Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

— Как она? — Всё ещё спит. — Чего так долго? — Беременная женщина после испуга, она и правда ослабла. Я попросил врача выписать лёгкое снотворное, даже для беременных подходит. А то она всё время истерит. — Результаты готовы? — Нет ещё. Она отказывалась сотрудничать, пришлось взять кровь, пока спала. — Как только будут, сразу ко мне. — Хорошо, госпожа. А что насчёт полиции... — Не беспокойся. Стереть пару кадров с камер, это пара пустяков. Пусть поторопятся с анализами. — Да, госпожа. *** Линь Шаохуа вышел из кабинета Гу Минляна вслед за своим работодателем. Распорядок дня у хирурга был ненормированным: уже второй час дня, а он только завтракал соевым молоком да парой паровых булочек. Для обеда, конечно, скудновато. Чу Цзянлай выглядел так, будто не выспался; на лице застыло необычное для него выражение усталости. Вернувшись в машину, Линь Шаохуа, наблюдая за ним, спросил: — Господин Чу, едем в офис? Чу Цзянлай не ответил. Его взгляд рассеянно остановился на собственной руке, небрежно лежавшей на подлокотнике. Проследив за взглядом, Линь Шаохуа заметил на белоснежной коже тыльной стороны ладони глубокий багровый след, будто от чьих-то ногтей. Он только-только начал затягиваться и на таком бледном фоне смотрелся особенно вызывающе и болезненно. Собственно, Линь Шаохуа приметил это ещё в тот день в Танчэн Биньцзян: на левой щеке господина Чу был лёгкий синяк и тонкая царапина. Похоже, кто-то его ударил. Но Чу Цзянлай в последнее время редко выходил из дома. Линь Шаохуа в уме тщательно перебирал расписание последних дней, пытаясь сообразить, кто в доме под строгой охраной мог осмелиться поднять руку на этого холодного, с железной хваткой и безжалостного молодого хозяина... Думал он долго, но так никого и не вспомнил. Его работодатель обладал лицом, способным соперничать с лицами звёзд шоу-бизнеса, но отнюдь не был тепличным цветком, выросшим в оранжерее. Столь юный, он крепко держал в руках ошеломляющее богатство, и всецело благодаря своему выдающемуся уму и жестоким методам. Линь Шаохуа видел двадцатилетнего Чу Цзянлая: в мгновение ока он избил до крови того разъярённого акционера, который ворвался в кабинет председателя из-за убытков по акциям. Даже в ближнем бою, обычных людей способных его ранить, было крайне мало. Линь Шаохуа сидел, погружённый в мысли, и вдруг вспомнил, как несколько дней назад Чу Цзянлай попросил его раздобыть небольшую дозу седативного в таблетках и спросил: «Если в еду подмешать, будет заметно?» А вслед за этим всплыл в памяти тот вечер, когда Чу Цюбай лёг спать уже в двадцать минут десятого. В голове Линь Шаохуа мелькнула догадка, словно отблеск металлической крышки на солнце, настолько абсурдная, что он сам счёл её невероятной. — Домой. — Да. Чу Цзянлай опустил глаза на экран подключённого к камерам телефона. Вскоре после того, как Чу Цюбай выпил воды, он погрузился в глубокий сон на диване. Чу Цзянлай перенёс его в спальню, уложил в постель и, уходя, поцеловал в мягкие тёплые губы. Седативное, прописанное врачом, действовало отлично. Но Чу Цюбай отказывался принимать добровольно лекарство, и Чу Цзянлаю приходилось идти на хитрости, чтобы заставить его проглотить. После этого Чу Цюбай, который прежде никак не мог уснуть, наконец обрёл драгоценный сон. На экране Чу Цюбай всё ещё не проснулся. Он лежал в той же позе, в какой его оставили: руки спокойно сложены на животе, голова слегка повёрнута набок, брови чуть нахмурены, а губы, созданные для поцелуев, слегка сжаты, будто подгоняли Чу Цзянлая, торопили поскорее вернуться домой и подарить ещё один долгий поцелуй. Глядя на это лицо, даже во сне полное тоски, Чу Цзянлай ощущал в сердце лёгкое беспокойство. Он надеялся как можно скорее найти Вэнь Инь. Тогда Чу Цюбай, наверное, немного повеселеет и, возможно, снова захочет улыбаться ему по-настоящему. Вэнь Инь сама избегала камер; у неё были на то причины. Примечательно, что каждый раз вскоре после того, как Вэнь Инь изучала расположение камер и репетировала свои действия, где-то поблизости непременно появлялся Гу Минлян. Именно поэтому Чу Цзянлай специально разыскал Гу Минляна. Тот подтвердил, что в день исчезновения Вэнь Инь действительно назначила ему встречу. Но Гу Минлян сказал, что не знает, где она, и лицо его выражало искреннюю тревогу. Вероятно, из-за того, что Чу Цзянлай был родственником семьи Чу, он лишь упомянул, что они с Вэнь Инь просто друзья. Молодой хирург так волновался, что у него даже губы пересохли и запеклись; эта тревога не казалась притворной. Чу Цзянлай, разумеется, не верил в «просто друзей» и был почти убеждён, что Гу Минлян сговорился с Вэнь Инь и вместе с Чу Цюбаем обманывает его. Гу Минлян и Вэнь Инь, наверное, давно в связи. Они избегали камер для свиданий, возможно, потому, что Чу Цюбай знал о подозрениях Чу Цзянлая и велел им не светиться. В том, что Вэнь Инь похитили, виновата она сама. Такая женщина лучше бы сгинула. Но перед смертью ей следовало бы вернуться, чтобы доказать Чу Цюбаю, который теперь ни за что не поверит ни единому его слову: Чу Цзянлай не опускался до похищения какой-то дурнушки и сумасшедшей. Пусть знает: он не настолько мелочен. В глазах посторонних Вэнь Инь могла сойти за красавицу. Но Чу Цзянлай считал иначе: пока рядом с Чу Цюбаем стоит не он, всякий, кто осмелится бесстыдно приблизиться к его брату, не просто наглец, а безумец, добровольно роющий себе могилу. Было лишь одно, что он любил всем сердцем. И чужой взгляд на это сокровище уже кража. Попытка вырвать из пасти голодного волка последний кусок мяса в мире — чистое самоубийство. *** Голова была тяжёлой, но тело уже пробудилось. Чу Цюбай медленно открыл глаза. На мгновение потерявшись, он опёрся о кровать и сел. Свет везде был погашен, плотные шторы не пропускали ни лучика: он даже не понимал, где находится, словно не в силах отличить день от ночи. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Как дешёвое угощение для разозлённого кота, чтоб хоть как-то его успокоить. Чу Цюбай взял телефон, взглянул: только что перевалило за три часа дня. Он встал, раздвинул шторы. Из окна главной спальни открывался вид прямо на самую широкую часть реки в городской черте. Из-за этой редкой панорамы район считался средоточием роскоши, где каждый метр земли был на вес золота. Чу Цюбай безучастно смотрел на возвышающиеся вдали небоскрёбы и бескрайнюю речную гладь, и чувствовал себя уродливым бледным чудовищем, запертым в высокой башне, которому нельзя показываться на люди. Чу Цзянлай вернул ему телефон, но едва заметная камера над спальней всё ещё мерцала тусклым огоньком. Он удерживал Чу Цюбая в самом оживлённом и дорогом районе города своими поцелуями и теплом, делал его пленником с помощью фальшивой нежности. Чу Цзянлай с такой показной щедростью вернул телефон только потому, что был уверен, Чу Цюбай любит его, и у него есть совесть, он не посмеет позвать на помощь. В WeChat скопилась куча непрочитанных сообщений, и первым в списке закреплённых был Чу Цзянлай. Я уехал ненадолго, скоро вернусь. Будь умницей. Аватаркой Чу Цзянлая была зелёная мультяшная тыковка. Чу Цюбай нарисовал её своими руками, когда тому было десять. Десятилетний Чу Цзянлай послушно сидел напротив мольберта и с надеждой спрашивал: — Брат Цюбай, ты уже дорисовал? Чу Цюбай нарочно ответил: — Нет, твои глаза такие сложные! Чу Цзянлай хотел спрыгнуть со стула и подбежать посмотреть, но Чу Цюбай притворно рассердился: — Замри. Короткие смешные ножки мигом поджались, а влажные глаза неотрывно смотрели на него. Маленькая тыковка, кажется, от команды даже дышать боялась: затаила дыхание, и её личико покраснело. Чу Цюбай мог только вздохнуть: — Не дёргайся, но дышать-то можно. Тот тогда наконец осмелился делать маленькие вдохи и тихонько сказал: — Брат Цюбай, я хочу в туалет. Чу Цюбай мигом закончил последний зелёный квадратик и быстро ответил: — Я дорисовал. Чу Цзянлай тут же подпрыгивая подбежал к нему, но его возбуждённое личико при виде мультяшной тыковки мгновенно вытянулось: — А-а-а? — Что «а»? Разве плохо получилось? — Нет. — Чу Цзянлай тут же снова улыбнулся ему. — Неплохо. Но это же овощ, это не я. — Это ты и есть. — Чу Цюбай отложил карандаши, и на его обычно холодном лице вдруг расплылась тёплая улыбка. Он протянул руку и ущипнул его за белую нежную щёчку. — А ты разве не вечно маленькая тыковка? Открыв аватарку с тыковкой, Чу Цюбай увидел под ней маленькую строчку с подписью: I love you. I always have. And I always will*1. Его собственной аватаркой была фотография синего спокойного моря, его страница в Моментах вечно пуста, вечно скрыта за три дня. У него не было подписи: он свято верил, что о деле, которое твёрдо решил сделать, не скажешь даже Будде. Они были полными противоположностями. Чу Цзянлай из тех, кто готов давать обещания лишь ради поцелуев и объятий. Чу Цюбай же был другим: ему сначала нужно было получить обещание, и только потом он был готов дарить поцелуи и объятия. Сами небеса не могли найти лучшего обманщика для него, чем Чу Цзянлай. Даже если Чу Цзянлай солжёт сотню раз, в сто первый Чу Цюбай снова замешкается. Всё ещё отчаянно желая получить из его рук конфету, он попадётся. В гостиной уже были приготовлены бумага, кисти и тушь. Чу Цюбай не мог уснуть, но и из квартиры выйти не мог, поэтому он вышел из спальни, закатал рукава и начал переписывать сутры. Говорят, если следовать «Сангхата-сутре*2», можно во сне очистить карму. Видеть кошмары значит получать воздаяние во сне, чтобы избежать его в реальной жизни. Если приснится, что тебя убили, это позволяет очистить огромные кармические долги: чем больше страданий во сне, тем больше кармы смывается. Избавившись от всякого зла, достигаешь Сотапанны, а затем, творя подаяние, удаляешься от всех страданий. Страждущих существ привести к освобождению, устрашённых существ увести прочь от страха... Переписывая сутры, он успокаивался. Чу Цюбай привык переписывать их, закрыв глаза и заткнув уши. От «Сутры Сердца*3», «Сутры Универсальных Врат*4» до «Алмазной сутры*5» — всё это он переписывал бессчётно. Даже «Сутру Лотоса*6» в восемьдесят тысяч иероглифов он переписал целиком три раза. В общей сложности больше двухсот тысяч иероглифов. Он перевернул сутру на третью страницу, и вдруг телефон на углу стола завибрировал. Чу Цюбай дописал начатую фразу, отложил кисть и взял телефон. Это оказался Цяо Илань. Цяо Илань был деловым партнёром Чу Хуайнаня, примерно одного с ним возраста, из правильной семьи. В пекинских кругах он был известен как отпрыск третьего поколения, отказавшийся от политики ради бизнеса. Когда-то они мельком виделись на ужине. Когда Чу Цюбай был в командировке в Пекине, как раз случилось, что дальний племянник Цяо Иланя, напившись, случайно упал с террасы своего дома. Чу Цюбай спас ему жизнь. С тех пор Цяо Илань часто присылал ему с курьером разные редкие деликатесы и продукты, которых в магазинах не найдёшь. Вещи были бесценны, но главное внимание. Однако, кроме дежурных праздничных поздравлений в WeChat, других личных отношений у них не было, и звонок в такое время, скорее всего, означал что-то срочное. — Доктор Чу. — Цяо Илань был человеком степенным, не старым, но голос у него был ровный и низкий. Поговаривали, что он из тех, у кого и при обвале горы Тайшань лицо не дрогнет, это человек необычайной смелости и широты души. Однако сегодня его голос почему-то дрожал. — Это я. Что случилось? — От Хуайнаня узнал, что ты вернулся в Цзянху. Ты сейчас в больнице? — Я несколько дней отдыхаю. Что-то случилось? Говори прямо. — Жовэнь напился и упал дома... — Серьёзно? — Чу Цюбай знал этого дальнего племянника как неугомонного типа. В прошлый раз, когда он упал с высоты и едва выкарабкался из критического состояния, уже на следующий день после перевода из реанимации в обычную палату рыскал по всему миру в поисках выпивки. — Плохо. — Дыхание Цяо Иланя было частым, казалось, он прилагал огромные усилия, чтобы взять себя в руки и спокойно выговорить слова. — Он ударился головой и вдребезги разбил аквариум, было много крови, мы сейчас в скорой... — Голос на том конце провода дрогнул, словно он проглотил самый большой осколок из разбитого аквариума, прохрипел с болью: — Врачи скорой говорят, что его зрачки начали расширяться. Доктор Чу, умоляю, спасите его. *** Запертая всё это время дверь квартиры внезапно распахнулась. Охранники у дверей как по команде обернулись и настороженно уставились на Чу Цюбая, который в прихожей второпях переобувался. — Господин Чу, вы куда? — строго спросил старший. — Мне нужно в больницу, срочный вызов. — Но господин Чу ещё не вернулся. Может, подождёте его и поедете вместе? — Некогда ждать! — Чу Цюбай, торопясь, даже не стал пользоваться ложкой для обуви, кое-как запихнул ноги в туфли, одновременно набирая номер дежурного нейрохирурга. — Доктор Чжоу, у меня друг с открытой черепно-мозговой травмой, сильная кровопотеря, он уже в скорой, скоро будет, подойдите в приёмный покой. Обувшись, он стремительно направился к выходу, но восемь рук преградили ему путь перед лифтом. — Господин Чу, лучше подождите, пока господин Чу вернётся... — Некогда ждать! Да будь это хоть сам Чу Цзянлай, хоть Небесный император! Все в сторону! Мне нужно ехать в экстренное отделение! Экстренное, понимаешь?! Охрана стеной заслонила дверь. Старший, на которого накричали, не понимал, что такое экстренное отделение. Он знал только одно: Чу Цзянлай приказал, что без его согласия Чу Цюбай не должен делать ни шагу. Он знал: Чу Цюбай врач, спасать жизни его долг. Но чужая жизнь ничто перед его золотой чашей риса*7. — Простите, господин Чу, пожалуйста, не ставьте нас в трудное положение. Чу Цюбай совершенно не хотел ставить их в трудное положение. Он просто хотел размозжить голову тому щенку, который отдал приказ его задержать! Сжимая телефон так, что тот жалобно скрипел: — Я сам позвоню этому паршивцу! Сноски: *1 — «Я люблю тебя. Всегда любил. И буду любить всегда». *2. Сангхата-сутра — буддийский текст, переписывание и чтение которого, согласно традиции, помогает очистить карму, в том числе через сновидения. *3. Сутра Сердца — краткий, но ключевой текст буддизма Махаяны, раскрывающий учение о пустоте. *4. Сутра Универсальных Врат — двадцать пятая глава «Сутры Лотоса», посвящённая бодхисаттве Гуаньинь (Авалокитешваре), воплощающей сострадание. *5. Алмазная сутра — один из важнейших текстов буддизма Махаяны, объясняющий природу реальности и путь к просветлению. *6. Сутра Лотоса — одна из фундаментальных сутр буддизма Махаяны, почитаемая во многих школах Восточной Азии. *7. Золотая чаша риса — китайская идиома, означающая стабильный и надёжный источник дохода. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum