Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Весь ночной сон Чу Цюбая оказался напрасным из-за одной-единственной фразы. Чу Цзянлай молча ждал, когда тот заговорит первым. Мягкая, ноющая боль в пояснице и ягодицах, пожирающий взгляд напротив… Всё это не давало Чу Цюбаю усидеть на месте. Ему отчаянно хотелось поскорее закончить этот разговор, и он спросил напрямик: — Почему ты не подпишешь тот документ? — А ты как думаешь? — ответил Чу Цзянлай. От его «хорошего настроения» не осталось и следа, лицо стало невероятно строгим. Чу Цюбай не знал, какой ответ будет правильным, и честно признался: — Не знаю. В детстве этот мальчик был таким милым, мягким, похожим на маленькую тыковку. Но с какого-то момента проклятый щенок вымахал выше него самого. Во время разговора эти лишние сантиметры давили невыносимо, будто вытягивая из воздуха весь кислород. Чу Цюбай сознательно смягчил тон, заговорив с предельной искренностью: — Что нужно, чтобы ты подписал? Мы можем это обсудить. — Сначала разведись с ней. — Чу Цзянлай скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула с холодным лицом, как скупой помещик, ревностно охраняющий свою собственность. — Пока не разведёшься, я не поставлю ни одной подписи. Он уже видел копию свидетельства о разводе, но ему было важно услышать это от самого Чу Цюбая. Они уже развелись, и он жаждал подтверждения. — Ты... — Чу Цюбай снова потерял дар речи. Противоречивые чувства душили его: ярость и беспомощность, желание упрекнуть и осознание своей зависимости. Чу Цзянлай без усилий захватил инициативу и, не торопясь, добавил: — Ах да, ещё кое-что. Когда разведешься, можешь всерьёз подумать обо мне. Мне кажется, в моей постели тебе было куда приятнее. — Чу Цзянлай! — В ярости Чу Цюбай вскочил, но подкосились колени, ноги задрожали, он лишь на мгновение приподнялся, чтобы снова рухнуть в кресло. Лицо его то краснело, то бледнело. Стиснув зубы, он наконец выдавил: — Не заходи слишком далеко! — Разве я ошибся? — Щенок и не думал раскаиваться, задрав подбородок с разбойничьим видом. — Если говорить об очерёдности, я был первым, она — второй. Если по фактам, это я тебя первым заполучил... — Он усмехнулся, а затем перешёл все границы: — Если бы ты мог рожать, твой живот раздуло бы куда сильнее, чем её. В ответ на призыв государства мы бы как минимум троих завели. От злости у Чу Цюбая потемнело в глазах, в ушах загудело. Вся выпитая за вечер выпивка ударила в кровь, хмель накатил на мозг, растягивая виски пульсирующей болью. — Ты подпишешь или нет? — прозвучал его собственный дрожащий и слабый голос. Чу Цзянлай снова поднялся. Он быстро подошёл вплотную, и в его тоне впервые прокралась редкая нотка нерешительности: — Почему тебе так нужен Цяньфан? Да, почему именно Цяньфан? Глаза Чу Цюбая затуманились, но он моргнул, и мир снова обрёл чёткость. Причин было великое множество, но ни одну из них он не хотел озвучивать Чу Цзянлаю. Он не мог объяснить, как обнаружил в сейфе Чу Чжэньтяня документы трастового фонда, предназначенного для биологической матери Чу Цзянлая. Не мог сказать: Я знаю, что твою мать заставили стать любовницей моего отца. Знаю, что ты, возможно, ненавидишь семью Чу, и твоё пребывание со мной, всего лишь способ отомстить отцу. Не мог заявить прямо: Мне нужен Цяньфан, потому что это дело всей жизни отца, и я не могу позволить тебе его уничтожить. Внимательно изучив имя второго бенефициара того траста, Чу Цюбай сразу почувствовал неладное. История, в которой не хватало ключевого фрагмента, внезапно обрела полноту. Им оказалась женщина по имени Шэнь Маньвэнь, биологическая мать Чу Цзянлая, та самая любовница, которую Чу Чжэньтянь долгие годы содержал в Америке. Расследование показало, что вскоре после того, как Чу Чжэньтянь забрал Чу Цзянлая обратно в страну, Шэнь Маньвэнь постепенно порвала с ним все связи. Возможно, этот несчастный ребёнок всегда считал, что мать вынужденно от него отказалась, обрекая на жизнь под чужой крышей в семье Чу. Чтобы отыскать для Чу Цзянлая его родную мать, Чу Цюбай нанял частного детектива с хорошей репутацией, поручив собрать больше информации о Шэнь Маньвэнь. Но поскольку та редко возвращалась в страну, расследование почти не продвигалось. Из условий выплат по трасту он узнал лишь, что Чу Чжэньтянь, скрывая ото всех, оставил ей и Чу Цзянлаю сто миллионов юаней наличными и менее пяти процентов акций какой-то публичной компании. Чу Цюбай не мог сказать Чу Цзянлаю, что ему совершенно безразлично, по какой причине тот оказался в этом доме. Что его нисколько не огорчает, что часть имущества, изначально предназначавшаяся ему, была разделена, и даже кажется, будто Чу Чжэньтянь оставил Чу Цзянлаю слишком мало. Он был готов вместо отца принять новое решение и передать ему самые ключевые активы. Однако, стоило подумать о возможной скрытой ненависти Чу Цзянлая к их семье, как слова застревали в горле: Я отдам тебе всё: наличные, акции, дом, и себя самого. Чу Цюбай принадлежал к тем людям, кто способен чувствовать себя счастливым, не обладая огромными богатствами. Сколько бы нулей ни было на его счету, это всего лишь цифры. Его потребности были скромны, доход врача с лихвой покрывал все расходы, и ещё оставалось. Даже самая крупная компания была для него лишь инструментом для извлечения прибыли. Но только не Цяньфан. Он был особенным. Это была первая ласточка предпринимательского пути отца, подлинное дело всей жизни Чу Чжэньтяня. Чу Цюбай был убеждён, Чу Цзянлай питает к Чу Чжэньтяню ненависть, проникающую до мозга костей. Иначе зачем бы ему, став фактическим контролёром компании, сразу же приняться намеренно распродавать Цяньфан, который при жизни отец ценил превыше всего? О той попытке продажи Чу Цюбай знал немало, но в основном из слухов и пересудов. Чу Цзянлай не любил делиться с ним делами компании, а когда Чу Цюбай начинал настойчиво расспрашивать, тот демонстрировал явное недовольство, хватал его за запястье и в ответ задавал провокационные вопросы вроде: Брат Цзюбай, где тебе больше всего нравится, когда я тебя целую? или Когда ты согласишься попробовать со мной прямо в офисе? Чу Цюбай не мог заставить его раскрыться, а в итоге всегда оказывался прижатым и страстно целуемым, с языком, выкрученным до онемения, и губами, которые, казалось, вот-вот поглотят целиком. В отношении Цяньфана Чу Цзянлай хранил множество тайн. Не сумев получить от него ответов, Чу Цюбай вынужден был обратиться к Чу Хуайнаню. Опустив ключевые детали, он попросил его проанализировать условия сделки. Неожиданно Чу Хуайнань, выслушав, сразу нахмурился: — Как ни посмотри, это убыточно. — Убыточно? Чу Хуайнань кивнул и, подумав, добавил: — Впрочем, судя по твоим словам, продавец в очень сильной позиции. Только непонятно, почему это выглядит не как бизнес, а скорее... — Скорее, как что? — Скорее, как желание через распродажу по частям уничтожить те ценные патенты. Но это не слишком логично. Как владелец патентов, зачем ему это делать? Цюбай, ты уверен, что ничего не перепутал? Чу Цюбай был абсолютно уверен, что не ошибся. Почему? Да почему ещё? Что могло заставить такого расчётливого человека, как Чу Цзянлай, предпочесть понести убытки, лишь бы разобрать Цяньфан по частям? Чу Цюбай, бледнея, пришёл к выводу: конечно же, это ненависть к Чу Чжэньтяню. Ненависть за то, что тот разлучил его с родной матерью, отправил в чужую семью, навязав безответственную мачеху и странного старшего брата. У Чу Цзянлая были все основания для ненависти. Поэтому те патенты под эгидой Цяньфана, на которые Чу Чжэньтянь потратил уйму сил, он не хотел оставлять, только полностью уничтожить. Это было легко понять, но Чу Цюбай не желал углубляться в эти размышления. Он намеренно избегал деталей, нарочито не думал о том, что если Чу Цзянлай ненавидит Чу Чжэньтяня, то наверняка ненавидит и Хань Жуйцинь. А может, и его самого, Чу Цюбая? Чтобы отомстить Чу Чжэньтяню, Чу Цзянлай решил разобрать по частям и продать Цяньфан, который тот ценил превыше всего. А чтобы избавиться от Хань Жуйцинь, едва ему исполнилось двадцать, он поспешно съехал из родового дома. Чу Цзянлай ненавидел Чу Чжэньтяня, ненавидел Хань Жуйцинь, ненавидел этот дом. А что насчёт Чу Цюбая? Как Чу Цзянлай планировал отомстить ему? Мужчина не давал себе углубляться в эти мысли, слишком много думать вредно для здоровья. Но порой сдержаться не удавалось, и тогда его охватывала дрожь, тело леденело, а сердце начинало колотиться в паническом ритме. К счастью, Чу Цюбай мастерски умел себя утешать, легко переключая внимание на что-то другое. Напевать песни, которые Чу Цзянлай писал специально для него. Читать оригинальные книги, что тот привозил из своих поездок по миру. В бессонные ночи тихонько смотреть на спящее лицо Чу Цзянлая рядом на подушке. Всё это помогало ему почувствовать себя лучше. Вместо интриг и мести он предпочитал верить, что Чу Цзянлай тоже его любит. Порой Чу Цюбай доходил даже до пессимистичной мысли: пусть это всё обман. Если Чу Цзянлай готов обманывать его всю жизнь, то и он готов верить вечно. Вечно оставаться в неведении, это, возможно и есть настоящее счастье. Увы, все эти иллюзии рухнули тогда, когда Чу Цюбай вошёл в потайную комнату с видеоаппаратурой и увидел те диски. С тех пор он не знал покоя ни одной ночи. Снотворное погружало его в сонливую одурь, притупляло боль в груди, делая её терпимой, но не могло обуздать его волю, не властно было над мыслями. В одну бессонную ночь за другой, лёжа с открытыми глазами в ожидании рассвета, Чу Цюбай не мог остановить поток воспоминаний. Те детали, которые он прежде намеренно игнорировал, теперь, как жемчужины из рассыпавшейся шкатулки, сами нанизывались на единую нить. Из-за структуры траста, созданного отцом, Чу Цзянлаю так и не удалось продать Цяньфан. Наследственный траст был рукой, протянутой из могилы: даже после смерти отец крепко держал и Цяньфан, и Ханьсун, постановив, что тот из двоих сыновей, кто первым вступит в брак, получит преимущество в выборе активов. На второй неделе после приостановки плана продажи Цяньфана находившийся в далёком Нью-Йорке Чу Цзянлай начал активно встречаться с местными светскими львицами и дамами из высшего общества. Вероятно, он не мог дождаться, чтобы поскорее жениться, активировать условия траста и наконец заполучить Цяньфан. А Чу Цюбай, который ради него отвергал все сватовства, наконец начал понимать, что был полным дураком, которого всё это время водили за нос. Даже сейчас он не мог бы чётко объяснить, почему тогда так отчаянно хотел поскорее жениться на ком угодно, так стремился первым заполучить Цяньфан. Было ли это ради защиты самых ценных активов отца... или просто потому, что он не хотел видеть, как Чу Цзянлай женится на ком-то другом ради Цяньфана. Но первоначальные мотивы, похоже, уже потеряли значение. Важно было другое, Чу Цзянлай не любит его. Он ненавидит его. Именно поэтому и поступал с ним так. Не способный отличить любовь от ненависти, Чу Цюбай был невероятно, до боли глуп. За все эти годы он проявил сообразительность лишь однажды, по чистой случайности, у дверей той комнаты с видеоаппаратурой. Возможность вечно оставаться в дураках, конечно, была бы неплоха. Ошибка заключалась лишь в том, что Чу Цюбай не обладал удачей, достаточной для вечного блаженного неведения. В ночь перед свадьбой он не сомкнул глаз и думал о многом. В конечном итоге он не смог удержаться и подумал о Чу Цзянлае. Вспомнил тот дождливый день, когда ему исполнилось двадцать четыре. День, казавшийся вечной ночью, которая не желала заканчиваться. Вспомнил тысячи раз, когда за все эти годы Чу Цзянлай говорил ему «люблю». Вспомнил его влажные поцелуи, ту пропитанную влагой теплоту, которую Чу Цзянлай оставлял внутри его тела, будто она никогда не исчезнет. Когда он, взяв под руку Вэнь Инь, ступил на длинный, бесконечно тянущийся ковёр свадебного зала, в сердце Чу Цюбая возникло чувство беспомощной, эфемерной пустоты. Он почувствовал недостаток, иссушенность, казалось тень смерти накрыла его внезапно. В тот момент Чу Цюбай ощутил себя уже мёртвым. Сейчас он шёл под траурно-торжественные благословения гостей, с букетом в руках, прямо к своему собственному гробу, где внутренности уже начинали разлагаться, и сердце постигло это первым. Ненависть Чу Цзянлая напоминала белый дым с гранулированной текстурой и мятным ароматом, очень лёгкий, но вездесущий. Чу Цюбай неосторожно впустил его в глаза, вдохнул в лёгкие, проглотил. И дым мгновенно распространился безгранично, как рак, разъедающий сердце и лёгкие, материализуя каждую частичку боли, а затем вытекая через глазницы в виде отвратительных, гниющих жемчужин. Глядя на толпу внизу, чьи лица расплывались в неясности, толпу, пришедшую на поминки, Чу Цюбай с пронзительной болью в груди придумал себе эпитафию: жил, любил, но не был любим. Мир так огромен, у него было всё, и в то же время не было ничего. *** Долгое молчание заставило Чу Цзянлая потерять терпение, и он снова спросил: — Почему тебе так необходимо заполучить Цяньфан? Чу Цюбай опустил голову. Руки, обхватившие чашку, слегка дрожали. Глаза снова затуманились, но на этот раз он не моргнул, а поднял тыльную сторону ладони и вытер их. Затем, с неровным дыханием, спросил: — Чу Цзянлай, на каком основании ты отказываешься подписывать? Чу Цзянлай, который в какой-то момент присел перед ним на корточки, выглядел ещё более раздражённым: — На том основании, что я не верю, будто ты мог сделать женщину беременной! —Брат Цюбай, давай перестанем ссориться, ладно? Давай помиримся. Глаза Чу Цюбая затуманились ещё сильнее. — Нет. Чу Цзянлай подвинулся ближе, но оставался на корточках. Он полностью отступил от своего обычного агрессивного стиля и теперь, в редкой для него манере, говорил почти бессвязно: — Я не… Я… Брат Цюбай, не плачь, пожалуйста. Мужчина опустил руку и с гнусавинкой в голосе возразил: — Я не плачу. Чу Цзянлай страстно хотел протянуть руку и коснуться его лица, но почему-то сильно колебался, возможно, потому что в эту ночь Чу Цюбай выглядел слишком разбитым. Он любил ощущение хрупкости на его лице, но вовсе не хотел по-настоящему разбить его. Поэтому, в редком проявлении осторожности, рука замерла в воздухе, пока он нерешительно спросил: — Ты женился на той женщине… это тоже ради Цяньфан? — Нет, — тут же возразил Чу Цюбай. Но Чу Цзянлай не поверил и уверенно заявил: — Именно так! Его уверенность снова заставила глаза Чу Цюбая наполниться слезами: — Я же сказал, что нет. — Ладно, нет так нет! Только не… — Я не плачу. Чу Цзянлай в панике начал вытирать его слёзы, но чем больше вытирал, тем больше их становилось. В итоге он опустился на одно колено для опоры, запрокинул голову, взял лицо Чу Цюбая в ладони и попытался разглядеть его выражение. Чу Цюбай опустил голову очень низко, почти уткнувшись лицом в чашку. Он невероятно ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, что выпил так много, и то, что проснулся посреди ночи в объятиях Чу Цзянлая. Чу Цзянлай никогда не узнает, почему именно в этот день Чу Цюбай плакал. Он знал лишь, что не хочет видеть этих слёз, они казались ядовитыми, заставляя его сердце сжиматься в странной судороге, становясь невыносимо чувствительным. Он чувствовал дискомфорт, горечь, даже боль. Неважно как, лишь бы Чу Цюбай перестал плакать. Чу Цзянлай готов был отдать ему и Цяньфан, и Бион. Лишь бы он немедленно остановился и не заставлял его дальше терпеть эту странную, незнакомую муку. Всё, чем он владел, Чу Цюбай мог взять свободно. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum