Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Когда Сяо Чу умял целую миску кошачьего корма и с тем же пылом принялся за седьмую перепёлку-лакомство, Чу Цзянлай подошёл и без лишних слов забрал еду. Отобрать у кота еду — всё равно что посягнуть на святое. Сяо Чу взметнулся в воздух, впился когтями в его штанину и всем своим видом требовал немедленного возвращения добычи, сдачи без боя и пощады! Но Чу Цзянлай лишь холодно стряхнул его с ноги и бросил с усмешкой: — Ты же кот, а сожрал на шестерых, включая Цюбая. Не свинья ли в тебе проснулась? Сяо Чу завопил обиженно и протяжно. Винить-то его не в чем, это Цюбай ест слишком мало! С ледяным выражением лица Чу Цзянлай взглянул на кота, который уже начал точить когти о ковёр, и добил: — Хватит жрать, толстяк! Оглянись на себя, разжирел так, что шерсть дыбом встаёт! Сяо Чу вскипел, заругался на своём кошачьем языке и грозно последовал за Чу Цзянлаем в столовую. Но стоило ему увидеть за столом Чу Цюбая, как воинственный вид поник, а усы обвисли. Брат Цюбай ест так мало, и кто же виноват-то? Проснувшись утром, Сяо Чу учуял на Чу Цюбае тяжёлый, насыщенный запах своего хозяина. Тот самый, что оставляют только самые неопытные коты-самцы, помечая свою территорию. Брат Цюбай, должно быть, отказывается от еды, потому что… ждёт котят! Прожив на улице семь месяцев, Сяо Чу не раз видел беременных кошек. В первые дни после вязки они и правда часто теряют аппетит. Хозяин и вправду подлец! Задумал завести котят от брата Цюбая, а ещё жалуется, что Сяо Чу ест больше него! При этой мысли Сяо Чу гневно фыркнул и выпалил очередное ругательное «мяу». Хозяин, конечно, кормит и даёт крышу, но нельзя не признать: он огромный, неповоротливый и невероятно тупой кот! Чу Цюбай за всё утро съел лишь кусочек хлеба, и Чу Цзянлай был явно недоволен. Поэтому он при нём же и конфисковал у Сяо Чу миску с лакомствами, постучал длинными пальцами по столу и сказал: — Выпей хоть полстакана молока. Или этот толстяк будет голодать вместе с тобой. Чу Цюбай спокойно, почти отстранённо поднял на него глаза. Взгляд его был таким холодным, что Чу Цзянлай не посмел давить дальше и сдал позиции: — Ну ладно… тогда хотя бы пять ягод черники? Можно? — Я наелся, — прямо и без эмоций ответил Чу Цюбай. Чу Цзянлай не решился настаивать, только тихо пробормотал себе под нос: — Что ты успел съесть-то? Даже кусок хлеба не осилил. — Уже половина одиннадцатого. Тебе разве не нужно в компанию? — Тон Чу Цюбая был сухим и резким, но по крайней мере он больше не игнорировал его, как вчера. Нахмурившись, он спросил: — Сегодня вторник. Кто тебе выходной дал? Человек, одно упоминание которого в коллективе заставляло всех бледнеть, теперь стоял с кислой миной, мастерски изображая жалобу перед старшим братом: — Не хочу на работу. Прирождённый актёр, Чу Цзянлай наклонился и вернул миску Сяо Чу. Затем он незаметно придвинул стул ближе к Чу Цюбаю и заговорил мягко, почти заискивающе: — Каждый день чувствую, что занимаюсь какой-то бессмысленной суетой. Хочется просто остаться дома, быть рядом с тобой, брат Цюбай. Похоже, это обращение снова задело Чу Цюбая за живое. Свет в его глазах погас, он опустил голову и не ответил. Чу Цзянлай не отступил. Тон его стал ещё более умоляющим: — Разве ты не хочешь, чтобы я был рядом? Раньше ты же жаловался, что я слишком занят, и просил уделять тебе больше времени. Разве не так? Чу Цюбай по-прежнему молчал. Он всё ещё переваривал историю, которую Чу Цзянлай наспех и поверхностно изложил ему накануне, пытаясь отделить зёрна от плевел. На самом деле рассказ Чу Цзянлая был далеко не полон. Он не хотел вспоминать события до семи лет и не желал копаться в своих истинных чувствах к Шэнь Маньвэнь. В действительности, кроме Чу Цюбая, у Чу Цзянлая не было особых чувств ни к кому. В его глазах все люди были одинаковы. Фан Цянь, Чу Чжэньтянь, Шэнь Маньвэнь, Линь Шаохуа, случайные прохожие... Никакой разницы. Все они были самыми обычными существами на Земле, состоящими преимущественно из углеводов, липидов, белков, воды и неорганических солей. Чу Цзянлай не собирался испытывать к Шэнь Маньвэнь какие-то эмоции только потому, что провёл девять месяцев в её утробе. И уж тем более не намеревался из-за невидимой кровной связи становиться послушным орудием в руках родителей. Но Чу Цюбай был другим. Мягкосердечным. Он, казалось, почти суеверно ценил родственные узы. Люди подсознательно отвергают тех, кто от них отличается. Эту истину Чу Цзянлай усвоил ещё в студенческие годы. Хотя всё внешне уже было разрушено, Чу Цзянлай, никогда не боявшийся людского мнения, всё же подсознательно не хотел, чтобы Чу Цюбай тоже стал считать его чудовищем. Поэтому он скрыл истинные причины и последствия своего возвращения на родину, не обмолвился ни словом о том, как Шэнь Маньвэнь обращалась с ним, лишь вкратце упомянул её происхождение и в общих чертах описал запутанные, многолетние отношения между ней, Фан Цянем и Чу Чжэньтянем. В присутствии посторонних Чу Цюбай всегда говорил мало. Раньше, наедине с Чу Цзянлаем, он тоже не был разговорчив, но между ними царило такое глубокое взаимопонимание, что даже молчание никогда не становилось неловким. Но сегодня было иначе. Стоило кому-то замолчать, как воздух мгновенно сгущался, застывая в тяжёлую, удушливую субстанцию, которая давила сверху, заставляя сидеть в напряжении, задыхаться и мучиться внутренней тревогой. Чу Цюбай опустил глаза и посмотрел на полумесяцы у основания ногтей. С точки зрения китайской медицины, широкие и блестящие полумесяцы говорят о сильной ци и крови в организме. Если же они уменьшаются или исчезают, то ци и кровь слабеют, здоровье уже не то. Чу Цюбай мельком взглянул и заметил лишь едва видный, робкий полумесяц на большом пальце. Но у него не было ни сил, ни желания размышлять о состоянии своей жизненной энергии. Недосып затуманивал сознание, виски пульсировали от боли, а из-за того, что он просидел в одной позе всю ночь, плечи и спина онемели и слегка покалывали. Судя по рассказу Чу Цзянлая, Чу Чжэньтянь был хитрым, коварным и расчётливым человеком: взял Фан Цяня с собой в Гонконг по делам, а когда грянула беда, бросил его и сбежал, спасая собственную шкуру, да ещё и обманом присвоил компанию. Шэнь Маньвэнь не любила Чу Чжэньтяня по-настоящему; она отдалась ему лишь для виду, чтобы с его помощью вырастить ребёнка Фан Цяня. К этой мысли Чу Цюбай давно был готов. Кто в здравом уме полюбит того, кто в критический момент бросит всё и сбежит, подставив мужа под тюрьму? Чу Чжэньтянь был деспотичным, алчным, бессердечным эгоистом, верившим только в собственное выживание. Он косвенно стал причиной смерти биологического отца Чу Цзянлая, заставил его с детства жить в тени этой потери, признать врага отцом, пересечь океан и лишиться возможности расти рядом с родной матерью. Всех его преступлений не перечислить и на тысяче бамбуковых дощечек. Чу Цзянлай имел полное право ненавидеть его, ненавидеть так сильно, чтобы вовлечь в эту ненависть и Чу Цюбая, возложив на него часть вины. Это было бы справедливо и обоснованно. Система коллективной ответственности существовала с древних времён. Только Чу Цюбай не ожидал, что в двадцать первом веке ему придётся расплачиваться всей жизнью за эти устаревшие феодальные пережитки и историческую мерзость. Его любовная удача и вправду была невероятно плоха. Он уже смирился с тем, что его сочтут извращенцем за любовь к Чу Цзянлаю. Любил несколько лет, а потом выяснил, что Чу Цзянлай, которого он так любил, на самом деле тоже довольно извращённый человек. С этим он уже смирился. Не повезло ему самому. Некого винить. Чу Цзянлай не принуждал его, не приставлял нож к горлу, не заставлял насильно любить, проявлять инициативу, раскрывать рот и тысячу раз повторять бесстыдное «я люблю тебя». Любовь не обманешь. Любовь не вырвешь силой. Никто не принуждал, всё это было исключительно по воле самого Чу Цюбая. Он сам целовал его, сам любил, сам шёл ва-банк, добровольно кладя своё сердце ему на ладонь и позволяя играть с ним, как угодно. Чу Цюбай сам нарывался на беду и не заслуживал ни капли сострадания. Но в чём была виновата Вэнь Инь? Она всего лишь стала помощницей, которую Чу Цюбай пригласил, чтобы удовлетворить своё эгоистичное желание и сыграть спектакль. А её насильно втянули в эту кучу старых, заплесневелых долгов и семейных склок семьи Чу. У Чу Цзянлая не было никаких оснований ограничивать её свободу, она была совершенно невиновна. Они сидели друг напротив друга в тяжёлом молчании. Чу Цзянлай несколько раз пытался разрядить обстановку, но Чу Цюбай не реагировал. Тогда он тоже замолчал, уставившись на него острым, как лезвие ножа, взглядом. Через какое-то время, видимо, насмотревшись, он встал и с холодным лицом ушёл, но вскоре вернулся и протянул Чу Цюбаю толстую стопку документов: — Брат Цюбай, подпиши это. Файл был только что распечатан: ровные, гладкие листы бумаги источали чёткость высококачественных чернил, не то что та небрежно напечатанная обложка, чья ясность даже до пиратского уровня не дотягивала. «Соглашение о разводе». Чу Цюбай, широко раскрыв глаза, внимательно вчитывался в каждое слово на первой странице, когда услышал, как Чу Цзянлай произнёс: — Подпиши его, и я гарантирую, что больше не буду преследовать госпожу Вэнь. Голос его звучал мягко, почти заискивающе: — Будь умницей. Ещё в день получения свидетельства о браке Чу Цюбай уже подписал соглашение о разводе и хранил его дома в кабинете, в правом верхнем ящике письменного стола. Всё, чего хотел Чу Цзянлай, Чу Цюбай давно отдал ему без остатка. А сам он, стиснув зубы, боролся и добивался на протяжении всего пути, но в итоге, кажется, так ничего по-настоящему и не обрёл. Он так отчаянно желал, чтобы Чу Цзянлай по-настоящему любил его, что отдал за это абсолютно всё: свою пламенную любовь, свою открытую и честную гордость, свою смелость, идущую вразрез с моралью. Чу Цюбай жертвовал всем этим по частям, словно азартный игрок, поставивший на кон всё. У него больше не оставалось ничего ценного, что можно было бы предложить в обмен. Он никогда не задумывался, как завершится всё это после того, как маски будут сорваны и правда всплывёт. Но была одна фраза, которую он в бессонные ночи повторял про себя бесчисленное количество раз, размышляя в одиночестве. У меня всего одна жизнь. Если ты действительно хочешь её забрать — бери. Ручка для подписи лежала справа, словно излучая тепло человеческого тела, переливаясь мягким, тёплым блеском. Она манила к себе Чу Цюбая, чьи руки и ноги были ледяными. Но Чу Цюбай не осмеливался больше предаваться иллюзии этого фальшивого тепла. Он поднял голову, спокойно посмотрел на владельца ручки и сказал ему: — Я не помню, чтобы мы с тобой когда-либо заключали брак. Выражение лица Чу Цзянлая на мгновение стало яростным и свирепым, как у дракона, с которого живьём содрали чешую. Он с огромным трудом сдерживал гнев, пытаясь успокоиться. После короткого молчания он не взорвался яростью, а, напротив, рассмеялся: — Тогда сначала подпиши это, а завтра мы полетим в Лондон и распишемся. Чу Цюбай взял ручку, снял колпачок. Чу Цзянлай держал её всего лишь мгновение, но не оставил на ней никакого тепла, металлическая рукоятка была холодной, как нож, и жёстко впивалась в ладонь. Под горячим, пристальным взглядом Чу Цзянлая он приставил её к аккуратно свёрстанной странице и решительно провёл по ней жирный крест. — Сначала отпусти её. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — Нет, — ответил Чу Цюбай. — Выбор есть у тебя. Там, снаружи, миллиарды людей. Зачем же принуждать именно меня? Я не собираюсь разводиться. Взбешённый щенок мгновенно оскалился, обнажив клыки, которые так долго прятал. Он хлопнул по столу и, полный злобы, зарычал: — Подпишешь или нет? Чу Цюбай улыбнулся: — Нет. — Почему нет!? — Потому что настоящая любовь способна противостоять жестокости. Помимо бессонницы, Чу Цюбай ещё и мастерски умел выводить этого щенка из себя, он всегда мог с каменным лицом произносить слова, которые сводили Чу Цзянлая с ума: — Я люблю Вэнь Инь, поэтому не хочу разводиться с ней. Его тонкие веки холодно приподнялись, и в уголках глаз появилась густая насмешка, неизвестно, кого именно он оскорблял, Чу Цзянлая или самого себя: — Хотя у нас с тобой нет кровного родства, но учитывая, что ты всё же более-менее пригоден к использованию... Что ж, если ты отпустишь её, то я подумаю, стоит ли мне ещё пару дней поиграть с тобой. Чу Цюбай, полностью потерявший всякую надежду, слегка улыбнулся, и на его губах появился тот самый изгиб, который Чу Цзянлай всегда находил завораживающим. Вся кровь в теле Чу Цзянлая хлынула в голову. Он услышал, как Чу Цюбай, улыбаясь, холодно сказал ему: — Хотя я ничем не отличаюсь от тех дешёвок, которых можно купить за две тысячи и использовать как угодно, но, кажется, тебе это нравится. В конце концов, со мной уже поиграли, так что разницы никакой. Мне всё равно. Только отпусти её. Этот ясный, улыбающийся голос был чистым почти до трагизма, будто эхо, доносящееся из глубин воспоминаний. Очевидно, что все эти низкие, провокационные слова, каждое из них когда-то слетало с губ самого Чу Цзянлая, но в этот момент он не мог их выносить. Красивая, полная грусти и нежности кривая на губах Чу Цюбая вызвала в его сердце внезапный спазм, а в ушах зазвенело. Чу Цзянлай хотел оправдаться, но оправданий не нашлось, и он отступил. — Не хочешь подписывать? Не надо. Только не говори так о себе. — Чу Цзянлай, — Чу Цюбай почти спокойно повторил ещё раз, поднял лицо и сказал ему: — Как ты хочешь со мной поступить, мне всё равно, правда. Абсолютно всё равно. Но не втягивай в это невинных людей. Отпусти Вэнь Инь, и тогда мы поговорим об остальном. Настоящая жестокость, это когда она направлена против невиновных. Та сумасшедшая женщина специально избегала камер наблюдения, это было чистое самоуничтожение. Где же здесь невинность? Но Чу Цюбай ради неё был готов на всё, и это зрелище просто выводило из себя! Эта глупая женщина должна была бы чувствовать себя счастливой, счастливой от того, что не попала в руки Чу Цзянлая по-настоящему, иначе он устроил бы так, чтобы она больше никогда не увидела солнца! — Ты имеешь в виду, что любишь её? Влюблён в неё? И поэтому готов пожертвовать собой, чтобы я отпустил её? — Угу. — Ты думаешь, это возможно? — Гнев Чу Цзянлая был виден невооружённым глазом. На лбу, под тонкой кожей, пульсировали синие вены. Он холодно усмехнулся: — Чем хороша эта сумасшедшая женщина, которая только и умеет, что создавать проблемы? Каждый раз, когда ты смотришь на неё, мне хочется продырявить её тело. Где ты её трогаешь, там я хочу содрать с неё кожу. В этой жизни ты можешь любить только меня одного. Ты понял? Брат Цюбай. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum