Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Золотисто-жёлтый клоун с пружиной вместо шеи резко хлестнул Чу Цзянлая по щеке, отлетел и с стуком упал на пол. Упругая пружина заставила его подпрыгнуть ещё несколько раз, прежде чем он окончательно закатился под обеденный стол. Большой красный нос клоуна уткнулся в плитку, выглядело это странно и нелепо. Чу Цзянлай стоял ошеломлённый. Щека горела. Он никогда не видел, чтобы Чу Цюбай злился так, его взгляд был холодным и чужим. Клоунов была пара. Одного Чу Цюбай получил в день своей свадьбы. Второго Чу Цзянлай так и не выбросил. Чу Цюбай не умел вести хозяйство, его способность к самообслуживанию была практически нулевой. Раньше, когда он выскакивал с ночного дежурства в больнице, он всегда выбирался из постели Чу Цзянлая в панике, растрёпанный, и даже носки ему надевал Чу Цзянлай. В больнице он был так занят, что даже поесть не успевал, а дома и пальцем не касался домашних дел, даже воду себе не наливал. Чу Цзянлай положил игрушку в коробку на самое дно буфета. Если бы не Чу Жун, перерывшая всё в поисках бокалов, Чу Цюбай никогда в жизни не открыл бы ту дверцу. В эти дни в Цзянху резко похолодало. Глубокая осень с её высокой влажностью делала вечернюю температуру даже ниже, чем в северном Пекине. Чу Цюбай стоял на балконе с открытым окном, обдуваемый ледяным ветром. Его лицо было холодным и растерянным, казалось, он уже замёрз до окоченения. Чу Цзянлай повысил температуру тёплого пола и кондиционера, заварил чай с женьшенем и, опасаясь, что Чу Цюбаю холодно, специально достал из прикроватной тумбочки электрогрелку. Из-за работы со сменным графиком у Чу Цюбая была некоторая слабость ци, с приходом осени и зимы его руки и ноги никак не могли согреться. Чай для укрепления здоровья прописал семейный врач, нанятый Хань Жуйцинь, а электрическую грелку они купили давным-давно, когда гуляли по магазинам. Чу Цзянлай стоял в дверях балкона. Его взгляд скользнул с напряжённой спины Чу Цюбая на его стройную, худощавую талию. Он смотрел долго, прежде чем наконец остановился на его красивом, серьёзном профиле. С этого ракурса нос Чу Цюбая казался очень высоким. В отличие от несколько изящной внешности Чу Цзянлая, линия от переносицы до кончика носа у него была крутой, почти жёсткой. Ресницы очень длинными, но взгляд рассеянный. Когда он не улыбался, с плотно сжатыми губами, от него веяло сильной отстранённостью. Такая аура действительно могла заворожить кого угодно. Но Чу Цзянлай не мог выносить, чтобы Чу Цюбай относился к нему с тем же отчуждением. Поэтому он постучал по стеклянной двери балкона и сказал: — Снаружи холодно. Заходи, поговорим. Чу Цюбай шевельнулся, как изысканная кукла в витрине, которую вдруг завели. Он жёстко повернулся и вошёл внутрь. Его холодное выражение постепенно таяло в тёплом воздухе комнаты, на лице проступила нотка грусти, и неизвестно почему, но даже Чу Цзянлай почувствовал лёгкую боль. Сидя лицом к лицу по разные стороны стола, они оба выбрали молчание. На левой щеке Чу Цзянлая от удара пружиной осталась царапина, покраснела большая область. Чу Цюбай опустил голову, не глядя на него. Сердце билось тяжело и медленно, в левой части груди что-то ныло, и в то же время как будто и нет. Он думал, что психологически полностью готов, обладает смелостью задать вопрос в лоб. Потому что Чу Цюбай всегда был человеком прямым, говорящим напрямик. Он не любил ходить вокруг да около и ненавидел увиливания. Но Чу Цзянлай был как фатальный сбой в программе, он заставлял все системы Чу Цюбая рушиться и парализоваться. Зажигались красные лампочки предупреждений, все заготовленные речи становились медленными и заикающимися. Сидя в знакомой гостиной, глядя на лицо Чу Цзянлая, Чу Цюбай с грустью осознал: прямолинейность, не такая уж простая вещь. По сравнению с тем, чтобы рубить с плеча, он, кажется, лучше умел держать рот на замке. Но Чу Цзянлай, о котором говорили, что его расписание забито до такой степени, что даже на сон времени нет, казался сейчас бесконечно терпеливым. Он просто сидел напротив в молчании, щедро тратя самое ценное время вместе с ним. Простояв на балконе в тонкой одежде почти двадцать минут, Чу Цюбай промёрз до костей. Его опущенное лицо слегка побелело, губы приобрели едва заметный синеватый оттенок. Чу Цзянлай подвинул к нему кружку с горячим женьшеневым чаем, от которого поднимался пар, и естественно списал молчаливость Чу Цюбая на погоду: — Выпей. Ты выглядишь так, будто совсем замёрз. Чу Цюбай взял кружку и сделал глоток. Горячий чай вошёл в рот. С характерной горечью женьшеня он скатился по языку, прокатился по горлу прямо в желудок, а потом отозвался непривычной сладостью. Чу Цюбай не любил вкус женьшеня, но вынужден был признать, сейчас тепло чая действительно сделало ему лучше. Он не удержался и выпил ещё несколько глотков. Чу Цзянлай смотрел, как он пьёт, и протянул ему только что подключённую к пауэрбанку грелку. Чу Цюбай поколебался, но всё же взял её и вежливо сказал спасибо. — Стало теплее? — тихо спросил Чу Цзянлай. На его лице всё ещё была царапина, но он не упомянул того клоуна, не спросил, почему Чу Цюбай расстроен, будто решил не вспоминать о внезапной вспышке ярости и полностью перевернуть страницу. Чу Цюбай, держа грелку, температура которой постепенно повышалась, чувствовал себя единственным путником в мире, который должен спешить в путь ночью, осторожно сжимая в руке последнюю спичку и не желая её отпускать. В ледяной пустыне, в полной темноте, свет пламени кажется особенно ярким, особенно тёплым. Жаль только, что спичка вот-вот догорит. Пламя бежит по ней, обжигая ближайший участок кожи, и даже в носу чувствуется запах палёного белка. Очень горячо. Очень больно. Очень хочется отпустить. Но по сравнению с ожогом он больше боится холода и мороза. Поэтому даже не думает отпустить, по-прежнему крепко держа эту крохотную, иллюзорную теплоту, полную боли. Но пламя в итоге погаснет. Потому что оно уже почти догорело. Как ни сжимай, это бесполезно. Не остановить, как свет постепенно тускнеет, нежность угасает, оставляя лишь бессмысленную рану с запахом гари. Глядя на красный индикатор заряда грелки, Чу Цюбай шевельнул губами и спросил: — Где Вэнь Инь? Чу Цзянлай опешил, явно не ожидая, что первая фраза будет об этом, но всё же очень терпеливо ответил: — Об этом я говорил уже много раз. Не знаю. Брови Чу Цюбая мгновенно нахмурились, между ними образовалась глубокая складка, похоже он терпел что-то. Он очень медленно сказал: — Чу Цзянлай... отпусти её. Она же девушка, и к тому же беременная... — Какое это имеет ко мне отношение? — Чу Цзянлай сам считал, что его тон был спокойным, но губы были плотно сжаты в прямую линию, а выражение лица отличалось крайней холодностью и отстранённостью. — Ведь не я сделал её беременной. И, думаю, ты тоже не имеешь к этому никакого отношения. Сейчас, когда дело дошло до такого, Чу Цюбай не хотел спорить об этом. Он лишь стиснул зубы: — В конце концов, отпустишь ты её или нет? — Я не могу её отпустить, — спокойно сообщил Чу Цзянлай. — Потому что это не я её захватил. На его лице, почти лишённом эмоций, промелькнуло лёгкое отвращение, словно он только что вышел из дома и сразу же наступил на жвачку, прилипшую к подошве. — Если не ты, то твои подчинённые, — Чу Цюбай устал от его игр со словами, и его тон стал резче. — Разве ты не говорил, что и бомба не твоих рук дело? Действительно, это было не так. Просто он был очень рад, что кто-то вместо него разобрался с Вэнь Инь, и в честь этого купил такую же игрушку. Но он не ожидал, что Чу Цюбай поймает его на этом. Теперь, даже если прыгнуть в Жёлтую реку, не отмыться от подозрений. Чу Цзянлай откинулся на стуле, одна рука расслабленно свисала с подлокотника. Его взгляд был пронзительным, на лице не было и намёка на смущение или вину, и он сказал: — В любом случае, это не я. Полиция ведь тоже сказала? Случайная террористическая атака. Я просто неудачно купил такую же игрушку. Разве это преступление? Как только доверие рушится, подозрения возникают повсюду. Чу Цюбай знал, что Чу Цзянлай лжёт, но в тот момент не понимал, как его разоблачить. Ему оставалось только смотреть, как тот сидит с безразличным видом, и спокойным тоном шутит: — То, что ты ударил меня игрушкой, вот это полиция могла бы расследовать. Я слышал, домашнее насилие теперь тоже может повлечь уголовную ответственность. Под двойным воздействием гнева и разочарования его сердце, и без того не слишком здоровое, билось всё быстрее. На лице Чу Цюбая не было и тени улыбки. Он сухо сказал: — Ты отпусти её, и все остальные дела я оставлю в прошлом. — Оставишь в прошлом? — Чу Цзянлай улыбнулся. Его взгляд был холодным и суровым, но тон оставался на редкость мягким. — Брат Цюбай, что значит «оставить в прошлом»? — Я больше не буду ничего расследовать. — Расследуй, — Чу Цзянлай сидел напротив, не мигая уставившись на него, как хищник, который пристально следит за добычей. Его выражение было крайне опасным, и он тихо сказал: — Мне больше всего нравится, когда ты, брат Цюбай, «кусаешь» меня и не отпускаешь. — Ты... — Чу Цюбай от лёгкого, игривого тона в его словах задрожал от злости. Он не мог перевести дыхание, голова внезапно загудела от нехватки кислорода. Температура тела поднялась, сердце заколотилось с безумной скоростью, а на бледных щеках проступил лёгкий румянец. Чу Цюбай чувствовал, что у него, возможно, поднялась температура, тело было одновременно горячим и холодным. Чашка с чаем перед глазами внезапно задвоилась, а лицо Чу Цзянлая в поле зрения то светлело, то темнело, как экран с нестабильным напряжением. От нехватки кислорода его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Чу Цюбай изо всех сил пытался удержать тело, которое начало слегка покачиваться. Он поднял тяжёлые веки и уставился на Чу Цзянлая: — В твоих словах хоть что-то правдивое есть? Чу Цзянлай встал, оглядывая его дрожащие плечи и слегка приоткрытые, влажные губы, через которые он тяжело дышал, и сказал: — Я действительно не всегда честен. Но никогда не решился бы обмануть тебя. Губы Чу Цюбая мгновенно плотно сомкнулись. Дыхание стало ещё более учащённым, грудь вздымалась и опускалась с огромной амплитудой, казалось, он получил невероятный удар. Чу Цзянлай с удивлением смотрел, как его всегда спокойный и уравновешенный брат замолк на полсекунды, а потом внезапно, как сошедший с ума, бросился на него и замахнулся кулаком прямо в лицо. Это был второй раз за сегодня. Но Чу Цюбай явно не обладал достаточной силой, его пальцы мягко скользнули по щеке Чу Цзянлая, и удар, нанесённый изо всех сил, был легко отклонён. Сила этого броска только усугубила слабость в коленях. Чу Цюбай наклонился вперёд и упал прямо в объятия Чу Цзянлая. И только крепкая поддержка того позволила ему не свалиться на пол. Этот негодник тихо рассмеялся у его покрасневшего уха, даже лизнув чувствительную мочку: — Брат Цюбай, если хочешь, чтобы я тебя обнял, просто скажи прямо. Не нужно так торопиться, ещё и сам бросаться. Кровь резко прилила к сердцу, его биение замерло на мгновение. Лицо Чу Цюбая уткнулось в тёплую грудь Чу Цзянлая, а глаза жгло, причиняя боль. Та спичка, угасая, внезапно взорвалась в кончиках пальцев. Ослепительный белый свет мгновенно поглотил разум, заставив путника, уставшего от этого холодного мира, решить отказаться от пути и погибнуть вместе с ночью. — Чу Цзянлай... диски в твоей комнате для просмотра фильмов хороши? Его голос был очень тихим, лёгким, как последняя капля воды, выжатая из сухой губки. Но в то же время он превосходил все крики и вопли мира. Улыбающиеся глаза Чу Цзянлая, изогнутые в дугу, мгновенно широко распахнулись. Тёплая улыбка сразу же остыла, и он в первый раз в жизни почувствовал, как в ушах внезапно раздался оглушительный шум, словно сигнал микрофона, подвергшийся помехам. Улыбка на красивом лице мгновенно полностью исчезла, как отлив на пляже. Мягкая, нежная маска отступила, как волны, одна за другой, оставив лишь красивую, но убийственную холодную линию берега. Пляж быстро высох, обнажив жёсткую и безрадостную жестокую подоплёку. А Чу Цюбай был тем скупым приливом, который, напуганный ею, больше не желал возвращаться. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum