Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

На экране телефона горели четыре пропущенных вызова и два голосовых сообщения в WeChat. Все от Хань Жуйцинь. Прямо перед Чу Цюбаем Чу Цзянлай набрал видеовызов и сунул ему аппарат обратно в руку. Камера смотрела на его побледневшее лицо, а голос прозвучал почти ласково, но в этой ласке слышалось предостережение: — Мама, кажется, ищет тебя по какому-то срочному делу. Поговори с ней. У Чу Цюбая было ощущение, будто его взяли в заложники, как в каком-нибудь криминальном триллере. Он был жертвой, а его похититель, беспощадный негодяй, который сжимает в кулаке самое для него ценное и теперь заставляет покрывать преступление, обманывая семью ради выкупа. Давным-давно Чу Цюбай решил для себя, если его когда-нибудь снова похитят, он скорее погибнет вместе с преступниками, чем позволит им добиться своего и получить хоть толику выгоды. Но если в заложниках окажется Чу Цзянлай… тогда Чу Цюбай без колебаний отбросит всю свою гордость и отдаст что угодно, лишь бы спасти его. У него было множество подобных мрачных предположений. Единственное, чего он никогда не мог себе вообразить, это что с самого начала и до конца держать его в плену и причинять ему боль будет именно Чу Цзянлай. Волосы Хань Жуйцинь были подстрижены короче, она выглядела похудевшей с прошлой встречи, а взгляд стал пронзительным. Увидев Чу Цюбая, она вздрогнула от удивления: — До чего же ты себя довёл? Весь измотанный. Чу Цюбай молча смотрел в камеру, только пальцы под одеялом судорожно дёргались. Он увидел своё отражение на экране. Бледно-серое лицо, потрескавшиеся губы, такие тёмные круги под глазами, будто он отроду не знал спокойного сна. Никак не скажешь, что перед тобой человек неотразимой привлекательности, ради обладания которым Чу Цзянлай готов пойти на что угодно. Хань Жуйцинь пристально смотрела на него несколько секунд, её лицо выражало глубокую озабоченность. — Ты так сильно переживаешь из-за Вэнь Инь? — спросила она. Её пронзительный взгляд был полон тревоги. Чу Цюбай не знал, с чего начать, и просто кивнул: — Угу. Чу Цзянлай придвинулся к кровати, положив голову рядом с Чу Цюбаем, забрал у него телефон и с улыбкой поприветствовал Хань Жуйцинь. — Цзянлай тоже здесь? — сказала та. — Да, брат Цюбай сегодня неважно себя чувствует, температура под сорок. Я взял для него отгул, заставил пару дней дома отлежаться, а он ещё и недоволен. Чу Цюбай смотрел, как тот с серьёзным видом несёт Хань Жуйцинь эту чушь, и в груди у него возникла резкая боль. Хань Жуйцинь весь день не могла дозвониться и изрядно волновалась. Услышав, что Чу Цюбай заболел, её лицо стало ещё более озабоченным. — Как можно не отдыхать при такой температуре? — упрекнула она Чу Цюбая. — Ты уже взрослый, а своё здоровье беречь не умеешь, и ещё врачом работаешь? Кто от тебя ждёт, что ты будешь спасать мир, как древний лекарь с целебным котлом, и оставишь имя в истории? Видя, что Чу Цюбай молчит, она снова спросила у Чу Цзянлая: — Доктор Чэнь его смотрел? — Нет, — ответил Чу Цзянлай. — Я позвал знакомого врача, он прописал лекарства. Ему уже гораздо лучше. Хань Жуйцинь всё ещё выглядела обеспокоенной, но ни капли не сомневалась. Она дала несколько наставлений, велела Чу Цюбаю не волноваться слишком сильно из-за Вэнь Инь, сообщила, что они с полицией на связи, и если будут новости, то сразу дадут знать. Чу Цюбай полусидел-полулежал, слушая в молчании, с бледным и обессиленным лицом, будто и вправду только что перенёс тяжёлую болезнь. При словах о полиции его взгляд дрогнул, а губы сжались ещё плотнее. Перед тем как закончить разговор, Хань Жуйцинь, нахмурив брови, ещё раз велела ему «хорошо отдыхать», «не торопиться на работу» и «больше слушаться Цзянлая». Похоже она искренне верила, что Чу Цзянлай заботится о здоровье и безопасности Чу Цюбая больше, чем кто-либо другой, и потому так легко вручила ему над ним опеку, будто передавала не слишком ценный, но хлопотный груз. Мать возможно и была одним из немногих в мире, кто по-настоящему беспокоился о Чу Цюбае. Но она была опрометчива, импульсивна, и её заботливые звонки рождались в первую очередь из её собственной тревоги. Эгоизм и корысть — человеческая природа, подобно тому, как за пощёчиной неизбежно следует боль. Это неконтролируемый инстинкт. Хань Жуйцинь, как и большинство людей в этом мире, в конечном счёте любила себя больше всего. Но у Чу Цюбая не было оснований её упрекать. Потому что и сам он был лишь одним из таких же эгоистичных и корыстных созданий. Он опустил голову, взгляд тупо прилип к павлинье-зелёному покрывалу. И к себе самому, упустившему шанс разоблачить Чу Цзянлая и выбравшему молчание, он испытывал что-то вроде ненависти. Чу Цзянлай с лёгкостью отделался от Хань Жуйцинь, положил трубку и вполне естественно прислонился головой к его плечу: — Хочешь фильм посмотреть? Чу Цюбай не ответил, а спросил: — Думаешь, сможешь обманывать вечно? Чу Цзянлай ничего не сказал, только спокойно посмотрел на него и делая вид, что не понимает, переспросил: — Что? — Ложь, сколько её ни говори, правдой не станет. Сколько ещё ты сможешь продолжать этот обман? Полиция уже вмешалась … — Чу Цюбай говорил тихо, почти уговаривая. — Отпусти Вэнь Инь. Чу Цзянлай улыбнулся, с мирным выражением лица успокаивая: — Брат Цюбай, всё в порядке. Его улыбка была нежной и красивой, но Чу Цюбаю от неё стало холодно, по коже пробежали мурашки. Чу Цзянлай сказал: — Не беспокойся обо мне. Я очень хорошо умею обманывать. Тебя ведь тоже обманывал более десяти лет. Чу Цюбай не нашёлся, что ответить. Ему хотелось, чтобы эта жизнь поскорее закончилась. Лучше всего, прямо сейчас. Чу Цзянлай выбрал и запустил остросюжетный криминальный фильм. Когда история дошла до того момента, где у заложника развивается стокгольмский синдром и он безумно влюбляется в преступника, даже вставая против полиции, досмотревший до середины Чу Цюбай вдруг сорвался с места и бросился в ванную. Его вырвало. Каша, которую он с трудом проглотил под давлением, вышла обратно тем же путём и хлынула в унитаз. Чу Цюбай не мог остановиться, его мутило невыносимо, будто он наглотался камней, которые невозможно переварить. В груди горело, желудок сводила судорога, голова кружилась, тошнило, прошиб холодный пот, казалось, от падения сахара в крови, а может, и нет. Звуки рвоты, наверное, были громкими, потому что дверь в ванную вскоре распахнулась. Чу Цзянлай босиком стоял в проёме, раздумывая, стоит ли заходить. Сквозь слёзы в глазах Чу Цюбай увидел, как Сяо Чу подошёл к нему, задрал мордочку и жалобно мяукнул. Его глаза были невероятно красивыми, влажными, невинными. Шёрстка молочно-белая, невинного цвета. Быть объектом такого взгляда, полного мягкости и простодушия, заставило Чу Цюбая подумать, что скорее всего, он и сам не так уж грязен. Рвота, казалось, должна была извергнуть из него всю эту любовь. Но она была упрямой и живучей, способной возрождаться снова и снова. Чу Цзянлай был холоден и жесток, эгоистичен и безжалостен, лжец по натуре и актёр по призванию, настоящий волк с сильным чувством территории и склонностью к насилию. Но несмотря на то, что он был таким плохим, Чу Цюбай всё равно не мог перестать безумно любить его. От этого неизбежно становилось больно, и вместе с болью приходило глубокое разочарование в таком беспомощном себе. Чу Цзянлай босиком простоял в дверях долгое время, возможно желая вблизи наблюдать за страданиями Чу Цюбая, но не решаясь подойти, чтобы не помешать. В ванной был тёплый пол, но в это время года ходить босиком всё равно было не лучшей идеей. Впрочем, Чу Цюбай и сам был лишь в небрежно накинутом халате, и у него не было ни права, ни желания его упрекать. Что касается признания… Чу Цюбай никогда его не планировал. Казалось, это был просто порыв: захотел сказать, и сказал. Он не думал о цене и не размышлял, как быть дальше, когда тайное станет явным. Реакция Чу Цзянлая оказалась неожиданной. Он не отпирался, не оправдывался, а просто принял всё как должное. Его безразличное отношение превратило все эти годы, когда Чу Цюбай молча носил в себе эту тяжёлую, гнетущую боль, считая её надёжно скрытой, в нечто обременительное и лишнее — в абсолютную шутку. Чу Цюбай не смел глубоко копаться в том, кем он является для Чу Цзянлая. Но ему пришлось ещё яснее осознать, унизительные раны в его жизни и теплое исцеление действительно исходят от одного и того же человека. Проснуться в кошмаре или уснуть в сладком сне? Если бы был выбор, Чу Цюбай без колебаний предпочёл бы спать вечно, лишь бы случайно не заглянуть в ту самую «правду» и не стать от неё несчастным. Кто-то говорил, что люди, видящие кошмары, — самые счастливые на свете, потому что они могут проснуться. А Чу Цюбай, проснувшись, обнаружил, что ему приснился прекрасный сон о пробуждении от кошмара. И раз уж он проснулся без всякого выбора, то и страх куда-то улетучился. Самое страшное в жизни человека, это смерть. Кошмары — это безумие, сокрытое в глубинах ночи, они подменяют реальность яркостью сновидений, плетут жизнеподобную ложь. Но в этом нет ничего особенного. Он думал, что в момент пробуждения, когда правда выйдет на свет и всё станет ясно, он испытает к виновнику самую яростную ненависть. Но проснувшись и взглянув в зеркало над раковиной, где отражалось слегка нахмуренное лицо Чу Цзянлая, Чу Цюбай всё равно не смог ощутить её. Дорога впереди была туманной и неизвестной, но прятаться от неизбежного не имело смысла. В худшем случае, можно просто умереть, и всё. Он открыл кран, прополоскал рот ледяной водой, умыл лицо. Глядя в зеркало на своё измождённое отражение, с липнущими ко лбу в жалком беспорядке мокрыми волосами, он внезапно почувствовал, что стало гораздо легче. Чу Цзянлай всё ещё стоял в дверях, без выражения глядя на него. Сяо Чу выгнул спинку, лениво потёрлся о его торчащую из-под халата обнажённую ногу, а потом протянул лапку и слегка царапнул по босой ступне Чу Цзянлая. Тот поморщился, мягко отстранил котейку и спросил: — Что случилось? Только тогда Чу Цюбай заметил, что в руках у того были тапочки, но по какой-то причине он их не надел и стоял босиком в дверях, с пустым лицом, будто отбывая наказание. — Ничего, — сказал Чу Цюбай. Он прошёл мимо него, намереваясь переодеться во что-нибудь подходящее для нормального разговора, вместо того чтобы продолжать стоять полуобнажённым в расхлябанном халате, выставляя на всеобщее обозрение улики «преступления» перед своим же соучастником. Разорванная рубашка, разбросанные пуговицы, скрученный зарядный кабель… всё это бесстыдно валялось на полу, превращая спальню в полный беспорядок. Чу Цзянлай последовал за Чу Цюбаем до самой гардеробной и наблюдал, как тот небрежно достаёт из шкафа рубашку. Всё выглядело так спокойно и безмятежно, будто только что на краю унитаза, в судорожных позывах, пытаясь вывернуть наизнанку все внутренности, был кто-то другой. Глядя на покрасневшие от рвоты глаза Чу Цюбая, сердце Чу Цзянлая накрыла пелена мрака. Ему было плохо, он чувствовал недовольство. Он хотел, чтобы Чу Цюбай говорил с ним больше, но в то же время не хотел, чтобы тот всё время упоминал Вэнь Инь, и боялся, что разговор снова свернёт на то самое видео. Всего за одну ночь Чу Цюбай из простой загадки начального уровня превратился в самую сложную головоломку в мире. Это оставило Чу Цзянлая, который раньше не гнушался жульничать, лишь бы получить от него высокий балл, в полном бессилии. Он не знал, что сделать, чтобы Чу Цюбай снова стал счастливым. Он поставил ему его любимый когда-то остросюжетный криминальный фильм, но тот смотрел рассеянно, без интереса. Чу Цзянлай терпел множество нелепых ляпов в фильме, сидя рядом и с величайшим терпением сопровождая просмотр, ни разу не поправив. Однако на середине Чу Цюбая вдруг вырвало. Брат тут же бросился следом, в такой панике, что даже забыл надеть тапочки. Ему страшно хотелось присесть рядом с Чу Цюбаем, похлопать его по спине, но он смутно боялся: если подойти без разрешения, прикоснуться самовольно, то Чу Цюбай, отвергая его прикосновение, может захлебнуться. В конце концов, прошлой ночью он уже скатился до того, что вынужден был связать его, чтобы удержать. Поэтому Чу Цзянлай, в виде исключения, позволил Сяо Чу войти в спальню, открыл дверь и пинком направил его в ванную. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum