороны размещалась резная статуэтка Гуаньинь из старого индийского сандала. Переписывая сутры, Чу Цюбай редко уходил в кабинет, предпочитая гостиную, где мог просидеть полдня. Эта статуя была подарком от Чу Цзянлая на его двадцать девятый день рождения. Чу Цзянлай сказал, что это подарок на день рождения и одновременно на «деревянную свадьбу». Только что закончивший небольшой свиток «Сутры Лотоса», мужчина с недоумением поднял голову: — Деревянную свадьбу? Чу Цзянлай с гордостью объяснил: — Когда двое совместно живут пять лет, это называется деревянной свадьбой. Значит, союз стал твёрдым, как дерево. Лицо Чу Цюбая мгновенно зарделось: — Что за чушь ты несёшь. Чу Цзянлай поставил статую Гуаньинь на шкаф, освободил руки, обвил его сзади, целуя мочку уха, облизывая дрожащую шею, и спросил: — А что, ты не хочешь выйти за меня? Чу Цюбай ничего не ответил, отложил кисть, перехватил его руку и предупредил: — Говори нормально. Кто за кого выходит? Чу Цзянлай мгновенно сдался, бесстыдно склонил голову и продолжил целовать, бормоча: — Я! Я за тебя выйду. Будь добр, найди время составить контракт. Паланкин с восемью носильщиками не нужны, ваш дом я знаю как свои пять пальцев, сам дойду. *** Вспомнив это, Чу Цюбай не смог удержаться от улыбки. Чу Цзянлай поставил на журнальный столик принесённые из кухни фрукты и поинтересовался: — О чём задумался? Так весело? Улыбка мгновенно сползла с лица Чу Цюбая. — Ни о чём, — холодно отрезал он. — Разве ты не говорил, что все мои вещи собраны? Если я приведу людей, за пятнадцать минут всё можно увезти. — А, это... — Чу Цзянлай развалился напротив, небрежно закинул в рот виноград «Сюйми» и вдруг с преувеличенной гримасой сморщился. — Ух, какая кислятина. — И добавил: — Братец, твой виноград какой-то странный! Очень кислый! Попробуй. Чу Цюбай подозревал, что тот просто пытается сменить тему. «Сюйми» один из самых сладких сортов, и даже не на пике зрелости он не заставит морщиться. Заметив недоверие, Чу Цзянлай с ухмылкой сорвал виноградинку и протянул: — Ну попробуй же. Чу Цюбай покачал головой: — Не хочу. Чу Цзянлай потянулся, пытаясь запихнуть виноград ему в рот. Хмурясь, Чу Цюбай отшатнулся, но неловко потянул перенапряжённую поясницу, и выражение его лица стало весьма красноречивым. Веселье на лице Чу Цзянлая мгновенно испарилось. Он отбросил виноград, подошёл и начал массировать ему поясницу. — Сильно болит? Принесу подушку. — Не надо. — Мужчина, смущённо, оттолкнул его руку и избегая взгляда, произнёс: — Разве ты не хотел обсудить со мной важное дело? Говори, я очень устал. Завтра утром у меня дела. В глазах слегка отодвинутого Чу Цзянлая мелькнул опасный блеск, но тон его остался мягким: — Завтра утром? Какие дела? Чу Цюбай, поддерживая поясницу, сменил позу на менее утомительную: — Должен сопровождать Вэнь Инь в полицию, чтобы закрыть дело. Злополучная шутка на свадебном банкете не привела к серьёзным последствиям. Социальные связи Вэнь Инь были просты; полиция, проведя проверку, не нашла подозреваемых и временно классифицировала инцидент как акт немотивированной мести, закрыв дело. Выражение лица Чу Цзянлая окончательно похолодело. — Она что, инвалид или слабоумная? Зачем тебе её сопровождать? Чу Цюбай понимал, что раздражать брата сейчас не в его интересах, но всё же тихонько произнёс: — Она моя жена. Воздух на несколько секунд застыл. Чу Цзянлай убрал руку, с ледяным лицом вернулся на стул напротив, уселся и, как подрядчик, которому задолжали астрономическую сумму, сухо заявил: — Перейдём к делу. Сноски: *1. «Сердечко и печёнка», «сердце и печень» ласковое обращение к очень дорогому, любимому человеку (аналогично «душечка», «сокровище», «дорогой/дорогая» *** Перевод команды Golden Chrysanthemum