Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Год пролетел быстро. На вторую весну, в начале нового года, едва отработав две недели после праздников, Чу Цюбай получил приказ о командировке в поддержку Нинчжоу на юго-западе, на шесть месяцев. Как член первой в этом году группы медицинской помощи из Цзянху, он был одновременно экспертом-директором и руководителем команды. Чу Цюбай раньше никогда не думал об административной работе. Проходя стажировку в собственной компании, его всегда окружали мозговой центр и советники. Впервые отправляясь на передовую в одиночку и погружаясь в базовый уровень, нельзя сказать, что это было легко. В Нинчжоу круглый год весна, пейзажи восхитительны, но условия жизни куда хуже, чем в Цзянху. В команде было больше десятка молодых девушек. Они направлялись в уезд Чжаоян, подведомственный Нинчжоу, один из десяти самых бедных уездов страны. В Чжаояне не было скоростной трассы, только уездная дорога. Чу Цюбай впервые в жизни ехал на старом автобусе, без кондиционера, с окнами, которые раздвигались вручную. Такие автобусы в Цзянху исчезли десятки лет назад. Девушек на уездной дороге изрядно укачало. Некоторые даже несколько раз проблевались. Молодые парни тоже страдали, но при директоре не смели жаловаться. Чу Цюбай сидел на последнем ряду, уступив места впереди коллегам. В кашемировом свитере ручной работы он прислонился к окну. На лице не дрогнул ни один мускул, он совершенно спокойно смотрел на серые, пыльные улицы за окном. Там то и дело мелькали машины, какие показывают в фильмах про девяностые, и прохожие в тяжёлых, старомодных ватниках. В отличие от молодых врачей, жалующихся на трудности, Чу Цюбай не находил здесь ничего плохого: воздух свежий, солнце яркое, небо бездонно-чистое, и от этого на душе легко и приятно. Но располагался Нинчжоу высоко. По прибытии в уездный город у одного молодого врача-гастроэнтеролога началась тяжёлая горная болезнь, голова раскалывалась. Чу Цюбай достал из рюкзака кислородный баллончик и протянул ему, а остальным раздал несколько флаконов с родиолой розовой. Его рюкзак был как необходимая аптечка для высокогорного путешествия, доверху набитая разными лекарствами. Чу Цзянлай начал собирать ему вещи за две недели до отъезда. Ворчал и ругался без остановки. Когда наконец уложил рюкзак и чемодан на шестьдесят сантиметров, огромный пёс ростом за метр восемьдесят уселся на чемодан, поднял морду и с тоской, не желая расставаться, посмотрел на него: — Я тоже хочу в Нинчжоу. Чу Цюбай вытащил из рюкзака зеркальный фотоаппарат, который тот туда засунул, и подбодрил его: — Тогда поезжай. — Правда? — Чу Цзянлай встал. Чу Цюбай, воспользовавшись моментом, перехватил чемодан и кивнул: — Конечно. Нинчжоу же не на замке. Хочешь, поезжай. — Я хочу поехать с тобой, — Чу Цзянлай положил подбородок ему на плечо. Дома было жарко от тёплого пола. На Чу Цюбае была лишь футболка с коротким рукавом. Сквозь тонкую ткань Чу Цзянлай даже нащупал шрам в ложбинке его плеча. Он осторожно потёрся подбородком и заискивающе проговорил: — Полгода без тебя… Я умру. — Я очень расстроюсь, — ответил Чу Цюбай. — Правда? — Угу. Кто обрадуется, если умрёт его младший брат? В медицинскую команду поддержки не брали членов семьи. Чу Цзянлай, конечно же, остался в Цзянху. Провожая в аэропорту, он стоял у контроля безопасности и не уходил. Взгляд его был как у брошенного хозяином щенка. Чу Цюбай ожесточил сердце, не взглянул на него, развернулся и решительно ушёл. *** В последнее время их отношения были крайне странными. Они часто обнимались, иногда целовались, но так ни разу и не дошли до постели. Чу Цюбай больше не хотел продолжать эту неопределенность, но ещё не решил, куда же им в конце концов двигаться. Поэтому после возвращения на работу он сам вызвался в командировку, записавшись в первую группу поддержки. Он хотел уехать один и развеяться. Чу Цзянлай был очень занят. Но времени дома проводил даже больше, чем Чу Цюбай. Его присутствие стало не таким навязчивым, но он будто всегда оказывался там, куда Чу Цюбай поворачивал голову. Чу Цюбай, возвращаясь после ночной смены домой, часто встречал его у лифта в холле. Один ехал на тридцать второй этаж, другой на тридцать третий. В холле и в лифте они почти не разговаривали. Если бы консьерж внизу не знал, что оба носят фамилию Чу и раньше жили в одной квартире, то, судя по их поведению, эти два жильца были вежливы друг с другом, как двое не очень знакомых соседей. Выходные Чу Цюбая были нечастыми, но каждый раз, когда у него выдавался денёк, у Чу Цзянлая как раз оказывалось свободное время. Ради этих редких окон он часто вылетал рано утром и возвращался рейсом глубокой ночью. Чу Цюбай не знал, чем именно тот занят, но смутно чувствовал, что он уже достиг огромного успеха. Куда большего, чем в лучшие времена Чу Чжэньтяня. У Чу Цзянлая действительно хватало капитала, чтобы даже не задумываясь отказаться от акций, которые Чу Цюбай пытался ему передать. А тот, кто когда-то отчаянно хотел всё это ему подарить, теперь, пожалуй, слишком много о себе возомнил. А когда они были вместе, им не всегда удавалось мирно разговаривать. Чу Цзянлай постепенно достиг совершенства в молчании. Каждый раз, когда Чу Цюбай заводил речь о границах или необходимости прояснить отношения, он просто замолкал. Тот Новый год они провели не слишком радостно. Чу Цзянлай заранее узнал от директора Инь Жунвэя о планах Чу Цюбая в начале года ехать на юго-запад. В канун Нового года они сильно поссорились, хотя, если честно, ссорой это назвать было трудно. Кричал и бушевал только Чу Цзянлай, а Чу Цюбай вот так молча слушал его ярость, не проронив ни слова. А под конец Чу Цзянлай в отчаянии спросил: — Ты совсем меня больше не любишь? Тот лишь переспросил: — А ты как думаешь? Чу Цзянлай мгновенно сник, будто мокрая петарда. Внутри полно пороха, а зажечься никак не мог. Он подвинул торт к Чу Цюбаю и хрипло сказал: — Загадай желание. Торт был простым, но очень изысканным. В самом центре стояла свеча с цифрой тридцать. Пламя свечи было очень тёплым, почти иллюзорным. В тёмном оконном стекле отражался яркий свет комнаты и чёткая линия подбородка Чу Цюбая. В этом уютном свете свечи тридцатилетний Чу Цюбай спокойно загадал свое желание на день рождения: я надеюсь, моя маленькая тыковка продолжит так меня любить, не бросив на полпути. Жизнь коротка. Потерпи немного, и она быстро пролетит. Тогда Чу Цюбаю не нужно будет страшиться потери, не нужно будет чувствовать себя несчастным из-за вечных сомнений и переживаний. Чу Жун часто говорила, что Чу Цзянлай в жизни Чу Цюбая занимает слишком большое место. Она всегда с болью в сердце уговаривала его любить себя побольше, а его поменьше. — Ты же знаешь, я всегда больше любила тебя. Поэтому хочу, чтобы ты любил себя сильнее, а его слабее. Цюбай, ты сможешь, правда ведь? Чу Цюбай не хотел её обманывать. Подумав, он честно ответил: — Не смогу. Он, конечно же, понимал, что место Чу Цзянлая в его жизни настолько велико, что затмевает всё остальное. Настолько важно, что порой даже самого Чу Цюбая это пугало. По сравнению с такой весомостью слова о любви и симпатии Чу Цзянлая казались слишком эфемерными, а самые серьёзные обещания ненадежными. Чу Цюбай сам не из тех, кто разбрасывается клятвами. Он никогда не скажет: — Чу Цзянлай, в этой жизни я буду любить только тебя одного, до смерти не разлюблю. Он никогда этого не говорил. Он просто делал. А Чу Цзянлай был мастером несоответствия слов и дел. Когда-то он был искусным лжецом. Чувств у него мало. Правил он не признает. Морали в нём нет никакой. Но ради Чу Цюбая он меняется. А если кто-то всю жизнь притворяется нормальным человеком, то нормальный ли он человек? Чу Цюбай надеялся: если однажды Чу Цзянлай действительно разлюбит его, то хотя бы из уважения к тому, как легко его раньше было обманывать, по-доброму доведёт ложь до конца. Пусть продолжит играть роль до самого дня, когда Чу Цюбай покинет этот мир. Если он согласится на это, Чу Цюбай даже в обмане останется благодарен. *** Чу Цюбай был крайне непритязателен в материальных желаниях. Два-три месяца в Чжаояне прошли для него очень приятно. Он открыл приём в центральной больнице уезда Чжаоян. Ежедневно осматривал больше двухсот пациентов, был занят до изнеможения и порой даже забывал поесть. Большинство пациентов приходили по рекомендации, искренне ища врачебной помощи и лекарств. Был лишь один, кто появлялся каждую неделю, но каждый раз сидел всего несколько минут, никаких лекарств не выписывал и уходил, даже карточку пациента не заводил. В то утро, ещё не было и девяти, но он уже стоял первым у двери кабинета, а за ним выстроилась очередь пациентов, искренне ищущих помощи. Он слишком выделялся. И ростом, и лицом, и одеждой. Совершенно не вписывался в серый, пыльный уездный городок, был не просто журавлём в куриной стае, а точно золотой феникс, залетевший в горную глушь. Чу Цюбай с холодным лицом толкнул дверь кабинета. Утром он торопился, одевался в спешке, и воротник рубашки слегка перекосился. Пациент, будто старый знакомый, уселся и протянул руку. Поправил ему воротник, а потом согнутыми пальцами очень нежно провёл по щеке доктора. — Какая у тебя всё-таки болезнь? — Чу Цюбай перехватил его руку и холодно спросил. — Тоска по доктору Чу. Такая болезнь, что без встречи можно умереть, — бесстыдно заявил Чу Цзянлай. — Я же говорил: полгода без тебя, и я умру. Но ты не берёшь трубку, не отвечаешь на сообщения. Приходил к тебе в общежитие, но ты отказался встретиться. Вот и пришлось записаться на приём. А то буду по ночам одиноко страдать и в тоске зачахну. Чу Цюбай перестал с ним общаться в этом месяце. В начале месяца внезапно пришла молодая беременная женщина. Едва войдя в дверь, она спросила, разрешит ли Чу Цюбай ей рожать ребенка. Чу Цюбай поднял голову от карты предыдущего пациента и напомнил ей: — Это не гинекология. Девушка была одета по моде, явно не местная. Услышав его слова, она усмехнулась и снова спросила: — Ну так, доктор Чу, мне рожать его или нет? Чу Цюбай ответил ей: — Этот вопрос вы должны обсудить с вашей семьей. Как врач я могу лишь посоветовать вам тщательно всё обдумать, серьёзно отнестись к каждой жизни. Не подведите ребенка и не подведите себя. К тому же, если в следующий раз не готовы стать матерью, нужно заранее предохраняться, а не делать потом аборт. Та девушка, казалось, была не в себе. Она будто не слышала его слов и всё равно упрямо допытывалась: — Так мне рожать или нет? Чу Цюбай, не находя выхода, положил ручку и позвонил, чтобы вызвали охрану. А потом спросил у неё: — Простите, а какое это вообще имеет ко мне отношение? Девушка погладила живот и улыбнулась так, что мурашки по спине побежали: — Имеет, и ещё какое. Ребёнок от Чу Цзянлая. Он велел спросить у вас, разрешите ли вы мне родить. А сейчас Чу Цзянлай, сидящий за столом в кабинете, кипел от раздражения: — Сколько раз повторять? С этой чокнутой бабой у меня нет никаких связей! Её подослала Шэнь Маньвэнь. У неё крыша поехала! Она из-за того, что я не дал ей долю в Цяньфане, всё время ищет, как бы мне напакостить, специально такими вещами меня достаёт… — А почему она не достаёт кого-то другого? — Она и тебя достала, разве нет? — Я не чувствую, что меня достали. Я лишь хочу тебя поздравить. Чу Цзянлай мгновенно вскочил, перегнулся через стол и вцепился в его руку: — Поздравить с чем? Брат Цюбай, не надо так! Я правда ни в чём не виноват. Мужчина долго смотрел на него, открыл ящик стола, достал оттуда пачку фотографий и швырнул перед ним. На снимках Чу Цзянлай сидел очень близко с той девушкой и о чём-то оживлённо беседовал. Чу Цюбай стройными пальцами два раза легко постучал по деревянной столешнице, покрытой стеклом, и сказал: — Объясни. Это лёгкое слово стало для Чу Цзянлая спасением, как великая амнистия. Он поспешно ухватился за этот редчайший шанс и прояснил: — Это Синтия! Одна из подружек Цинь Сяо в Нью-Йорке. Я тогда, чтобы отвлечь мексиканцев, ходил на свидания со многими людьми. Она была одной из них! А та с животом её сестра-близнец. С детства с головой не всё в порядке, а недавно от кого-то забеременела! Шэнь Маньвэнь тоже чокнутая! Наняла её, чтобы поссорить нас! Ей просто не хочется, чтобы у меня всё было хорошо! Я давно говорил, пришить бы её. Но ты не позволил… Чу Цюбай бесстрастно выслушал, убрал фотографии обратно в ящик и запер. Чу Цзянлай тут же бросился к нему, вцепился в руку: — Брат Цюбай, зачем ты их хранишь? Выброси! Клянусь! Больше никогда не буду ужинать один на один ни с одной женщиной! Чу Цюбай внезапно улыбнулся ему. Эта улыбка заставила Чу Цзянлая, давно не пробовавшего даже мясного бульона*1, мгновенно почувствовать сухость и жар во рту. — А с мужчинами? — с полуулыбкой спросил Чу Цюбай. — С мужчинами можно, да? — Конечно, нельзя! — Чу Цзянлай на одном примере понял всё. — Ни с женщинами, ни с мужчинами! Кроме тебя, ни с кем! Даже если с Цинь Сяо куда-то пойду, сначала напишу тебе заявление не меньше шестисот слов! Сочинение на заданную тему, жанр не ограничен… Он бесстыдно обнял доктора Чу: — На этом свете только ты можешь родить мне ребёнка. Чу Цюбай сохранил бесстрастное лицо, но щёки его мгновенно залились краской. Не обращая внимания на его сопротивление, Чу Цзянлай крепко обнял его и, как бандит, начал целовать его лицо и шею: — Хочу, чтобы ты родил мне ребенка, но жалко тебя мучить. Поэтому давно инвестировал в проект по созданию искусственной матки. В лаборатории технология уже в основном готова, но стоимость высокая, в массы внедрить пока не могут, но для того, чтобы заменить тебя в рождении ребёнка, этого более чем достаточно. Доктор Чу, не желаешь присоединиться? Могу поделить с тобой право опеки пополам. Следующий пациент, похоже, столкнулся с очень сложной болезнью. Дверь кабинета всё время оставалась закрытой. Лишь через пятнадцать минут этот красивый молодой человек вышел из кабинета доктора Чу. На лице его сияла улыбка спасшегося. Чу Цзянлай небывалым образом получил карту пациента, и даже личные данные в ней заполнил сам доктор Чу. Центральная больница уезда Чжаоян Имя: Чу Цзянлай Пол: мужской Возраст: двадцать шесть лет Семейное положение: не женат (исправлено Чу Цзянлаем на женат) Аллергия на лекарства: пенициллин Домашний адрес: Цзянху, район Цзяндун, Садовый квартал Шицзялу, дом 28, корпус D, тридцать третий этаж Телефон: 188******88 Запись в амбулаторной карте Жалобы: тоска, душевная инвалидность, без встреч с ним умрёт. Сердцебиение, стеснение в груди, слёзы. Время начала заболевания: девятнадцать лет назад. Назначение: я понял. Когда карточку передали ему, Чу Цюбай был в маске. Выражения лица не видно, но взгляд его был очень холодным и жёстким. Предупреждающе глядя на него, он сказал: — Больше не приходи. У меня много пациентов, не трать моё время попусту. Чу Цзянлай послушно кивнул, договорился с ним встретиться после работы и, бережно прижимая карточку, ушёл. *** В половине седьмого вечера Чу Цюбай наконец принял последнего пациента и спустился с третьего этажа отделения общей хирургии. Едва вышел из приёмного покоя, увидел Чу Цзянлая, прислонившегося к стене и ждущего его. Он редко смотрел на него с такого расстояния и под таким углом. Неизвестно с какого времени, но теперь они всегда могли быть очень близко. Теперь, с расстояния в десяток метров, Чу Цюбай видел, как Чу Цзянлай стоит, прислонившись к стене. Одна нога согнута, ступня от нечего делать упирается сзади в стену, облицованную мелкой коричневой плиткой. Уже совсем стемнело. У входа в приёмный покой тускло горели фонари. Чу Цзянлай опустил голову, при свете фонаря в тысячу первый раз разглядывал свою карту пациента. Правая рука его по-прежнему лежала небрежно в кармане, но губы его изогнулись. На лице была та ослепительная улыбка, от которой невозможно отвести взгляд. Чу Цюбай долго смотрел на него, прежде чем медленно подошёл и, не меняясь в лице, спросил: — Давно ждёшь? Чу Цзянлай повернул к нему лицо и с улыбкой ответил: — Не очень долго. Всего один день. Чего-чего? Чу Цюбай очень хотел вскрыть ему череп и посмотреть, как там внутри устроено. Он тихо вздохнул: — Пошли. Чу Цзянлай улыбнулся, взял его за руку: — Я нашёл здесь неподалеку одно очень неплохое место для еды. В уездном городке Чжаоян всего два мало-мальски приличных места, где можно поесть: одно, это Чжаоянлоу недалеко от больницы, второе — единственный в уезде KFC. Ресторан, который Чу Цзянлай, привыкший к блюдам с кухни банкетных поваров, счёл «очень неплохим», такого, наверное, не нашлось бы не то что в Чжаояне, во всём Нинчжоу. Чу Цзянлай взял его за руку и, будто нашкодивший мальчишка, то и дело покачивал их соединённые ладони. Они уже давно познали друг друга, но сейчас были как подростки, только начинающие свой первый робкий роман. Ту наивную и чистую влюблённость, когда для счастья довольно простого прикосновения или мимолётного взгляда. Они дошли до узкого, очень тёмного переулка. Чу Цзянлай внезапно остановился, повернул лицо и спросил Чу Цюбая: — Брат Цюбай, ты ведь всё ещё меня любишь? Мы встречаемся? Чу Цюбай поднял голову и встретился с ним взглядом. Тусклый фонарь окутывал Чу Цзянлая мягким светящимся ореолом. Лицо его было серьёзным, а глаза тёплыми, почти влажными. Такими, каким бывает сам Чжаоян после дождя. Чёрные, блестящие, пленительные. Чу Цюбай посмотрел на него, потом на тёмный переулок за его спиной и, поддавшись внезапному порыву, кивнул: — Да. Да, он должен был это признать. Потому что, если не сказать правду, не дать Чу Цзянлаю удовлетворительного ответа, этот свирепый пёс мог затащить его в тот переулок и по-быстрому натворить каких-нибудь бед. В последнее время Чу Цзянлай, похоже, стал легко довольствоваться малым. Влажные глаза его дрогнули, как от взмаха рыбьего хвоста, мягко, тепло, трепетно. Это заставило и сердце Чу Цюбая затрепетать. Прошлое осталось в прошлом. Все страшные сны были лишь бурей и ливнем, а Чу Цзянлай стал для него тёплым светом и лёгким ветерком. Он добрый и послушный, но полный ярости, внешне невинный, но жестокий в душе, лживый и безжалостный... Он воплощение противоречий и самоограничения, шедевр притягательного и опасного, созданный будто специально под Чу Цюбая. Такой, от которого невозможно отказаться. *** В книгах пишут, что любимый человек — это роскошь. Но Чу Цзянлай с этим не согласен. Чу Цюбай не роскошь, а необходимость. Он важен, как вода, солнечный свет, воздух, как вопрос жизни и смерти. Без него длинная, длинная жизнь будто бескрайняя дикая пустыня. Из-за него эмоции обрели подъёмы и спады. Мир стал ярким и живым. Любовь и ненависть обрели источник и место возвращения. Он стал единственным чистым светом в тёмном звёздном небе Чу Цзянлая. Тот положительный герой, что появляется лишь в самых лучших, самых больших и прекрасных снах. Нежный, спокойный, сильный и одновременно хрупкий. Он сделал Чу Цзянлая счастливым. Перед тобой мне не нужно притворяться, мне не нужно быть невинным. Ты знаешь все мои тёмные стороны, но всё равно любишь меня, как прежде. Они шли рука об руку через тёмный узкий переулок, вышли на широкую, ровную дорогу. Тёплый жёлтый свет уличных фонарей мягко освещал каждый лист на деревьях, каждую пылинку и каждый порыв ветра. Чу Цзянлай привёл Чу Цюбая к маленькой пирожковой. Хозяевами была пожилая пара. Их пирожки с цветами славились на всю округу. — Вот это и есть… то самое «очень неплохое» место? — Да. Чу Цзянлай кивком указал на название. Чу Цюбай поднял голову и увидел на самом обычном красном рекламном листе, прикреплённом над дверью, жёлтые иероглифы жирным шрифтом: «Пирожковая Жимань Цюбай с цветочной начинкой». Чу Цзянлай улыбнулся: — Здесь есть твоё имя, поэтому место хорошее. Чу Цюбай посмотрел на него и молчал. Чу Цзянлай снова спросил: — Брат Цюбай, ты меня простил? Голос его был очень тихим, будто они вместе видели очень, очень хороший сон и он боялся, что громкий звук разбудит их. Чу Цюбай всё не отвечал, и улыбка на лице Чу Цзянлая начала потихоньку сползать, но он всё равно изо всех сил старался улыбаться, упорно демонстрируя свою безобидность, доброту и покорность. Чу Цюбай продолжал молчать. Чу Цзянлай явно почувствовал разочарование, но не стал настаивать, притворился, что ничего не случилось, повернулся и очень вежливо спросил у хозяев цену, заказав одну коробку с начинкой из роз и одну коробку ассорти. Он взял самый свежий, только что из печи пирожок с начинкой из роз и поднёс прямо ко рту Чу Цюбая, улыбаясь: — Попробуй. На лице его не осталось ни следа разочарования или страха, лишь угодливая, самая тёплая, самая лишённая острых углов улыбка, какую только мог полюбить Чу Цюбай. — Чу Цзянлай, — внезапно окликнул его Чу Цюбай, голос был чуть хриплым, а тон ещё более влажным, чем его глаза. Он отодвинул пирожок, который тот поднёс, и опустил голову, не глядя ему в глаза. — Что случилось? Чу Цюбай снова хотел вздохнуть, помолчал немного и сказал: — В дальнейшем, если не хочется улыбаться, можешь не улыбаться. Передо мной будь самим собой... Он не хотел говорить слишком прямо, чтобы Чу Цзянлай не вцепился в него ещё сильнее, поэтому оставил слова туманными: — Будь самим собой и, возможно, я всё равно буду тебя любить. Но Чу Цюбай всё ещё не понимал. Чу Цзянлай не хотел «возможно». Но даже этого хватило, чтобы он радостно улыбнулся, наклонился и очень нежно поцеловал Чу Цюбая в лоб. Пусть Чу Цюбай никогда не поймет, насколько глубока любовь Чу Цзянлая к нему. Если поймёт, испугается. Бурлящая, неукротимая любовь бьётся, путается, полностью лишённая разума. Эмоционально иссохший Чу Цзянлай не мог принять для Чу Цюбая никакого ответа, кроме «получить». Он признавал: его любовь очень тяжела, настоящее бремя. Она глубокая, безудержная, беззаконная. Из-за принятия Чу Цюбаем она светлая, из-за его отказа мрачная. Её так много, что даже сам Чу Цзянлай порой считает это невероятным. Он не выносил даже миллионной доли неопределенности. Чу Цзянлай жаждал от Чу Цюбая определённости, уверенности, неизбежности. Ему нужна была от Чу Цюбая такая же, как у Чу Цзянлая к Чу Цюбаю, единственная, полная, необходимая любовь. Придя в этот дом, кроме глупого плана мести Шэнь Маньвэнь, Чу Цзянлай никогда не думал, что сможет что-то получить. У него не было понятия о счастье, и никаких иллюзий на этот счет. Он был уверен, что в этой жизни от других людей счастья не получить. А теперь, глядя на холодное, сдержанное, не выдающее эмоций лицо Чу Цюбая, Чу Цзянлай понял, что счастье, которое можно получить от другого человека, существует. Этот мир шумный, грязный, полный тьмы и нечистот всех оттенков. В нём есть лишь одно хорошее: здесь Чу Цюбай любит его. Чу Цюбай всегда был уверен, что Чу Цзянлай пришёл мстить. И только сам Чу Цзянлай знал: с самого начала, всем своим существом, он пришёл лишь за одним — искать пару. Конец Сноски: *1. «Мясной бульон» здесь метафора плотских удовольствий и страсти. Так обыгрывается «голод» героя, как телесный, так и эмоциональный. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum