Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Кошмары — дело обычное. Сам Чу Цзянлай навидался их вдоволь. Ему часто снилось, как Шэнь Маньвэнь режет ему руку ножом, не даёт есть и пить, хлещет по ногам ротанговой указкой. Но для Чу Цзянлая всё это было будничной реальностью. Он уже и не помнил, с какого момента кошмары прекратились. Лишь смутно припоминал, что, кажется, всё изменилось в одну дождливую ночь. Чу Цзянлай отчётливо помнил ту ночь. Он проснулся от жуткого сна, заметил свет под дверью комнаты Чу Цюбая, подошёл и робко пробуя почву, позвал: — Брат Цюбай… Чу Цзянлай рано начитался психологических книжек и знал, что человеческий мозг мастерски приписывает другим собственные черты. А этот брат, которого он считал подарком судьбы, пирогом, свалившимся с неба, как раз обладал той самой способностью к глубокому сочувствию. По наблюдениям Чу Цзянлая, Чу Цюбай лучше всего умел дополнять недоговорённые истории в сторону мягкости и понимания. Он знал, что сейчас выглядит испуганным и жалким: стоит у двери с подушкой в руках и робко заглядывает внутрь. Как бездомный щенок. Чу Цюбай был из тех, кого можно взять только мягкостью, и больше всего поддавался именно на эту уловку с беззащитностью. Больше, кроме первого обращения, Чу Цзянлай не сказал ни слова. Чу Цюбай и впрямь попался. Подошёл, распахнул дверь, приоткрытую на щель, нахмурился и спросил: — Что случилось? А видя, что тот молчит, переспросил: — Гром напугал? Кошмар приснился? Чу Цзянлаю как раз не хватало истории для маленького бедняжки, и раз Чу Цюбай сам её подсказал, он поспешно кивнул и тихо произнёс: — М-м… Мне страшно. Брат Цюбай, очень страшно. Он боялся, что брат Цюбай не клюнет. Боялся, что тот не впустит. — Не бойся, — успокоил его Чу Цюбай, и по его обычно холодному лицу скользнула едва уловимая нежность. — Заходи. Я посплю с тобой. В другой раз не ходи босиком, холодно ведь. Чу Цзянлай повидал много людей. Большинство говорило красивее, чем пели птицы, а дела творили ещё подлее, чем задумывали. А Чу Цюбай не был похож ни на кого из них. Его внешняя холодность и неприступность бросались в глаза, а мягкость всегда оставалась спрятанной, ненавязчивой. Нежность Чу Цюбая было трудно уловить, но Чу Цзянлай, казалось, родился с талантом хватать её на лету. Он давно раскусил: братец Цюбай холоден снаружи, но горяч внутри. У него умная голова, способная щёлкать сложные задачи, но самого его было очень легко обмануть. Он — словно орех с твёрдой скорлупой, внутри которого — свежая, сладкая сердцевина. И если суметь её расколоть, можно наслаждаться ею в одиночку. За обедом Чу Цзянлаю неожиданно позвонили. Его адвокат-консультант обсуждал дело о хулиганстве, насилии и попытке шантажа со стороны Чжан Шуогана. Семья обвиняемого надеялась через адвоката выйти на потерпевшего, вымолить прощение и добиться смягчения приговора. — Ты что, вчера на работу устроился? — Господин Чу, дело в том, что жена подозреваемого беременна. Она каждый день приходит в офис, сейчас даже стоит на коленях у двери… Из гуманных соображений… — Хватит нести ерунду. Я не намерен тратить на это время, я плачу тебе не за то, чтобы ты просил за другую сторону, — холодно прервал его Чу Цзянлай. — Не делай глупостей. По гражданскому иску я требую компенсацию за лечение, моральный вред и упущенный заработок. Всё в разумных пределах, но ни копейки меньше. Говоря это, он краем глаза заметил, что Чу Цюбай, сидевший напротив, замер с ложкой в руке, уставившись в пустоту, неизвестно о чём думая. Брови Чу Цзянлая чуть дрогнули. — Что-то ещё? С той стороны посыпались извинения, но это не смягчило его и без того испорченное настроение. Чу Цзянлай положил трубку. Раздражение на лице поутихло, и он постарался смягчить голос: — Почему не ешь? Не нравится? И видя, что тот молчит, добавил: — Ты ещё не совсем здоров, поэтому я велел приготовить что-нибудь полегче. Чу Цюбай отложил ложку, посмотрел на него прямо и вдруг сказал: — Я могу написать письмо о примирении. Он оставался таким же мягкосердечным, как в детстве. Чу Цзянлай усмехнулся и терпеливо, но твёрдо возразил: — Думаю, не стоит. — Почему? — Когда хороший человек делает плохое, его наказывает совесть. А когда плохой человек делает плохое, его должен наказать ты. Потому что совести у него нет. — Откуда ты знаешь? Чу Цзянлай спокойно ответил: — Потому что я и сам плохой человек. Чу Цюбай опустил голову и замолчал. С противоположной стороны в его тарелку положили кусок тушёного до мягкости свиного рёбрышка. — Я просто хочу тебя защитить. Ты слишком добрый. Из-за температуры Чу Цюбай в последние дни много спал днём, так что сны накатывали один за другим. По вечерам же заснуть не получалось. Обычно в такое время он принимал таблетки. Но Чу Цзянлай не отпускал его, так что в последнее время лекарства были недоступны. Это были препараты для стабилизации эмоций и от бессонницы. Эффект конечно так себе. При регулярном приёме улучшений не чувствовалось, но стоило прекратить, сразу становилось ясно, как они работали. Чу Цюбай боялся бессонницы. Часто лежал в постели, притворяясь спящим, и постепенно впадал в полубред. Ему казалось, что он живой пациент, заживо погребённый в гробу. Он боялся бессонницы, но и засыпать страшился. Бесконечные кошмары заставляли его радоваться короткому сну: чем короче сон, тем короче кошмар. В первые месяцы, когда кошмары были особенно часты, психотерапевт советовал ему найти себе занятие. Долгое сидение дома явно не шло на пользу его психике. Чу Цюбай отчаянно хотел вернуться к работе, но Чу Цзянлай настаивал: здоровье слабое, нужно отдыхать дома. — Не оставляй меня, — говорил он каждый раз. — Сейчас я чувствую только страх. Постоянный страх: стоит мне моргнуть, и ты снова бросишь меня, снова исчезнешь. — Я недавно на улице встретил бешеную собаку. Ты даже не представляешь, как я волновался в тот день, когда ты ушёл. — Братец Цюбай, ты меня чуть не до смерти напугал. Чу Цюбай оставался безучастным, наблюдая за этой эмоциональной игрой, вспоминая ту окровавленную рубашку, вспоминая его грабительское, не терпящее возражений похищение. — Злодеи живут тысячу лет. Не волнуйся, тебя так просто не убьёшь. Чу Цзянлай, казалось, рассмеялся от этих слов. Он оскалился, прищурился, и в голосе его зазвучало сладкое искушение: — Верно, я злодей. Братец Цюбай, если ты проживёшь до восьмидесяти, нам осталось всего-то пятьдесят лет. Пятьдесят лет пролетят быстро. Так что послушно оставайся рядом со мной. Не дай мне пойти и навредить другим, ладно? Чу Цюбай мысленно поправил его: не до восьмидесяти, а до восьмидесяти пяти. Он знал, что спокойно доживёт до восьмидесяти пяти, а потом умрёт в одну очень холодную, очень безнадёжную зиму. *** В ту ночь Чу Цюбаю приснился относительно тёплый сон. Благодаря ему он заново пережил чувства, охватившие его сразу после того, как он понял, что его похитили. Чу Цюбай осознал, что его похитили, и первой мыслью было: Хорошо, что Чу Цзянлая со мной нет. Слава богу. В первое время после возвращения домой Чу Цзянлай стал ещё более прилипчивым. Чу Цюбай пребывал в апатии, не хотел говорить, а тот торчал в его комнате целыми днями, не выходя из поля зрения. Его присутствие было слишком ощутимым. Чу Цюбай сидел в задумчивости, и взгляд невольно прилипал к нему. Чу Цзянлай не был тихим. Скорее, немного шумным. В те моменты, когда Чу Цюбай жаждал только тишины, тот постоянно приставал с разговорами, болтал без умолку. Сразу после возвращения Чу Цюбай не мог сосредоточиться, всё время терял нить разговора. И только Чу Цзянлай был прямолинеен и прост, как детская книжка с картинками: больше образов, чем слов. Тёплый, исцеляющий, прекрасный, как сказка. Он был его единственной путеводной звездой в этом новом, сбивающем с толку мире. Его яркость и жизнерадостность часто заставляли Чу Цюбая стыдиться собственной никчёмности. Чу Цзянлай очень любил устраивать внезапные «атаки», делать сюрпризы. Он был хорош, а Чу Цюбай слишком плох: всегда всё портил, сопротивлялся, кричал. Но Чу Цзянлай был удивительно терпелив и нежен, никогда на него не злился. Даже если его резко отталкивали, он снова прилипал, прижимаясь тёплой грудью к его напряжённой, дрожащей спине. И тихо говорил: — Братец Цюбай, не бойся. Это я. Его широта и зрелость часто утешали разбитого Чу Цюбая. Неизвестно, с какого момента всё изменилось. Тот, кто был когда-то тощим ростком, маленькой тыковкой, не способной постоять за себя в школе без брата, вырос в настоящего взрослого. Сначала, в двенадцать лет, Чу Цюбай просто узнал, что у него появился младший брат. Поначалу это была просто новинка: в доме внезапно появился кто-то близкий по возрасту, красивое, но робкое существо. Потом новинка стала привязанностью. А в итоге превратилась в нестерпимую, неразрешимую страсть. Время летело незаметно. Многое изменилось. И лишь одно оставалось неизменным: Чу Цюбай по-прежнему любил Чу Цзянлая, и с каждым днём всё сильнее. Он вспомнил строчку из своего дневника: Каждый день я люблю тебя больше, чем вчера. В двадцать один год Чу Цюбай, написав это, в порыве вдохновения на обороте листа нарисовал девяносто девять маленьких тыковок. Долгих-долгих маленьких тыковок. Даже если им никогда не увидеть света, он всё равно будет любить его вечно. В этом мире, полном тепла и уюта, Чу Цзянлай всегда был к нему бесконечно добр. Их отношения развивались гладко, и в год, когда Чу Цюбаю исполнилось тридцать три, двадцативосьмилетний Чу Цзянлай сделал ему предложение прямо в кабинете. Он встал на одно колено, держа в руках чёрную бархатную коробочку, с напряжённым и искренним лицом. — Брат Цюбай, — сказал он. — Обещай, что останешься со мной навсегда. Чу Цюбай был потрясён. Он улыбнулся и потянулся, чтобы помочь ему встать, краем глаза заметив на полке над шкафом не их совместную фотографию, а лишь кубок, тот самый трофей, который Чу Цюбай выиграл в семнадцать лет на конных соревнованиях. Чтобы посмотреть на его выступление, Чу Цзянлай тогда отказался от участия в своих соревнованиях, из-за чего старшеклассник из его школы затаил обиду и порвал ему тетрадь с домашним заданием. Сон был невероятно реальным, с мельчайшими деталями. Чу Цюбай даже различал каждую короткую и мягкую ворсинку на подушечке бархатной коробочки. Кольцо показалось знакомым. Чу Цюбай чувствовал, что где-то его уже видел. Он взял его и внимательно рассмотрел. То самое «кольцо ненависти», которое в недавнем кошмаре Чу Цзянлай отказался ему отдать. Всё ещё стоявший на колене Чу Цзянлай осторожно наблюдал за его лицом. — Ты… не рад? — Нет, — сказал Чу Цюбай. — Просто… мне приснился очень странный сон. — Сон? — М-м. Мне приснилось, что ты женишься на ком-то другом. Я просил вернуть мне то, что подарил. Ты отказался. А потом хотел обменять на кольцо… И то кольцо выглядело точно так же. — А? — Чу Цзянлай изобразил удивление. — Тот я был таким жадным! Чу Цюбай улыбнулся: — Да. В том сне ты в итоге даже кольцо не отдал. И впрямь жадный. — Тогда не люби того! — Чу Цзянлай по-детски подмигнул ему, капризно обнял и сказал: — Лучше люби меня! Я такой послушный. Чу Цюбай погладил его по пушистой макушке. Сердце наполнилось теплом и нежностью. — Да. Ты очень послушный. Чу Цзянлай всё ещё стоял на одном колене. Чу Цюбай боялся, что у того заболят ноги, и со смехом сказал: — Хватит уже кланяться, как на Новый год. У меня нет денег на красный конверт. Чу Цзянлай рассмеялся вместе с ним и попытался встать, но вдруг лицо его изменилось. — Что случилось? У Чу Цюбая ёкнуло внутри, возникло дурное предчувствие. Но Чу Цзянлай лишь беспомощно покачал головой: — Нога затекла. Слишком долго стоял. Чу Цюбай облегчённо выдохнул, протянул руки, чтобы помочь ему, и со смехом сказал: — Я же говорил, не нужно… Слова застряли в горле на полуслове. Он увидел, как две его руки, которыми он поддерживал Чу Цзянлая, вдруг отделились от тела. Оторванные руки — хрупкие, со складками — напоминали разорванное вяленое мясо или лист бумаги, исчерченный бесчисленными сгибами. В позе, близкой к объятию и помощи, они легко отделились и повисли в воздухе. Бледные пальцы всё ещё крепко держали руку Чу Цзянлая, но быстро побелели ещё сильнее, через несколько секунд одеревенели, покрылись тёмными пятнами, обозначая гниение и смерть. Чу Цюбай, потерявший обе руки, в ужасе и оцепенении замер на месте. А потом снова, весь в холодном поту, насквозь мокрый, он проснулся. Проснулся от одного из редких приятных снов. Хороший был сон, — спокойно подумал он, лёжа с открытыми глазами в темноте. На самом деле он давно смутно догадывался, что это всего лишь сон. В кошмарах Чу Цюбай никогда не мог отличить сон от яви. Но когда дело доходило до хороших снов, он понимал это сразу и безошибочно. Потому что удача у Чу Цюбая и впрямь была скверной: всё хорошее оказывалось ложным, а всё плохое — подлинным. В том сне, только что приснившемся, таком хорошем, Чу Цзянлай был по-настоящему послушным и любил Чу Цюбая всем сердцем. Но в реальности он лишь на поверхности казался искренним и пылким, в душе же оставаясь замкнутым и холодным, никогда ни перед кем не раскрывался. Он и вправду никого по-настоящему не любил. Лишь разбрасывал крохи скудного тепла, чтобы получить взамен тепло в десятки раз больше. Это была самая настоящая рыбалка. А Чу Цюбай был той самой рыбой, что в слепом безумии, всеми правдами и неправдами, добровольно шла на крючок. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum