Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

— Ты убил человека. Думаешь, если убил, то можно гулять на свободе и не сидеть в тюрьме? — Что, на этот раз не станешь меня покрывать? — Чу Цзянлай грубо расстегнул пуговицы, рванул окровавленный воротник, и на его губах застыла жестокая усмешка: — Или ты наткнулся сегодня на любовничка получше и подумал, раз мы всё равно не родные по крови, почему бы не попробовать с ним? Куинн осмелился устроить покушение прямо на улице, и его безумная смелость, ярость бешеного пса, оказалась за гранью того, что Чу Цзянлай мог себе представить. Безрассудный поступок Чу Цюбая вызвал у него такую тревогу, что сердце парализовало, а нахлынувший ужас разорвал разум в клочья, оставив лишь багровое лицо и безудержную злобу: — Ради него ты не пожалел сил, избил моих охранников, чтобы вырваться из этого дома, ради него ты всеми способами стремился поскорее добраться до больницы, чтобы предстать перед ним в образе живого бодхисаттвы? Его вкус так хорош, да? И ты очень хочешь его попробовать? В голове Чу Цюбая зазвенело, он хотел броситься вперёд и забить до смерти этого щенка, из пасти которого не вылетало ни одного приличного слова, но ноги его будто приросли к полу. Такие тяжёлые, что он был не в силах сделать ни шага. Раскалённая кровь кипела в голубых венах, и Чу Цюбай услышал собственный холодный смех и сказал: — Да, я попробовал, и он лучше тебя. Что с того? Ты не согласен? Выражение лица Чу Цзянлая на мгновение застыло, а затем остатки разума были поглощены яростным пламенем гнева. В белках его глаз проступили тонкие красные сосуды, и он схватил Чу Цюбая за воротник и потащил его внутрь. Чу Цюбай целый день почти ничего не ел, только что выдержал неравную драку, а потом простоял почти четыре часа в операционной. Ноги его подкашивались, и он позволил дотащить себя до кабинета, где увидел, как Чу Цзянлай, с пылающими от ярости глазами, опрокинул ту рамку с фотографией и ловко ввёл пароль на экране с чернильными разводами. 1205. Пароль верный. Дверь в комнату для просмотра открылась бесшумно, словно призрак. Чу Цюбай почувствовал, что проваливается в ад Авичи. Он вцепился в дверной косяк, колени дрожали, но Чу Цзянлай ловко повалил его, и Чу Цюбай, забыв о достоинстве, в ужасе пополз наружу, дрожа и крича во весь голос: — Я не хочу! — Не хочешь? — Чу Цзянлай безжалостно прижал коленом поясницу, сверху вниз глядел на него ледяным, грубым взглядом, словно изучая предмет для развлечения или дешёвую дыру, и холодно произнёс: — Не хочешь, а придётся! Чу Цзянлай схватил его за лодыжку, втащил в комнату для просмотра и бросил на мягкую кушетку. Лишившись опоры, Чу Цюбай беспомощно утонул в подушках. Тень над ним неумолимо надвигалась, и от ужаса он отчаянно забился. — Чу Цзянлай! Разве мы не можем поговорить по-человечески? — Поговорить? Конечно, можем, брат Цюбай, почему бы нам не поговорить телами. — Отпусти! Подонок! Ты ещё помнишь, что я твой брат? — Я помню, конечно, но... — Зловещий голос, словно скребущий по костям стальной нож, прозвучал у самого уха: — А когда ты, плача, признавался мне в любви и умолял спасти тебя, помнил ли ты, что я твой младший брат? Чу Цюбай в отчаянии пытался высвободить запястья, но безуспешно. Чу Цзянлай грубо запечатал его губы поцелуем. В яростном переплетении губ и зубов он подумал, что рано или поздно они оба попадут в ад. Чу Цзянлай наклонился, целуя его дрожащую спину, как судья, читающий смертный приговор, и нежно прошептал: — На самом деле, у нас нет кровного родства, и если ты хочешь, чтобы я любил тебя, умоляешь спасти тебя, желаешь быть со мной — это не невозможно. В этой комнате, где были заперты все позорные и злые воспоминания, Чу Цюбай, разрываемый ужасом и болью, снова осознал: человек, которого он так нежно любил, за которого цеплялся как за спасительную соломинку, был тем самым, кто создал для него этот ад и правил в нём как король. Экран тускло засветился, и отчаянные крики о помощи непрерывно вонзались в уши. — Чу Цзянлай, спаси меня... Чу Цюбай хотел зажать уши, но не мог. Его руки были крепко связаны тем, кого он считал своим спасителем. Чу Цзянлай выдержал от него несколько ударов: скула, челюсть и надбровная дуга болели так, что вот-вот расколются, и он с трудом смог его усмирить. Он одной рукой схватил пульт и прибавил звук, дрожащий голос Чу Цюбая через динамики заполнил всю комнату. — Чу Цзянлай, Чу Цзянлай, спаси меня, забери меня домой. Ошибочные мольбы о помощи, ошибочная любовь, абсурдное и искажённое чувство спасения. Позор, как чернила, делал всё мутным, всё нечистым. На лбу Чу Цюбая от отчаянной борьбы вздулись и запульсировали вены. Он был ещё жив, но лучше бы умер. Он жалел… жалел, что не умер тогда, в тот год. И теперь искренне молил время повернуться вспять, чтобы сохранить своё драгоценное достоинство и достойно умереть там, под презрительным смехом неизвестного преступника. Теперь он наконец понял: все мольбы и надежды были лишь шуткой. Тот, кого он так хотел увидеть перед смертью… Лучше бы они никогда не встречались. Чу Цюбай чувствовал боль, такую сильную, что хотелось сбежать от реальности. Он хотел закрыть глаза, но человек сзади и изображение на экране действовали синхронно: Чу Цзянлай прижал его шею, сжал челюсть, заставляя смотреть на экран, на страшную правду, на самого себя в кадре, с глазами, полными слёз. — Чу Цзянлай, я никогда тебя не прощу, ммм... Поцелуй Чу Цзянлая нёс тепло, его губы и язык, словно лезвия, врывались внутрь, срывая маску спокойствия. В холодном смехе ритм поцелуя только учащался. Он коснулся губами его виска и невнятно, но безжалостно произнёс: — Не простишь меня, и что с того? Ты всё равно не можешь не любить меня, правда, брат Цюбай? — Ты скотина! Чу Цзянлай не разозлился, а, напротив, рассмеялся: — Угу, я скотина, а ты признавался в любви скотине, целовался со скотиной. Это очень почётно? Чем сильнее привязанность, тем легче проступают уродливые стороны. Разрушенное самоуважение словно рухнувшие медные стены и железные барьеры. Это и было убийством: поцелуи, точно ножи, врезались в плоть у самой груди. Душа, как воздушный шарик, проколотый иглой, стремительно сдулась, обмякла, обескровилась, обезжизнила. Её будто убивали тупым ножом: самую тонкую, самую чувствительную частицу сердца, прижатую к рёбрам, по кусочку, слой за слоем, вместе с плотью рассекали. Грудь Чу Цюбая разрывалась от острой боли, и сквозь пелену слёз, в лихорадке поцелуев, он видел совершенно чужого, неузнаваемого Чу Цзянлая. — Ты болен, тебе нужно к врачу. — Мм... Это не поможет. — Чу Цзянлай... Ты же душевный калека. Ты без... мм... эмоций. Умственно отсталый. Они страстно целовались, но голос Чу Цзянлая оставался совершенно ровным. Чу Цзянлай отпустил его, отодвинулся, большим пальцем погладил прокушенный уголок его рта и, будто это было само собой разумеющимся, рассмеялся: — Верно, я душевный калека. Так что стань моим протезом, Чу Цюбай. Он лгал, не моргнув глазом, и «убивал» без единой капли крови. — Тебе следует... обратиться к врачу. — Я уже обратился. — Его обжигающий взгляд скользил по Чу Цюбаю, как голодный волк озирает свою территорию. — Ты не нормальный... Тебе нужно в психушку. Чу Цюбай трясся от ярости, будто в лихорадке. Перед глазами плыли тёмные пятна, а Чу Цзянлай нежно целовал его, но это было иной формой пытки. Он не считал слова Чу Цюбая оскорблением; напротив, прекрасно знал, что сам действительно ненормальный. Согласно словарю, нормальность это соответствие общим нормам, законам или привычкам. Он был высокофункциональным социопатом. Диагноз ему поставили в больнице, когда ему было восемнадцать. Сейчас он ощущал триумф. Территория отвоёвана, подавленное настроение рассеялось. В отличном расположении духа он лизнул влажную мочку его уха, спокойно улыбнулся и хрипло сказал: — К врачам обращаться бесполезно. Нежность и жестокость, оказывается, не были противоположностями: его поцелуи, лёгкие, как перья, падали на затылок Чу Цюбая, а голос звучал мелодично, будто Бог пел о спасении: — Ты действуешь лучше любого лекарства, брат Цюбай. Когда-то они сидели в кабинете, разделённые лишь дверью, и вместе читали. Чу Цюбай держал в руках «Шесть лекций об одиночестве», а Чу Цзянлай положил голову ему на колени, уставившись на сто двадцать четвёртую страницу «Революции блокчейна». Чу Цюбай дочитал до середины, тихо вздохнул и мягко повторил: — Насилие трудно распознать, его формы маскируются под другие эмоции. Чу Цзянлай, услышав это, пошевелился у него на коленях, устраиваясь поудобнее, и заметил: — Но насилие часто кратчайший путь к общению. Чу Цюбай нахмурился и легко постучал его по голове раскрытой книгой: — Не ожидал, что ты, маленькая тыковка, ещё и поклонник варварского насилия? — Я просто поклонник эффективного общения. — Чу Цзянлай ухмыльнулся, приподнялся, выхватил книгу и, демонстрируя свой тезис на деле, заявил: — Я давно уже не хочу читать. Наконец-то есть время! Давай займёмся тем, что обрадует нас обоих! Любовь и насилие… Казалось бы, две крайности, но они всегда появлялись вместе. Перед тем как потерять сознание, Чу Цюбай, которого бессчетное количество раз переворачивали, меняя позы, вдруг ощутил странное спокойствие. Он снова разбился вдребезги. Теперь даже самый искусный мастер не смог бы его склеить. В забытьи он вспомнил лампу в спальне, что называлась «Скрытые трещины». Чу Цзянлай давно дал ему ответ. Разгадка была в лампе, подаренной в тот самый год. Глубокие, болезненные трещины, которые с трудом склеили и зашили. Художник разбил стекло и, пока оно раскалывалось, придал ему форму, какую хотел, позволяя лепить и мять его. Лампа подумала, что обрела любовь и новую жизнь, и, полная света, зажглась, бесстыдно демонстрируя всем свои красивые трещины. Хвастаясь, что кто-то любит её, готов склеить, сопровождать в исцелении, быть рядом в боли. Но глупое стекло не осознало, что тот, кто разбил его, и тот, кто склеил, один и тот же человек. Любовь была фальшивой, а отвращение и игра настоящими. Вся нежность лишь для того, чтобы мучить ещё жесточе. Неудивительно, что некоторые так и живут в обмане всю жизнь, добровольно попадаясь на удочку. Горе было скрытым, но боль густой и осязаемой. Прозрение оказалось жесточайшим наказанием. Чу Цюбай приоткрыл глаза. Взгляд скользнул мимо качающегося над ним жемчужно-белого плеча и равнодушно упёрся в тёмный потолок. Он вдруг перестал чувствовать боль. Перестал бояться. В этой комнате, где проецировали уродство, всё стало неважным. На снежно-белом экране, в углах, куда не попадал свет, царила серо-чёрная тьма, словно фон смерти, подчёркивающий в центре яркий, но хрупкий, почти неживой блеск. Душа содрогнулась и рухнула в тяжёлую тьму. *** Медленно открыв глаза, он увидел, что за окном всё ещё было темно. Чу Цзянлай, видимо, забыл выключить свет: в углу комнаты тускло горела напольная лампа. Чу Цюбай поднял ноющую руку и толкнул тело рядом: — Чу Цзянлай. — Мм? — Тело рядом пошевелилось, издав удовлетворённый звук, и сонно, но довольно спросило: — Что случилось? — Я отдам тебе Цяньфан. Сбоку наступила тишина. Затем тело повернулось к нему, и красивые брови по-детски нахмурились: — Это ещё что значит? — Я отдам тебе Цяньфан, а ты отпусти Вэнь Инь. — Я не хочу Цяньфан. — Тогда чего ты хочешь? — Глаза Чу Цюбая потемнели то ли от слёз, то ли от пустоты, но Чу Цзянлай всё же увидел в них своё расплывчатое отражение. Чу Цюбай хрипло, бормоча, проговорил: — Тогда я отдам тебе ещё и акции Чушэн. Отпусти Вэнь Инь. И меня отпусти. Чушэн была самой ценной компанией в империи Чу Чжэньтяня. Но Чу Цзянлай остался равнодушен: — Не хочу. — Тогда чего ты хочешь? — Чу Цюбай говорил серьёзно, отчаянно пытаясь договориться. Тепло и влажность Чу Цзянлая ещё жили в его теле, но он уже спешил отгородиться, провести черту. Нахмуренный, с тем наивным замешательством на раскрасневшемся лице, которое Чу Цзянлай обожал, он произнёс: — Или у тебя есть что-то ещё, что ты хочешь унаследовать от отца... — Он запнулся, поняв неуместность. — Что-то от семьи Чу? Я отдам тебе всё. Глядя на его странно красное лицо, Чу Цзянлай потянулся потрогать лоб и нахмурился ещё сильнее: — Почему ты такой горячий? — Чу Цзянлай. — Тот не обратил внимания, продолжая упрямо спрашивать: — Чего ты хочешь? В конце концов. Чу Цзянлай наклонился, нежно поцеловал уголок его разбитого, опухшего рта и безжалостно сказал: — Единственное, что я хочу унаследовать от семьи Чу, — это ты. Чу Цюбай, видимо, горел в лихорадке. Он растерянно замер, издал тихое «о», снова лёг и стал необычно послушным: — Но я не имущество. Не вещь. Меня нельзя унаследовать. Чу Цзянлай только что выплеснул на него всю злость, требовал его, заставлял смотреть самое ненавистное. Теперь гнев утих, и в сердце закралась тревога: Чу Цюбай устроит разбор, а он не знал, как его успокоить, как всё уладить. Увидев, что тот вроде не сердится, Чу Цзянлай выдохнул. С надеждой он подумал: может, Чу Цюбай понимает, это он сам довёл его до бешенства, и потому решил не спорить, закрыть глаза. Увидев, как тот свернулся в одеяле будто булочка с начинкой, Чу Цзянлай умилился, приподнялся на локте и, усмехаясь, поддразнил: — Ты не имущество и не вещь. А кто? Кто ты такой, Чу Цюбай? Он протянул руку, откинул одеяло. Чу Цюбай поднял на него покрасневшее лицо и, глупо глядя, тихо ответил: — Я твой старший брат. — Правда? — Сердце Чу Цзянлая, казалось, набили мягкой ватой. — Тогда то, что надо: мне как раз не хватает старшего брата, чтобы сделать его своей женой. Чу Цюбай слабо усмехнулся над его глупостью: — Как это возможно. — Почему нет? — Я же старший брат. — повторил он тихо. Сонливость Чу Цзянлая как рукой сняло от того, что можно спокойно говорить с Чу Цюбаем. Он приподнялся, улыбаясь, и начал вещать: Старший брат и младший брат — разве это не естественно, не небесами предопределено? Вспомни Фу Си и Нюйву. Тоже брат и сестра, а стали мужем и женой. Он умел говорить. Легко превращал грех в драгоценность, в сокровище, сияющее ярче всего на свете. Их общие преступления казались теперь такими прекрасными: любовь миновала неловкие касания и сомнения. Стала родством, крепче крови. Кровными узами плоти и духа. Но Чу Цюбай, даже в лихорадке, не так легко поддавался. Он лежал на спине, улыбнулся, засосы на шее, оставленные Чу Цзянлаем, мерцали в тусклом свете, то появляясь, то исчезая, и сказал: — Но я не хочу. У Чу Цзянлая сердце ухнуло вниз, лицо помрачнело: — Не хочешь чего? Чу Цюбай не ответил. Не посмотрел на него. Взгляд упёрся в пустоту. Он смотрел на что-то определённое и неизбежное. Лицо было таким пустым, что Чу Цзянлай почувствовал беспричинную панику. Он старался говорить спокойно: — Тогда чего ты хочешь? Чу Цюбай подумал и спокойно сказал: — Я хочу умереть. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum