Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

— Дело о разводе я уже обсудила за тебя с семьёй Вэнь. — ... — Вэнь Инь уже согласилась. Согласилась быстрее всех, наверное, её всё ещё тянет к отцу того ублюдка, ниточки не порваны! — А её родители? — Им ещё повезло, что дело не вышло на публику! Дочь такое устроила, семейную честь опозорила! С какой стати им отказываться? — Ты... спросила меня? Хань Жуйцинь опешила, и на её лице появилось ледяное презрение: — Неужели ты не хочешь разводиться? Всё ещё хочешь жить с ней? — Хочу я или нет, это моя семейная жизнь. Какое у тебя право решать за меня о разводе? Разве мёртвые не превыше всего? Почему даже родная мать ни капли его не уважает? — И для кого я всё это делаю, по-твоему? — Для твоей жажды контроля и ради престижа семьи Чу. Чу Цюбай никогда ещё не чувствовал себя таким трезвым. Видя, что Хань Жуйцинь молчит, он спросил снова: — Как именно ты узнала, что ребёнок Вэнь Инь не мой? Лицо Хань Жуйцинь то бледнело, то краснело. Прошло немало времени, прежде чем она с искажённым выражением выдавила: — Тебе не стоит беспокоиться о том, как я... — Это ты её похитила, да? — холодно прервал её Чу Цюбай. — Ты давно подозревала насчёт ребёнка, поэтому увезла её, чтобы проверить догадки. Не так ли? В конце концов, пешеходная улица на Цзяннин тоже принадлежала семье Чу. И хотя Хань Жуйцинь не вмешивалась в дела основной компании, стереть несколько записей с камер для неё не составляло труда. Чу Цюбай не был слеп к методам, которые обычно применяла его мать. Пока был жив Чу Чжэньтянь, она годами держала нескольких частных детективов, почти ежедневно отправляя людей на охоту за изменами. Она отчаянно собирала всевозможные доказательства, ожидая дня, когда этот брак рухнет, чтобы первым делом предъявить суду как можно больше улик против Чу Чжэньтяня и получить преимущество при разделе имущества. — Чу Цюбай, если когда-нибудь увидишь на улице, как твой отец путается с другой женщиной, ни в коем случае не разоблачай его на месте! Сначала сфотографируй, сохрани доказательства! Понял? В юности Чу Цюбай часто слышал от матери такие наставления. Перед лицом изменяющего мужа она оставалась холодно-расчетливой, будто была не женой, а деловым партнёром, который только и ждёт, когда контрагент ошибётся, чтобы извлечь из этого максимум выгоды, ставя прибыль выше морали. Эта семья, возможно, никогда и не была нормальной. Эгоистичный и распутный отец. Мать, пренебрегавшая семьёй ради светских развлечений по всему миру. Брат, любивший своего младшего брата. И младший брат, ненавидевший каждого в этом доме... Ха. Какая замечательная жизнь. Кому надо, пусть забирает её! — Ты совершаешь преступление. Если хотела что-то узнать, разве нельзя было сделать это открыто? Почему вы все прибегаете к этим подлым, тёмным методам, чтобы добиться своего? — Чу Цюбай! Ты что, собираешься ради этой женщины поставить справедливость выше родной крови? — Увидев, что родной сын не ценит её усилий, а холодно обвиняет и насмехается, лицо Хань Жуйцинь стало ещё мрачнее. — Полиция преступника не нашла, так ты сам решил его выдать, да? Её разгневанное лицо вдруг напомнило Чу Цюбаю фразу, которую он когда-то написал в рецензии на книгу по праву: «В каждом человеке живёт преступник. В тёмных уголках души таится вся гниль этого мира». В этот момент их сердца были полны этой гнили. Чу Цзянлай действительно не похищал Вэнь Инь. Он не лгал. Но потом этот злобный щенок обнаружил, что безопасность Вэнь Инь — это пульт управления Чу Цюбаем. Как цепь, сковывающая собаку. Как уздечка, что правит лошадью. Как кнут, погоняющий мула крутить жернова... Он манипулировал им, как скотом, ложью затягивая петлю на шее Чу Цюбая, заставляя опуститься на колени, открыть рот, лизать, заглатывать. А ведь всё это было лишним. Чу Цзянлаю не нужно было упоминать Вэнь Инь. Никого не нужно было упоминать. Достаточно было просто поманить пальцем, и Чу Цюбай, погружённый в любовное безумие, не в силах себя контролировать, бросился бы к нему. Перед ним любовь Чу Цюбая была такой же дешёвой, как его тело. При жизни любил его как дурак, всю жизнь. А теперь, после смерти, всё равно стал добровольным камнем у него под ногами, инструментом для утех. Это тело уже сломано. Много лет назад оно покрылось пылью и давно должно было истлеть. Это Чу Цзянлай позволил ему увидеть прекрасный сон об исцелении. Теперь сон кончился. Все клятвы извратились ненавистью. Но Чу Цюбай всё равно любит его. Любит его сияние при свете дня. Любит его двусмысленность ночью. Он любит то, что любит он. Страдает от того, от чего страдает он. Думает о том, о чём думает он. Прощает его недостатки так же, как восхищается достоинствами. Чу Цзянлаю не нужно быть идеальным. Он может быть лжецом, сумасшедшим, параноиком. Чу Цюбай не против полюбить Сатану, позволив ему лгать Иисусу. Он просто не может врать ему самому. *** Приукрашенное спокойствие страшнее открытого зла. Чу Цюбай думал, что подобные изъяны возможны только у таких, как Чу Цзянлай, с его расстройством личности и эмоциональной ущербностью. Но отношение Хань Жуйцинь, которая и не думала считать себя виноватой, внезапно заставило его осознать: быть может, между сумасшедшим и нормальным человеком — всего один шаг. В этой комнате бесчисленные камеры. Чу Цюбай не хотел продолжать с матерью разговор о деталях похищения. Как бы этот коварный щенок, хитрый до мозга костей, не ухватился за новую зацепку и не устроил ему такой ад, что и после смерти не будет покоя. Чу Цюбай уже подписывал этот договор о разводе во второй раз. За короткое время он разводился дважды. Абсурд, да и только. Так что был бы не против и третьего. — Мама всё это делает для твоего же блага, Цюбай! Будь послушным, разведись с ней! Почему все хотят, чтобы он был «послушным»? При жизни растерял достоинство, так неужели и труп не заслуживает уважения? — А после развода что? Снова ходить на свидания, искать следующую? Чёрт, неужели его ждёт ещё и загробный брак! Хань Жуйцинь стиснула зубы, казалось, делая огромную уступку: — Если согласишься на развод, мама больше никогда не будет тебя принуждать, не станет лезть в твою жизнь! Делай что хочешь! Цзянлай тебя слушается, компанией прекрасно управляет. Хочешь быть врачом? Будь врачом. Делай что хочешь? А если он захочет добровольно деградировать и остаться игрушкой Чу Цзянлая? Говорит так красиво, будто уважает его волю. Но разве не просто пытается обманом заставить подчиниться? Чу Цюбай молча слушал, как она рисует заманчивые перспективы, и вдруг произнёс: — Сначала съешь всё это. Фраза, совершенно выбивающаяся из предыдущего разговора, заставила Хань Жуйцинь замереть в шоке. Она не верила своим ушам. — Что ты сказал? Чу Цюбай подвинул к ней тарелку с фруктами и с бесстрастным лицом произнёс: — Если съешь все эти фрукты, я немедленно разведусь с Вэнь Инь. Он тоже не лишён умения вести переговоры. Даже если все козыри давно потеряны, но пока собеседник думает, что в кармане ещё что-то есть, пустые обещания можно обменять на реальные удобства. Эти фрукты, возможно, и были сладкими. Но Чу Цюбай больше не хотел пробовать сладости от Чу Цзянлая. Сахар провоцирует выброс дофамина, сделает его ещё более безвольным, как собаку Павлова, что при виде Чу Цзянлая начинает источать жадную слюну. Жаждать того, что тебе не принадлежит, это прямой путь в ад. — Ты серьёзно? — Хань Жуйцинь выглядела совершенно сбитой с толку. Она широко раскрыла глаза, уставилась на него, с полным недоверием переспросила: — Я съем эти фрукты, и ты разведёшься? — По её выражению казалось, что она в ужасе и всерьёз подозревает, будто Чу Цюбай и вправду сошёл с ума. — Угу. Приближалось время полдника, съесть тарелку фруктов не составляло труда. Хань Жуйцинь, всё ещё полная сомнений, доела нарезку и, получив от Чу Цюбая неоднократные заверения «разведусь как можно скорее», ушла, переполненная подозрениями. Как только она вышла за дверь, вернулся Чу Цзянлай. Он казался встревоженным, будто бежал бегом, даже немного запыхался. — Что-то срочное? Почему так запыхался? Чу Цзянлай, всё ещё тяжело дыша, внимательно осмотрел лицо Чу Цюбая. Убедившись, что ничего тревожного нет, он выдохнул с облегчением и сказал: — Ты ещё не принял обеденные таблетки. — Если только для того, чтобы напомнить о таблетках, не стоило бежать обратно, ты мог бы просто позвонить. — Но я хочу сам видеть, как ты их примешь. Смотри-ка! Этот злобный щенок при жизни не давал покоя, а теперь и мёртвому трупу велит глотать таблетки, разве это вяжется с логикой? Таблетки легли на ладонь. Чу Цзянлай поднёс их к губам Чу Цюбая: — Брат Цюбай, открой рот. Знаю, знаю. Вот уже открываю. Чу Цюбай высунул кончик языка, наклонился, слизнул таблетки с ладони, взял стакан с водой и проглотил. — Принял. Теперь можешь идти. — Брат Цюбай... — Что ещё? — Полиция только что связалась со мной. Сказали, заедут к нам. Полиция?! Чёрт! Наконец-то этот отъявленный негодяй привлёк к себе внимание правоохранителей? Что делать? Наконец-то его арестуют? Посадят? Тогда я наконец смогу упокоиться с миром! Чу Цюбай с трудом сдержал внутренний ликующий восторг и спросил, стараясь казаться спокойным: — Правда? Зачем полиция приедет? — Брат Цюбай... — Чу Цзянлай вдруг стал выглядеть простодушно-растерянным. Стоял на месте, как деревянный идол, и уставился на него. — Что опять? Как раздражает! Зачем он постоянно окликает! Неужели без «Брат Цюбай» и слова вымолвить не может, этот глупый щенок? Чу Цзянлай ни с того ни с сего приблизился. Его губы коснулись лба Чу Цюбая нежно, почти воздушно. — Я просто как свидетель помогу в расследовании. Не плачь... Так испугался, а ещё говорил, что сам сдастся полиции? Как в мире может быть такой идиот? Поистине, одно зло усмиряет другое. Наверняка Небеса, видя, что Чу Цзянлай ничего не боится и способен натворить бед, специально послали Чу Цюбая, чтобы его обуздать? *** Через пятнадцать минут двое полицейских в форме нажали на дверной звонок. Чу Цзянлай провёл их через гостиную. Чу Цюбай, кутаясь в халат, сидел на диване, опустив глаза и безучастно глядя в одну точку, будто в своих мыслях. Как жертва, которую держат под домашним арестом, он плотно сжал губы и не стал первым раскрывать рта, чтобы «сдать» преступника, что весьма удовлетворило Чу Цзянлая. Но он больше не хотел, чтобы Чу Цюбай продолжал считать его убийцей. Такая ложь для устрашения, чтобы заставить подчиниться, была глупым ходом: наносит врагу восемьсот, а себе тысячу. Этот брат, которого коллеги за глаза называют живым бодхисаттвой, твёрд на словах, но мягок сердцем. Жить изо дня в день под одной крышей с «убийцей», спать в одной постели... Наверняка ему не по себе. Хотя он явно не сопротивлялся и молча позволял «убийце» каждую ночь «прижимать» его, всегда, когда Чу Цзянлай закрывал глаза, притворяясь спящим, тот смотрел на него с тревогой. А чрезмерная тревога не способствует выздоровлению. Поэтому Чу Цзянлай специально пригласил полицию в дом и усадил их на диван напротив Чу Цюбая. Увидев, что ресницы Чу Цюбая дрогнули, он явно заметил двух необычных посетителей, Чу Цзянлай только тогда неспешно заговорил: — Мой брат плохо себя чувствует, ему нельзя оставаться одному. Спасибо, что специально приехали. Пришедшие полицейские были оба молодыми, мужчина и девушка. Мужчину звали Цзян Чжи, девушку — Пань Сяочжу. Оба недавно переведены в уголовный розыск, новички, полные энтузиазма. — Не за что. Мы пришли в основном, чтобы узнать, не замечали ли вы чего-то необычного до и после инцидента. А также, не нажили ли вы недавно врагов? Чу Цзянлай ответил на всё по порядку, проявляя гостеприимство и спокойствие. Но его взгляд то и дело скользил к Чу Цюбаю. Он подробно, без пропусков, пересказал, как на него напали с оружием на улице, подумал и добавил: — Пострадал мой ассистент, Линь Шаохуа. Он потерял много крови. Брат увидел все эти следы крови на пассажирском сиденье и сильно испугался. До сих пор проходит психологическую терапию. — О-о. — Мужчина-полицейский кивнул, показывая понимание. — Есть у вас на примете подозреваемые? Чу Цзянлай сказал: — Есть. Он заметил, что Чу Цюбай, хоть и не поднимал головы, всё время слушал. И когда услышал о том, как его чуть не застрелили на улице, длинные пальцы брата дрогнули, а потом мёртвой хваткой вцепились в пояс халата. Он всё-таки так сильно о нём беспокоится. Напряжённое поведение Чу Цюбая вызвало в Чу Цзянлае радость, но в то же время он не мог не волноваться: как бы тот слишком сильно не дёрнул и случайно не развязал пояс, обнажив перед посторонними те густые синяки на груди и у корней бёдер. Чу Цзянлай любил оставлять на нём следы, которые нельзя показывать при свете дня. Он обожал использовать эти отметины страсти, то исчезающие, то появляющиеся вновь, чтобы напоминать Чу Цюбаю: он не мёртв, не умрёт, живёт прекрасно. Чу Цюбай проживёт ещё долго, рядом с Чу Цзянлаем, принимая его поцелуи, любовь и желания, предназначенные только для него одного. — Кто, по-вашему, мог иметь мотив так поступить? Незаметно отведя взгляд от Чу Цюбая, Чу Цзянлай улыбнулся молодому полицейскому и сказал: — Я законопослушный бизнесмен. Из-за того, что настаивал на легальном ведении дел, в Нью-Йорке обидел одного наркоторговца. — Что? — Молодые полицейские напряглись. — Наркоторговца? — Угу. Упрямый мексиканец. Пытался заставить меня отмывать для него деньги, а когда я отказал, пришёл в ярость. — Чу Цзянлай вёл себя расслабленно, будто угроза смерти и едва не случившееся убийство на улице касались не его. — Впрочем, он теперь уже мёртв. — Мёртв? Чу Цзянлай повернул голову и взглянул на женщину-детектива, издавшую этот возглас удивления. Пань Сяочжу только недавно перевели в уголовный розыск, она ещё зелёная. Услышав о чьей-то смерти, она сильно удивилась, но когда на неё уставились красивые глаза заинтересованной стороны, не могла не покраснеть. Кашлянула и спросила: — Как он умер? — Кто знает. — Чу Цзянлай отвёл взгляд, снова посмотрел на брата, который всё ещё сидел с опущенной головой, и только потом продолжил: — Говорят, недавно во время сделки с наркотиками его на месте застрелили полицейские по борьбе с наркотиками из США и Мексики. О, кстати... я подозреваю, что главный зачинщик того нападения Куинн, сын того мексиканца. Он унаследовал от отца семейное грязное ремесло и тоже беглый преступник, разыскиваемый ФБР по всему миру... Услышав это, Чу Цюбай поднял голову и взглянул на Чу Цзянлая, и тут же был пойман. Увидев, как Чу Цзянлай улыбается ему, он снова опустил взгляд. Чу Цзянлай убрал улыбку с лица и произнёс: — Впрочем, Куинн при въезде наверняка использовал фальшивое имя. Тот полицейский по имени Цзян Чжи, услышав это, поправил очки и спросил: — Есть ли ещё какие-то дополнительные зацепки? Чу Цзянлай покачал головой и с сожалением ответил: — Нет. Я могу рассказать немного. Когда мой ассистент поправится, он отправит вам все материалы, которые собрала американская полиция. Пожалуйста, проведите расследование как можно скорее. Заметив, что женщина-полицейский покраснела и уставилась на Чу Цюбая, Чу Цзянлай слегка нахмурился, встал, подошёл к брату и положил руки ему на плечи. Скривив губы в фальшивой улыбке, он процедил: — Офицер Пань. — А? — Спасибо вам и вашим коллегам за то, что берёте на себя эту заботу. Пожалуйста, как можно скорее арестуйте преступника. Сейчас мы с Братом Цюбаем даже не осмеливаемся выходить из дома. Как жители Цзянху, мы не чувствуем себя в безопасности. *** Чу Цюбай действительно не чувствовал себя в безопасности. Но не из-за Куинна. До визита полиции он даже не слышал этого имени. Чу Цзянлая действительно пытались застрелить на улице в Цзянху? Линь Шаохуа потерял столько крови потому, что его ранил бандит из пистолета? Как это могло случиться? Всё, что рассказал Чу Цзянлай, это правда? Если правда, то почему он с самого начала не объяснил? Почему не сказал сразу, позволив ему чувствовать себя полным идиотом, который каждую минуту беспокоится, что этого ранившего кого-то бешеного пса заберут отловщики? Чу Цюбай холодно уставился на спину Чу Цзянлая, провожающего полицейских. Впрочем, если бы его действительно забрали, было бы только лучше! Такого бешеного пса нужно отловить и повесить! Лучше всего содрать шкуру и сварить в горячем горшке! Только тогда мир сможет стать чистым и Чу Цюбай наконец обретёт покой. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum