Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Это был первый раз в жизни, когда Линь Шаохуа, самый доверенный главный ассистент Чу Цзянлая, переступил порог квартиры на тридцать третьем этаже здания D в Танчэн Биньцзян. Чу Цзянлай владел множеством объектов недвижимости, за которыми Линь Шаохуа поручал присматривать специальным людям. Но только эту квартиру Чу Цзянлай называл своим настоящим домом и крайне редко позволял посторонним сюда входить. Целью визита Линь Шаохуа было доложить о прогрессе в расследовании исчезновения Вэнь Инь. Чу Цзянлай не разрешил ему звонить в дверь, поэтому ассистент просто отправил сообщение и теперь вместе с четырьмя телохранителями стоял в просторном холле у лифта, терпеливо ожидая. По сравнению с Цинь Сяо, которого обслуживала команда Селены по соседству, Чу Цзянлай был строгим, но не капризным работодателем. Цинь Сяо же был непредсказуем, его настроение менялось как ветер, и он часто выдвигал множество абсурдных личных требований, не имевших к работе никакого отношения. Головная боль, но выполнять приходилось. Селене как-то раз пришлось, в период его жуткой занятости, одновременно разбираться с кровавыми интригами и бесконечными склоками трёх его любовников. Чу Цзянлай же всегда чётко разделял работу и личную жизнь. Самым сложным личным поручением для Линь Шаохуа было, пожалуй, десятки раз в день названивать Чу Цюбаю в столицу, уговаривая его вернуться в Цзянху. Впрочем, Линь Шаохуа подозревал, что босс на самом деле не очень-то хотел, чтобы тот переезжал. С одной стороны, он заставлял его звонить и торопить, а с другой, закупал множество физиотерапевтических приборов для лечения поясницы и шеи. Если память не изменяла Линь Шаохуа, то у Чу Цзянлая проблем со спиной не было. Зато у его загадочного старшего брата, из-за долгих часов у операционного стола, профессиональные заболевания шеи и поясницы имелись. Загадочность Чу Цюбая проистекала из того особого отношения, которое Чу Цзянлай проявлял к нему и только к нему. Все, кто когда-либо работал бок о бок с Чу Цзянлаем, знали, он похож на неутомимого, полного амбиций вожака волчьей стаи, день и ночь в пути, для которого это в радость. Его эмоции редко колебались, а ради цели он мог использовать самые жёсткие методы. Чу Цюбай же был той рукой, что держала этого вожака за поводок. Линь Шаохуа полагал, что он, вероятно, единственный человек в мире, способный вызывать в Чу Цзянлае тёплые чувства. Секретари и ассистенты знали, во время работы телефон босса всегда стоит на вибрации, он не отвечает на звонки и терпеть не может, когда его прерывают. За все эти годы Линь Шаохуа лишь несколько раз видел, как тот прерывал совещание, чтобы с улыбкой ответить на звонок или сообщение. И каждый раз на экране высвечивалось одно имя: «Чу Цюбай». В отличие от многих топ-менеджеров, которые говорят одно, а делают другое, снисходительны к себе и строги к другим, Чу Цзянлай предъявлял к подчинённым высокие требования, но к себе относился почти сурово. Холодный эмоционально, он прекрасно разбирался в людях и был чрезвычайно щедр. Поэтому, несмотря на колоссальный стресс от работы под его началом, щедрая зарплата и точно отмеренная доля уважения притягивали к нему таланты, как карпов в реке во время нереста. Линь Шаохуа был всего лишь одним из самых выдающихся среди них. Он взглянул на часы: девять двадцать три вечера. С тех пор как Чу Цзянлай ответил ему «Знал», прошло уже десять минут. Чу Цзянлай редко работал дома и никогда не принимал гостей в личной резиденции. Но Линь Шаохуа привык ждать. Постояв у двери ещё три минуты, он наконец увидел, как она открылась. Чу Цзянлай был одет в серый халат, на ногах мягкие тапочки. Такую расслабленную внешность Линь Шаохуа видел крайне редко. Ассистент кивнул и почтительно поздоровался. — Тише, — сказал Чу Цзянлай. — Он ещё спит. Линь Шаохуа не знал, кого имел в виду «он», но инстинктивно подумал о Чу Цюбае. Ни о ком другом он не слышал, чтобы босс говорил с такой мягкостью в голосе. С тех пор как Линь Шаохуа начал здесь работать, он никогда не ложился спать раньше полуночи. И сейчас не мог не испытать лёгкой зависти к Чу Цюбаю, который мог погрузиться в крепкий сон уже в девять двадцать. Квартира была одноуровневой, но огромной. По представлениям Линь Шаохуа, даже если бы кто-то в гостиной запел оперную арию, в спальне с хорошей звукоизоляцией вряд ли что-то было бы слышно. Но Чу Цзянлай всё равно двигался скованно, ступал на цыпочках, и это заставило Линь Шаохуа, следовавшего за ним, тоже начать красться. Они прошли через гостиную, будто воры, и направились в кабинет. Кабинет Чу Цзянлая тоже был огромным, на взгляд, больше ста квадратных метров. С множеством книг, освещённый ярким светом. Линь Шаохуа шёл, не отводя глаз, но всё равно боковым зрением заметил на одной из полок совместную фотографию Чу Цзянлая и Чу Цюбая. На снимке Чу Цюбай выглядел примерно так же, как сейчас, но более измождённым, чем тот, кого Линь Шаохуа видел ранее в столице. Взгляд пустой, выражение лица отстранённое. По сравнению с Чу Цзянлаем, чья улыбка была полна теплоты, он выглядел совершенно неуместным. Сутулый, с бледным, иссохшим лицом, как призрак, случайно прибившийся к Чу Цзянлаю и крепко им обнятый. — Ассистент Линь, есть зацепки? Линь Шаохуа очнулся, поспешно отвел невежливый взгляд от старой фотографии, опустил голову и честно доложил: — Есть некоторый прогресс, но её ещё не нашли. Чу Цзянлай кивнул, уселся за широким письменным столом. Тёмная кожаная столешница подчеркивала узость его лица. Кожа была очень белой, черты утончёнными, а выражение холодным, далёким от той страстной яркости, что на фотографии. Линь Шаохуа подробно доложил об исчезновении Вэнь Инь, время от времени отвечая на уточняющие вопросы. — Итак, когда она в последний раз попала в объектив камер видеонаблюдения? — В основном это совпадает с выводами полиции, — сказал Линь Шаохуа. — Госпожа Вэнь в последний раз была зафиксирована камерой в подземном гараже на пешеходной улице Цзяннин. Она вышла из машины сетевого такси, покинула гараж и больше не появлялась. Однако... — Линь Шаохуа замолчал и достал очень размытое видео: — Я поручил восстановить данные наблюдения за период перед её исчезновением. После нескольких дней просмотра выяснилось, что до этого она почти ежедневно бывала на пешеходной улице Цзяннин, каждый раз парковалась примерно в одном и том же месте и всегда поднимала голову, тщательно изучая расположение камер. — Ты имеешь в виду...? Линь Шаохуа знал, что Чу Цзянлай уже сам пришёл к выводу, но всё равно не спеша озвучил ответ: — На основе анализа записи я считаю, что госпожа Вэнь намеренно избегала камер по собственной воле. Чу Цзянлай презрительно усмехнулся: — Сумасшедшая. Он крайне редко проявлял перед подчинёнными явные симпатии или антипатии. И это был первый раз, когда он так открыто выразил отвращение, да ещё и к собственной невестке. Вспомнив тот вечер в столице, когда на заднем сиденье бизнес-седана две руки крепко сжимались, вспомнив очевидное смущение и уклончивость на бледном, красивом лице Чу Цюбая, Линь Шаохуа вдруг подумал, что пожалуй, не так уж ему и завидует. Когда главный ассистент закончил доклад о деле Вэнь Инь, Чу Цзянлаю позвонил Цинь Сяо. На том конце было очень шумно, будто в баре. Цинь Сяо взволнованно сообщил: — Я кажется, влюбляюсь! — Того утёнка, что заплатил мне, я нашёл! — Но он не простой утёнок! Его, скажу тебе, завоевать непросто... Чу Цзянлая не слишком интересовало, собирается ли Цинь Сяо преследовать утёнка или какую-то другую домашнюю птицу. Днём Чу Цюбая стошнило кашей с седативным. Хотя потом удалось уговорить его выпить стакан овсяного молока, но чтобы не испортить вкус, лекарства добавил мало, и эффект вероятно был недолгим. Он боялся, что Чу Цюбай не проспит долго, поэтому кратко спросил: — У тебя ко мне какое-то дело? Только тогда Цинь Сяо вспомнил о главном, прекратил делиться опытом преследования домашней птицы и серьёзно сказал: — Куинн въехал в страну. — Уверен? — Не уверен. На том конце телефона гремела музыка. Чу Цзянлай слегка поморщился: — Источник информации? — Девушка Куинна по развлечениям, цыганская девчонка. В постели она хороша, вот только задница слишком большая, уже начинает приедаться. — Смотри не подцепи заразу, — сказал Чу Цзянлай. — Тьфу! Я всегда в презервативе! А перед сексом заставляю проходить медосмотр! Ты не мог бы пожелать мне чего-нибудь хорошего? Кстати, как там твой кот? Понравились ему конфеты, что я прислал? Чу Цзянлай отказывался делиться с кем бы то ни было личными деталями и холодно ответил: — Иди преследуй своего утёнка. И, опередив дальнейшие расспросы, оборвал звонок. Сидя в полном одиночестве в кабинете, лицом к лицу с целыми стенами книг, которые он скупал по всему миру, чтобы угодить Чу Цюбаю, и вспоминая о той мало кому известной комнате с аудио и видеоаппаратурой, скрытой за книжными полками, Чу Цзянлай ощущал в душе лёгкую тревогу. Он знал, что его нельзя назвать хорошим человеком. Но в тот вечер, когда Чу Цюбаю было двадцать шесть лет и он впервые по собственной инициативе поцеловал его, Чу Цзянлай решил, что по крайней мере станет человеком, не вредящим обществу. Он не будет заниматься грабежами, убийствами или насилием только потому, что вид крови и слёз не вызывает в нём никаких эмоций. Именно поэтому, когда мексиканский наркобарон предложил ему помочь с отмыванием денег, он с каменным лицом велел тому убираться. Чу Цзянлай как-то сказал: Мой принцип — получать желаемое, какой цены это бы ни стоило. Чтобы заполучить Чу Цюбая, Чу Цзянлай признавал, что действительно шёл на всё, не гнушаясь ничем. Много лет назад конкуренты семьи Чу похитили Чу Цюбая, и Чу Цзянлай, следовавший в машине позади, быстро нашёл его. Да, он повёл себя подло: столкнувшись с пленённым Чу Цюбаем, он воспользовался его беспомощностью... Но возможно, Чу Цюбай и сам втайне ждал этого. И наверное, оно ему понравилось. В восемнадцать лет Чу Цзянлай случайно наткнулся на дневник Чу Цюбая. Элегантный почерк, как парящий феникс, запечатлел самые сокровенные чувства. В конце почти каждой записи в дневнике Чу Цюбая фигурировало имя Чу Цзянлая. Обычно он писал его три раза, иногда пять, а в случае значительных событий и того больше. Запись с наибольшим количеством упоминаний имени Чу Цзянлая датировалась днём после его семнадцатилетия. Текст был таким: 20XX год, 27 октября, пасмурно. Кажется, я опять перестарался. Вчера был день рождения Маленькой Тыковки, семнадцать лет. Мама привела четырёх девушек и усадила его между ними. Маленькая Тыковка надел очень ему подходящий костюм и подаренную мною (здесь почерк очень крупный) брошь, выглядел потрясающе. Все девушки были красивыми, но немного легкомысленными. Особенно та, что сидела слева от Маленькой Тыковки, в чёрном бархатном платье с открытой спиной, она всё время хватала его за руку и рассказывая шутки, смеялась и хлопала по плечу. Она оделась неуместно, слишком зрело для своего возраста. К тому же китайцы ценят сдержанность: смеяться следует, не показывая зубов, а мужчине и женщине не подобает прикасаться друг к другу. Несовершеннолетним следует сосредоточиться на учёбе, а не приходить на день рождения сверстника в вызывающей одежде. Маленькая Тыковка весь вечер вежливо беседовал с ними, но мама всё равно сочла его слишком холодным и подтолкнула меня, чтобы я предложил им прогуляться в саду. Я не хотел. Мама ущипнула меня три раза, закатила глаза пять раз. Моя рука до сих пор в синяках. Когда она ущипнула в четвёртый раз, мне пришлось встать и предложить: не хотите ли вы прогуляться в саду? Девушки обрадовались. Особенно та легкомысленная молодая особа в чёрном, она вцепилась мне в руку и принялась трясти, приговаривая: Цюбай, Цюбай, ты пойдёшь с нами? Я не хотел идти. К тому же от её тряски у меня закружилась голова. Маленькая Тыковка, кажется стал недоволен и весь ужин больше не говорил со мной. Но я не уверен, возможно я слишком чувствителен. Или, может, из-за того, что гостей было много, и он был занят? Все его любят. Я тоже. Сегодня второй день после семнадцатилетия Маленькой Тыковки. Всё ужасно. Кажется, я люблю его ещё больше, чем вчера. Чу Цзянлай тщательно пересчитал три раза и убедился: в конце этой записи Чу Цюбай написал имя «Чу Цзянлай» ровно сто один раз. Почерк был нажимистым, чернила даже просочились на следующую страницу, наложившись на буквы следующей записи. Непонятно почему, но Чу Цзянлай вспомнил древнюю пословицу: «Высокая рифма и глубокие чувства, твёрдый характер и благородный дух — отсутствие хотя бы одного не позволит создать настоящую книгу». Это была первая фраза, которую Чу Цюбай, взяв его за запястье, научил его писать в детстве, когда он практиковался в каллиграфии. Столкнувшись с испещрённым своим именем дневником, восемнадцатилетний Чу Цзянлай почувствовал, как сердце слегка сжалось. И внезапно осознал, что шансы на успех в его скором плане возросли, поскольку Чу Цюбай, скорее всего, любит его сильнее, чем он предполагал. Втайне он вёл записи о Чу Цзянлае сотнями тысяч слов, фиксируя свою невысказанную, греховную любовь. А теперь, в свои двадцать с лишним лет, Чу Цзянлай хотел поставить на кон наивность и мягкосердечие Чу Цюбая, а также на то, что даже узнав о его подлости и грязи, тот всё равно не сможет не любить его. Чу Цзянлай твёрдо верил, что не может проиграть, независимо от исхода. К тому же он должен был выиграть. Ведь даже если открыть ту комнату с аппаратурой и показать содержимое того диска, всё, на что способен Чу Цюбай, это хранить молчание и в панике бежать из Цзянху в столицу, за тысячу двести километров. И вчера вечером тоже, сознание уже рассеялось, но он всё равно нетерпеливо цеплялся за него, обвиваясь вокруг, не отпуская. Чу Цзянлай был убеждён, что Чу Цюбай любит его до смерти. Но сегодня днём, когда он стоял в дверях и смотрел, как Чу Цюбай стоит на коленях на полу и его рвёт... С расстояния в несколько метров, глядя на его напряжённую спину и вздёрнутые плечи, Чу Цзянлай внезапно осознал, что на самом деле тот, кто не может позволить себе проиграть, это он сам. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum