Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Чу Цюбай ничего не ел уже два дня, лишь изредка делал глоток воды или бульона. Чу Цзянлай принёс ему рисовую кашу, томившуюся на слабом огне четыре часа, и с мягкой улыбкой, принялся уговаривать: — Температура только что спала, организму тяжело. Но даже если совсем не хочется, нужно хоть немного поесть. Чу Цюбай смотрел на него в недоумении, молча пытаясь сообразить сон это или явь. Ярко светило солнце. На Чу Цзянлае была пижама, которую они вместе купили в торговом центре, а на поясе болталась вязаная заколка в виде тыковки. Та самая, что когда-то купил Чу Цюбай. Эта заколка оставила в его памяти яркий след. Год назад, на Рождество, он купил её у уличной торговки за тридцать юаней. В тот день Чу Цзянлай заехал за ним в больницу пораньше. Они вместе поужинали и вышли из ресторана плечом к плечу. Из-за праздников на улице было полно народу, машину пришлось оставить далеко. Они вышли слишком рано и стояли у входа, дожидаясь, когда парковщик её подгонит. Пока ждали, мимо прошла пожилая женщина с корзинкой в руках. В корзинке лежали вязаные заколки, разноцветные, грубоватой ручной работы. Увидев их дорогую одежду, бабушка замедлила шаг, раздумывая, стоит ли обращаться. В тот вечер вокруг было много молодых пар. За долгие годы скитаний по большому городу она научилась разбираться в людях и хорошо знала, как найти покупателя. Она бродила делая вид что просто гуляет, но с чёткой целью: всегда задерживаясь у входа в дорогие рестораны, подходя к молодым людям в роскошных нарядах. Сегодня она принесла целую охапку рождественских заколок специально для продажи влюблённым парочкам. Молодые люди, желая блеснуть щедростью и добротой перед спутницами, часто не торговались и даже сдачу не брали. Бабушка внимательно разглядела двух юношей перед собой. Они стояли бок о бок, очень близко. Оба видные, с прекрасными манерами, одеты с иголочки. Идеальные клиенты. Единственный минус: парой они не были. Поэтому она колебалась. Как раз в тот момент, когда она ломала голову, стоит ли заговаривать, тот из двоих, что выглядел холоднее, сам обратился к ней: — Бабушка, на улице мороз, почему вы ещё не дома? — Да вот, продам и домой, — отозвалась та. Холодный, но красивый молодой человек слегка улыбнулся ей и мягко спросил: — Это всё вы сами сделали? — Сама, — кивнула бабушка. — Годы уже не те, тяжёлую работу не потянуть. А рукоделие дело лёгкое, мне по силам. — Очень аккуратно получилось, — сказал он, шагнул ближе, заглянул в корзинку и искренне поинтересовался: — А сколько стоит? Бабушка сразу же протянула корзинку: — Тридцать юаней штука. Чистая ручная работа, выбирайте любую. Красивый юноша, казалось, не слишком разбирался в подобных вещах, но возможно, просто не хотел, чтобы она держала корзину. Он все же протянул руку, длинными пальцами перебирая вязаные безделушки, и тихо сказал: — У меня есть сестрёнка, ей такие очень нравятся. Бабушка тут же подхватила: — Раз нравятся, берите несколько, я недорого возьму. — И добавила: — Такие же в подземном переходе торгового центра напротив по шестьдесят за штуку продают. — А это точно твоя работа? — вдруг вмешался второй молодой человек, до сих пор хранивший молчание. Он был выше, очень бледный, с ещё более утонченными и красивыми чертами лица, но в голосе его слышалась язвительная нотка. Он спросил без обиняков: — Если сама делала, откуда тогда точно такие же? Сказав это, он понимающе усмехнулся и безжалостно разоблачил её: — Наверняка оптом закупаешь где-то. — Цзянлай, — укоризненно позвал его тот, что выбирал заколки. — Да брось, все они так обманывают. Зачем тебе это? Брат Цюбай, откуда у тебя сестрёнка, которая любит заколки? Я что-то не слышал! Значит, это не влюблённые, а братья. Бабушка, повидавшая на своём веку всякое, умела читать людей. Она была уверена, что молодой Цюбай, желавший купить её заколки, человек редкой доброты. Целый день торгуя в этом районе, она видела множество юношей, жаждавших покрасоваться. Они щедро доставали деньги, но за их показной мягкостью всегда скрывалась едва уловимая надменность, а в глазах таилось скрытое превосходство. Будто, купив у старушки несколько безделушек, они тут же становились образцом благородства. Но этот юноша был другим. Он притворялся братом, который хочет купить подарок сестрёнке, пытаясь встать на уровень обычного покупателя, а не снисходительного благодетеля. Глаза у бабушки были зоркие, и в торговле она собаку съела. Она знала, кто мягок сердцем, а кто из братьев принимает решения на самом деле. Поэтому она больше не стала разговаривать с тем красивым, но язвительным малым, а вместо этого посмотрела на Цюбая мутными старческими глазами и сказала: — Молодой человек, если не нравится, не берите. Ручная работа всегда немного грубовата. Молодёжи теперь такое не по вкусу. Эх, старая стала, не угнаться за временем, не знаю, что теперь людям нравится. В итоге Чу Цюбай купил у неё все заколки. Чу Цзянлай был в полном шоке и ворчал себе под нос: — Да они же ни капли не похожи на то, что могла связать эта старушка! Сплошной опт! А она говорит: ручная работа! И так убедительно врёт!! — Всего-то копейки отдал, — Чу Цюбай отыскал в куче заколку с оленем, а потом с удивлением обнаружил маленькую тыковку. — Маленькая тыковка! — рассмеялся он и прицепил эту тыковку вместе с оленем на чёлку Чу Цзянлаю: — Тебе очень идет! Чу Цзянлай вёл машину и нарочно спросил: — Разве не для сестрёнки это было? Чу Цюбай сделал вид, что не понял, и переспросил: — А когда ты успел в сестрёнки записаться? — И, лукаво приблизившись, со смехом добавил: — Хотя сестрёнкой тоже неплохо. Маленькая тыковка, ты такая красавица, наверняка за тобой мальчишки хвостом бегают. В ту ночь Чу Цзянлай на деле доказал Чу Цюбаю, что он никакая не сестрёнка, за которой бегают мальчишки, а брат, который любит своего старшего брата и отличается недюжинными способностями. Остальные заколки давно затерялись, уцелела только эта вязаная тыковка. Чу Цюбай положил её в гардеробную, а человек, отвечавший за порядок, убрал её вместе с дорогими часами и запонками Чу Цзянлая. Неизвестно почему, но сейчас эта безделушка внезапно оказалась на его поясе. Чу Цюбай посмотрел на заколку, затем на нежное лицо Чу Цзянлая и невольно тихонько вздохнул. Бессмысленно всё это. Похоже, это всё ещё сон. Глядя на его растерянное, но посветлевшее лицо, Чу Цзянлай, державший миску с кашей, внезапно подумал, что нацепить эту дурацкую заколку было гениальной идеей. Чу Цюбай давно не звал его «маленькой тыковкой». Сегодня утром Чу Цзянлай случайно наткнулся на неё в гардеробной и, движимый внезапным порывом, прицепил к своему поясу. С тех пор как он заметил заколку, Чу Цюбай, казалось, немного расслабился. Он больше не отказывался от еды, взял миску и начал неторопливо есть маленькими ложками. — Брат Цюбай. — Что? — Почему ты вдруг стал таким послушным? Уже уверившись, что это сон, Чу Цюбай поднял голову и улыбнулся тому, кто сидел напротив. Нежному, но призрачному Чу Цзянлаю, жившему лишь в его воображении: — А когда я был непослушным? Это ведь ты непослушный, верно, Чу Цзянлай? — Не зови меня так, по имени-фамилии, — тот возмущённо надулся, и его красивое лицо вытянулось. — Ты же в последнее время совсем перестал звать меня «маленькой тыковкой». Раз уж это сон, Чу Цюбай позволил себе отложить ложку, подпереть подбородок и с преувеличенным отвращением оглядеть его с ног до головы: — Ты вырос, да и характер испортился. Уже не та послушная маленькая тыковка, что была раньше. Чу Цзянлай думал, что никогда больше не увидит на лице брата Цюбая такого расслабленного, живого выражения. Сердце его сжалось, и не успев подумать, он уже встал, подошёл, обнял его, смиренно прикоснулся губами к виску и прошептал: — Брат Цюбай, я буду послушным. Буду слушаться только тебя. Давай больше не будем ссориться, хорошо? Чу Цюбай не оттолкнул его, не застыл, не окаменел, а спокойно и естественно позволил себя обнять. — Мы и не ссоримся. В его светлых снах они никогда не ссорились. Чу Цзянлай был нежным и покладистым, будто душа волчонка, вскормленного сырым мясом и кровью, вселилась в оленёнка, что питается одной лишь травой. — У меня много недостатков, но ты, пожалуйста, не сердись на меня. В светлых снах Чу Цзянлай был безупречен. Единственный его недостаток заключался в том, что сны эти были слишком коротки и всегда приходилось просыпаться. — Брат Цюбай, в последние дни я очень переживал. Боялся, что перегнул палку, по-настоящему разозлил тебя, и ты разлюбишь меня. В светлых снах Чу Цзянлай всегда был таким нежным, внимательным, становясь осторожным и робким из-за малейшей своей оплошности. Это был хороший сон. Чу Цюбай великодушно протянул руку, нежно погладил его по затылку и утешительно произнёс: — Не разлюблю. Я не сержусь. — Затем он поднял голову и с почти религиозной серьезностью тихо дал торжественное обещание: — Чу Цзянлай, я буду любить тебя всегда. *** В одиннадцать часов двадцать минут вечера в спальне был включен тёплый пол на максимум и гудел кондиционер. Сон Чу Цюбая в эту ночь был особенно долгим и подробным. Чу Цзянлай, лежавший сверху, обнимал его и нежно потирался щекой о щёку, с выражением полного удовлетворения на лице. Точь-в-точь кот, пресытившийся лаской. Он, смеясь, потребовал: — Брат Цюбай, скажи, что любишь меня. Скажи, что тоже хочешь меня. Чу Цюбай в смятении открыл глаза и с трудом разомкнул губы: — Я люблю тебя. Чу Цзянлай обнял его крепче, сияя от радости: — А вторую часть? Ты её проглотил? А? Он был слишком хорош, соответствовал всем идеальным представлениям Чу Цюбая. Чу Цюбай отчаянно хотел исполнить любое желание этого человека, но даже во сне ему было невыносимо стыдно произносить такие слова. — Что? Не можешь сказать? Брат Цюбай, почему у тебя лицо такое красное? Стыдно? — Чу Цзянлай смотрел на него сверху вниз с полушутливым, полунасмешливым выражением и продолжал: — Но хотеть, это же естественно! Даже младенцы хотят молочка! — А затем с фальшивым укором добавил: — Брат Цюбай, ты наверняка о чём-то непотребном подумал! Какой же ты развратник! — С этими словами он наклонился, делая вид, что хочет поцеловать его в губы. Чу Цюбай в замешательстве смотрел на него. Тот поцелуй всё не приходил, словно клинок, замерший над шеей. Он подождал ещё немного и, не выдержав, сам потянулся навстречу и поцеловал его. В светлом сне Чу Цзянлай тихо рассмеялся, подшучивая над тем, как тот сам подставляет шею под удар. Чу Цюбай обвил руками его шею, прижался вплотную, и его алый язык настойчиво просился внутрь, мягко, но требовательно вымаливая настоящий поцелуй. Тяжёлая, невыносимая любовь была подобна очищению, но ещё больше жертвоприношению. Он резал собственную плоть, пускал кровь. Как ягнёнок, добровольно восходящий на алтарь просветления. А может, и не просветления. Просто на смерть. В глазах Чу Цзянлая вспыхнул огонь, от которого у Чу Цюбая онемели пальцы, всё тело обмякло, лишилось сил. Он разжал руки и безвольно опустился на постель. — Почему остановился? Чу Цюбай, совершенно обессиленный, лишь беспомощно смотрел на его хитрую улыбку. Чу Цзянлай наклонился вперед, кончиком языка скользнул по его слегка дрожащим губам, будто пробуя на вкус, и невинно улыбнулся ему: — Сладко. Сказав это, он снова поцеловал его влажные виски у самых бровей. Капельки пота были хрупкими. Он легко раздавил их одну за другой, они прилипли к его губам влажными пятнышками. Ярко-красные губы заблестели, будто испачканные свежей кровью, будто только что раздавили чьё-то живое сердце. Даже зная, что это сон, понимая, что всё это ложь, Чу Цюбай не мог удержаться от падения в эту бездну. В глубине души он надеялся, что этот сон продлится подольше. Ещё чуть-чуть. Во сне он мог целовать без стыда, обнимать, не оглядываясь. Он жаждал протянуть руки и обнять Чу Цзянлая, жаждал его горячего тела и этой призрачной нежности. Если бы можно было, Чу Цюбай хотел бы навеки остаться в нежном взгляде Чу Цзянлая. Или просто умереть в нём. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum