Безмолвие

Отец с матушкой о чём-то шепчутся. Он совсем рядом с ней: склонился, с лёгкой улыбкой на губах, извечно мягких и извечно бледных. Отец всегда, казалось, возвращался домой с непривычно крепкого для колдовских владений мороза после того, как нацеловался с кем-то безоговорочно тёплым. Впрочем, сейчас ведь и правда зима. А отец и правда возвратился от сути, что слишком к нему неравнодушна. Но теперь он, хвала небу, при матушке. И оба на первый взгляд близки. Буквально тоже: они почти обнимают друг друга; слегка непослушные, чуть отросшие за время отсутствия отцовские пряди, солнечно-светлые, так похожие на собственные, почти касаются матушкиных лунно-седых… И когда только они успели поседеть? Сэнчиё, что до последнего молча стоял в углу, склоняет голову чуть набок. Однако в остальном и дышать боится. Только бы не спугнуть эту невозможно-естественную красоту; только бы не отвлечь родителей друг от друга — да на себя. Он не помнит, насколько прилежно учился и упражнялся, покуда отца не было; не помнит, насколько редко злил и расстраивал матушку. А оттого не знает, насколько тёплого приветствия теперь достоин. Вот только матушка улавливает неуловимое. А именно само волнение Сэнчиё, что понемногу, пусть и без слов, пропитывает окружающий воздух. Улавливает — и притом всё хуже слышит рассказ отца о том, какое он якобы выполнял поручение; якобы как подданный повелителя Токичиро… который теперь уже повелитель Хидэёши… так? Глаза у отца, что невольно оборачивается к Сэнчиё следом за матушкой, пепельно-серые; совсем теперь не похожие на сыновние; почти серебристые, как светлое, бесполезное, исцеляющее лисье пламя. А значит, отец сейчас лжёт. Сэнчиё не может понять отдельных слов. Но при этом точно различает то, насколько им не верит матушка. А ещё — насколько яростнее, с каждым мгновением, она ненавидит. Наконец, матушка целиком забывает об отце; разворачивается навстречу; смотрит прямо в глаза сыну, первому и последнему, что вышел так не вовремя… и произносит ледяным голосом, прямиком поверх тёплого, но чужого рассказа: — Ты здесь, — ей очевидно плевать теперь, как отец объяснит очередное своё отсутствие — очередное своё присутствие подле другой, ненавистной сути. — И зачем же? — Я… — Сэнчиё не выдерживает и опускает глаза на недоступный взгляду, холодный и твёрдый пол под ногами. — Я лишь услышал, как вернулся отец… — Ну да. Это же отец. Вот только тебе было велено спать, — лёд обрастает новым слоем, тоже льда. — Или ты забыл? Сэнчиё ёжится, но осмеливается поднять глаза обратно. И произносит как можно мягче: — Нет, матушка; я ничего не забыл. Простите меня, пожа… Вот только его прерывают — ныряют правой ладонью в левый рукав косодэ, как если бы хотели спрятать её от холода. И напоминают: — Ты должен был заснуть, накрепко. Разве нет? — Да; и я искренне прошу… — Ты должен был заснуть навсегда. — Сэнчиё снова теряет дар речи. — Да, ты. Не он… а ты, — матушкина ладонь выглядывает обратно, сжимая прекрасно знакомый кайкэн. Отцовский — свадебный подарок. Тело дёргается назад в бездумном стремлении спастись — и спиной больно бьётся о невидимую стену; миг — и собственные руки вцепляются в чужие, тёплые и сильные, клинок в которых метит прямиком в грудь; прямиком в сердце. Сэнчиё весь напрягается, силясь отвести лезвие, но не может; смотрит на матушку сверху вниз — и замечает внезапно, насколько её перерос; почти на голову. Почему же тогда не выходит отбиться? «И почему лезвие… уже в крови?..» Сэнчиё заглядывает, коротко, матушке за плечо, но отца внезапно не видит; в глазах начинает щипать от капель испарины, что скатываются на ресницы со лба. — Я ведь уже… почти буши, — слова даются с огромным трудом, а тело тем временем слабеет; тяжелеет; оседает. Разрыв в росте ни при чём спустя жалкую минуту, когда под тяжестью давления приходится опасть на колено. Сэнчиё, ужаснувшись, жмурится; жажда выжить, невыносимо болезненная, делает голос похожим на рычание: — Так какого же… По ладоням пробегают мурашками лёгкие искры — предвестники пламени, что обязано просыпаться в душе любого кицунэ в минуту смертельной беды. Сэнчиё это пламя сознательно давит, вот только понимает, что матушка заметила, по тихому и яростному: — «Почти»… Всё-то у тебя — «почти». — Глаза сами собой распахиваются — и взгляд устремляется в искажённое гневом, пугающе родное лицо напротив. — Ты «почти» буши; «почти» — наследник Микода; «почти» — достойный сын. — Сэнчиё, ахнув, всё же теряет равновесие, едва матушка неожиданно подаётся назад и вырывает руки из хватки. — «Почти» — смог родиться лисом не пламенным; «почти»… не чудовищем; «почти» — не нужным клятому тэнгу, что алчет захватить все колдовские владения! — Всё же заваливается, упёршись ладонями в холод под собой, набок, едва та, повысив голос до крика, бьёт по лицу наотмашь, так что в голове начинает звенеть… Всё же теряет последнюю волю к сопротивлению, едва дальше вопят: — Так и умри же — «почти»! — и всё же позволяет матушке рухнуть на колени слишком вблизи; позволяет завести клинок назад, слишком опасно. А дальше — вонзить его в грудь, слишком метко и яростно, чтобы после такого получилось выжить.

***

Тело подбросило на постели, и крик ужаса вышло задавить, лишь до предела сильно прижав обе ладони к нижней части лица. Покрывало, стоило сесть, упало вниз; плечи и грудь под тонким косодэ тут же объял холод, а разум пронзила бдительная бодрость. Во мраке примерещилась угрожающая тень. Сэнчиё зажмурился, осознав, что до отцовского танто, покоящегося в виде чёрного мотоюя при постели, дотянуться никак не успеет. «Меня сейчас убьют!..» Тень оказалась плодом воображения, что стало ясно, едва вышло чуть погодя, преодолев страх, проморгаться. Сэнчиё долго восстанавливал дыхание, запрещая себе всхлипывать, по меньшей мере громко. А после руки сами дёрнулись к груди; распахнули ворот косодэ; коснулись места, куда во сне вонзился клинок пригрезившийся. И куда же наяву, годы назад, матушка вогнала безжалостно клинок настоящий. Кожа обнаружилась привычно нетронутой; привычно словно бы ни от чьей руки не пострадавшей. А потом по щекам всё же покатились слёзы, и Сэнчиё рухнул обратно на покрывало, прижав ладони к глазам; весь сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

***

Волос коснулось мягкое тепло — и Сэнчиё вцепился в чужую руку даже прежде, чем открыл глаза; напряг всё тело прежде, чем осознал, кому рука принадлежит. А затем, опомнившись, резко сел на полу и сипло позвал: — Повелитель Мурашигэ… вы… наконец возвратились… — Ну истинный сын шиноби: как ни подкрадусь — непременно перехватишь, — тёмно-серый взгляд напротив сиял теплом, что немедленно согрело сердце… Однако тут повелитель Мурашигэ помрачнел: — Вот только спать на полу не дело. Насколько бы скучным ни было чтиво, — кивок в сторону раскрытой книги у двери, — на дворе отнюдь не лето. Не хватало ещё, чтобы мой пламенный кицунэ — да простудился. Ты опять не выспался из-за кошмаров? Повелитель Мурашигэ сидел чуть сгорбившись — поскольку успел незамеченным склониться; подогнув колени — поскольку смог, неслышимый, полноценно опуститься рядом. И находился в покоях Сэнчиё, поскольку сумел открыть двери, не разбудив. А ещё в целом был в усадьбе… поскольку кое-кто всё на свете проспал. — Простите… я хотел, как обычно, вас встретить, — Сэнчиё отпустил чужую сильную руку как можно бережнее. — Я нарочно читал, чтобы не сморило, но не выдержал и уснул; мне так стыдно, так стыдно за свою нерадивость… — Да ладно: ты хоть и мой воспитанник, но не подданный Араки… — Тот, не выдержав, встал и поспешил в укрытый тонким снегом внутренний двор, к колодцу. Но едва успел привести себя в относительно приличный вид (вроде прикорнул на минутку, а даже волосы умудрились спутаться!) как меж лопаток, подобравшись сзади, игриво ткнули наконечником шиная. Тело развернулось; пальцы сами вцепились в дерево. Сэнчиё уставился на них — и в очередной раз поразился тому, что вообще творит спросонья. — Ты, вижу, девичьими повестями увлёкся — о делах сердечных? — повелитель Мурашигэ мягко улыбнулся; отпустив шинай, вынудил перехватить его за рукоять. И, чуть смущённо оправив выпавшие из хвоста жёсткие чёрные пряди, уточнил: — Предлагаю, раз уж я вернулся, сочетать приятное с полезным. Признавайся: наконец влюбился? Сэнчиё отшагнул чуть в сторону от колодца, радуясь, что успел-таки связать волосы. И сам не заметил, как вслед за повелителем Мурашигэ принял боевую стойку. — Скоро ведь ужин. — Нет лучше времени для разминки, чем перед едой, — возразил тот. — Всё в рост пойдёт — тебе, тщедушному. Сэнчиё коротко закатил глаза. — Выше я всё равно не стану, уж простите. — Зато станешь крепче, — повелитель Мурашигэ насмешливо прищурился, и в его взгляде вспыхнуло что-то, от чего сердце ненадолго замерло. — На вопрос-то отвечать будешь? — Сэнчиё предпочёл первым ринуться на противника. Схватка была недолгой. Тело, минуты назад такое ловкое, внезапно вспомнило о недосыпе и стало до постыдного неуклюжим. Уже вскоре Сэнчиё пропустил удар по плечу: «Ранен», — и послушно опустил левую руку плетью. Затем — по бедру: — «Снова», — и безропотно прикинулся хромым на правую ногу. Дальше только и оставалось, что отбиваться одной рукой, едва ли двигаясь с места. — Молчишь ты лишь в одном случае — когда не хочешь лгать, а правдой боишься задеть или напугать, — не сдавался тем временем повелитель Мурашигэ. — Ну что, откроешься — или мне передать повелителю Томомасе, что ты тайком таскаешь сокровища из книгохранилища Икэда? Щёки опалило негодованием. — Ничего я не «таскаю»! Я беру — на время! — заспорил Сэнчиё. — И делаю это тайком вообще не по собственной воле! — Отлично! — выпрямившись, явно чему-то обрадовался повелитель Мурашигэ. И, расправив плечи, повёл ладонью сверху вниз по воздуху перед собой: — Зато я по собственной воле «исцеляю» все твои «раны», — как если бы искренне желал снять все повреждения с сути напротив. — И настоятельно советую впредь бить по мне в полную силу. От шуточного настроя, скрытого за напускной торжественностью, внутри что-то полыхнуло. Сэнчиё ненадолго приставил шинай к стволу обнажённого дерева мацу; сердито поведя плечами, сбросил с них верхнюю часть плотного косодэ. Под нижним, тонким, кожа почти сразу покрылась мурашками. «Это ненадолго», — успокоил себя Сэнчиё. Повелитель Мурашигэ был тем временем весь уже напряжён. И щурился — вообще без доли насмешки. Сэнчиё вцепился в оружие обеими руками. И, возвратившись на прежнее место, произнёс ниже обычного: — Только при условии, что вы тоже прекратите поддаваться. — Дальше оба снова сражались молча — слышно было лишь, как у обоих постепенно сбивается дыхание. Причём повелитель Мурашигэ не отслеживал, как обычно, каждое движение; он, казалось, вообще смотрел куда угодно кроме Сэнчиё — и этим чем дальше, тем сильнее сбивал с толку. Поначалу это, конечно, обнадёживало: неужто выйдет хоть раз победить? Однако затем Сэнчиё, уже весь взмокший, расстроился. И возмутился: — Ну я ведь просил не поддаваться! Вы упрямо не даёте мне воинского имени — так дайте хотя бы достойный бой! Повелитель Мурашигэ вздрогнул — как если бы резко очнулся от забытья; неуверенно оправил левой рукой чуть сбившийся ворот тёмно-синего косодэ. Пробормотал растерянно: — Это же лисий морок, чт… — и осёкся, как если бы внезапно пожалел о собственной откровенности. На этот раз пришла очередь Сэнчиё пугаться — и он сознательно прислушался к себе; сознательно призвал лисью природу не чудить без разрешения. И по тому, как постепенно начал рассеиваться туман в тёмно-серых глазах напротив, догадался, что и вправду, сам того не ведая, ударил по противнику лисьим наваждением. «Я… опять… не уследил…» Ведь где морок — там и пламя… лисье пламя, которое никак нельзя выпускать наружу… Шинай выпал из задрожавших рук; Сэнчиё бросился к повелителю Мурашигэ: — П… простите меня, я не хотел… — и уже пересёк двор, но застыл буквально в полушаге — оказавшись под неожиданно прямым… и пугающе тёмным взглядом. А уже через мгновение повелитель Мурашигэ подался вперёд; низко выдохнул: — Сэнчиё, милый… — и обвил свободной рукой пояс; и притянул к себе, высокому и мощному, до запретного близко; и склонился прямиком к лицу. Сэнчиё ахнул, когда его развернули к подпорке навеса — и сам не заметил, как послушно позволил в себя вжаться. Пальцы вцепились в плотную ткань чужих рукавов; с дрожащих губ сорвалось тихое: — Наставник, что вы… Однако тут повелитель Мурашигэ совершенно бесстрастно произнёс: — Убит. И Сэнчиё чуть не вскрикнул, едва на плечо ему опустился шинай — прямиком возле горла. Ужинать повелитель Мурашигэ изволил вместе, в приёмной, усадив по левую от себя руку. Сэнчиё, насколько бы любимым воспитанником ни был, всегда в таких случаях ощущал себя неуютно. А сегодня —вдвойне: он никак не мог забыть те объятия, в которых проиграл схватку. Вот тебе и проявил решимость. Вроде тысячу раз уяснил: следи за лисьей природой… а в итоге опять сорвался. — Простите меня, — наконец не выдержав, пробормотал Сэнчиё. Он, казалось, готов был расплакаться прямиком в чашку нетронутого риса, которую до последнего, взяв с подноса, бестолково держал в руках. Повелитель Мурашигэ, который всё начало ужина пребывал в рассеянной задумчивости, очевидно не сразу понял услышанное. Однако затем, отставив свою чашку и отложив палочки, красноречиво уточнил: — И за что же ты извиняешься? Сэнчиё принялся всматриваться в рис лишь усерднее, когда осознал, что понятия не имеет, как ответить. И в итоге, чуть сильнее прежнего сжав в руке палочки, отвлёк внимание натянутым: — Зачем мне становиться «крепче», если вы упрямо не признаёте меня подданным Араки? Сэнчиё не удивился, когда следом воцарилось напряжённое безмолвие. И, пусть и поднял на повелителя Мурашигэ взгляд, но совсем робкий. Тот же слегка смущённо прочистил горло. Поёрзал на месте, чуть удобнее скрестив ноги. Зачем-то отряхнул свои хакама. И, наконец, обстоятельно начал: — Ты ведь знаешь, что я обещал твоему отцу. Признать тебя подданным — значит нагло нарушить обещание… — Отцу вы обещали укрывать меня от Ода, — выпрямившись, не менее обстоятельно возразил Сэнчиё. — Но Араки разве не подчиняются Икэда… которые подчиняются Миёши… которые Ода противостоят? Повелитель Мурашигэ внимательно посмотрел в глаза, прежде чем произнести: — Времена нынче слишком непредсказуемы. Мало ли что случится завтра. Кто, в конце концов, мог угадать, что повелитель Томомаса внезапно сменит повелителя Кацумасу на должности главы… И Сэнчиё едва ли не отшвырнул чашку от себя — после чего выпалил: — Да вы же и могли — поскольку сами заменили одного на другого! Пусть даже мне… сказали иначе… — однако затем, резко опомнившись, принялся смотреть в стену напротив. На этот раз взгляд повелителя Мурашигэ показался тяжелейшим грузом. И ещё невыносимее стало от пронизанных холодом слов: — Так вот, значит, почему ты не высыпаешься. Я-то думал, тебя боль прошлого преследует. А это ты преследуешь — меня. — Дыхание перехватило; захотелось, вскочив немедля, умчаться прочь. — Давай выкладывай, что именно знаешь. И чем больше поведаешь, тем вероятнее я откажусь от подозрений, что тебя мне подбросили как лазутчика. Сэнчиё вконец ужаснулся и посмотрел на повелителя Мурашигэ вновь. Но он, казалось, вообще сейчас не шутил и даже не преувеличивал. Горло сдавило. Однако Сэнчиё вынудил себя заговорить: — Да, я знаю, что именно вы изгнали повелителя Кацумасу, чтобы заменить его повелителем Томомасой… А ещё — что вдохновили Икэда переметнуться от Миёши к Ода… и именно поэтому окончательно раздумали признавать меня самураем… — голос начал подводить, дыхание — тоже. И тем не менее Сэнчиё добавил: — Вот только знаю я об этом лишь потому… что вы ничего не рассказываете… И упрямо держите в усадьбе… Мне ведь из-за вас кошмары снятся… Я переживаю… А лазутчик из меня… Да какой из меня лазутчик… — А на вырост, — перебил повелитель Мурашигэ — настолько безжалостно, что внутри всё похолодело. — Чтобы я привязался и мной можно было вертеть как вздумается. Так обычно женщин подсылают. Но ты, хоть и молодой человек, загляденье одно — как не позариться. Губы задрожали; облик перед глазами принялся расплываться — и огромных усилий стоило выдавить из себя: — Да я… я ведь искренне… за вас переживаю… И не столько следил… сколько расспрашивал… Я… вы… я ведь искренне вами дорожу! А вы притом совсем себя не бережёте — вечно лезете на рожон! Даже сегодня — опять наведывались к Акэчи… — слёзы всё же сорвались с ресниц. Сэнчиё поспешил отвернуться, чтобы как можно незаметнее утереть лицо, а потому дальше забормотал глухо: — Я устал… быть никчёмным… Вы растили меня… вместо отца… Мне хотелось… отплатить хоть как-то… Да разве я посмел бы… предать… Пытаясь унять слёзы, Сэнчиё наполовину забылся. И в итоге не заметил даже, как к нему подобрались со спины. Он лишь застыл, замолкнув, когда оказался в тёплых надёжных объятиях. Вновь воцарилось молчание — поскольку на этот раз промежуток тишины был обоим необходим жизненно. На его протяжении Сэнчиё успокоился; расслабился; почти даже позволил себе проникнуться желанным и так редко — чем дальше шли годы, тем реже — доступным теплом. А затем возле уха раздалось чуть хриплое: — Это ты прости, Сэнчиё. Меня так уязвило то, как ты темнил в ходе схватки… и на этот раз я решил выяснить правду любой ценой. Спасибо, что сознался, как именно меня разоблачил. Но вылазки свои, пожалуйста, прекрати, — повелитель Мурашигэ до обидного резко отстранился. После чего неспешно вернулся на своё место и добавил: — Иначе приставлю к тебе личного надзирателя. — Ну я же даже не юная госпожа какая-нибудь… — вспыхнув, отвёл глаза Сэнчиё. — Ешь, — напомнил повелитель Мурашигэ. А когда к нему прислушались, хмыкнул: — И это ещё как поглядеть — учитывая, на что ты перешёл после военных сочинений. — Сэнчиё, покраснев сильнее прежнего, сосредоточился на рисе. Повелитель Мурашигэ подождал немного, однако в конце концов пожал плечами: — Впрочем, мне ли наседать. Ты только одно скажи: кого, как думаешь, блистательный Гэнджи всё же любил по-настоящему? Сэнчиё, тут же забыв о былой осторожности, ненадолго задумался. И, наконец, предположил: — Госпожу Мурасаки? — С чего бы это? Игривые искры, что загорелись во взгляде повелителя Мурашигэ, почему-то внушили дополнительную уверенность. В итоге Сэнчиё заговорил твёрже прежнего: — С того, что большую часть жизни он прожил с госпожой Мурасаки. А ещё так страдал, когда её не стало. И изначально воспитывал её как женщину своей мечты… — Силясь воссоздать… чей образ? — вклинился повелитель Мурашигэ красноречиво. И у Сэнчиё упало сердце, когда он догадался: — Госпожи Фуджицубо… — Вот именно, — повелитель Мурашигэ назидательно склонил голову. — Этот дурачок всю жизнь девчонке поломал — только бы из неё вышла замена заведомо недоступной сути. Так что не госпожу Мурасаки он любил. Той госпожи Мурасаки, что правда была бы собой, Гэнджи Хикару и не знал даже… Ты точно не скажешь, в кого именно влюбился? — всё же попытался он застать врасплох. Однако Сэнчиё, не моргнув, выдал: — Да ни в кого же. И подумал при этом: «По меньшей мере… ни в кого нового». А после добавил: — В книгохранилище как раз заходил кто-то из прямых подданных Икэда. Нужно было скрываться — а возвращаться с пустыми руками как-то обидно: зря, что ли, пробирался? Вот я и схватился за что попало. Повелитель Мурашигэ вздохнул — как если бы искренне расстроился. И, видно, желая хоть как-то за это отыграться, в напускной строгости напомнил: — Только не забудь потом возвратить. А то вдруг повелитель Томомаса тоже внезапно решит выяснить, что есть истинная любовь… Сэнчиё решил никак на это не отзываться. Зато, не удержавшись, спросил: — А вы, позвольте узнать, откуда сами так хорошо разбираетесь в… «девичьих повестях»? И повелитель Мурашигэ отвёл взгляд настолько резко, что от этого стало тревожно.

***

Она была прекрасна, как великолепное солнечное божество. Как тонкий снег под её ногами — хрупкий, чистый, от легчайших прикосновений тающий. Как внешняя безмятежность земель, куда та выбралась тайком на свидание; земель ополченцев — прямых врагов Ода… и, выходит, Араки тоже. Она двигалась, притягательная и робкая, плавно; смотрела, из-под пушистых чёрных ресниц, ласково; говорила, изгибая в мягкой улыбке пухлые губы, сладко: — Знаете ведь; говорила же: покуда на мне не женитесь… — и недоговаривала, ловко избегая ненавязчивых попыток приобнять. — Я с ума по тебе схожу, слышишь? Такая безупречная, такая недосягаемая… Я и думать не смею, что способен тебя заслужить, — уверял повелитель Мурашигэ пылко и искренне. И поймал наконец — пусть и не совсем в объятия; вынудил, крохотную, ниже на голову, прижаться спиной к широкому стволу дерева суги и притвориться, что ей бесконечно важно разгладить без того гладкую чёрную прядь, выпавшую на плечо под косодэ цвета момо. — Но клянусь — лишь доверься! — взять в жёны. Только упрочусь окончательно при Оде… — Ода… это который Нобунага? — красавица подняла сверкающие чёрные глаза. — И который ненавидит верующих ополченцев? То есть… враг моего отца? Она вздрогнула, осознав, что своим прямым взглядом привлекла — побудила склониться. Повелитель Мурашигэ предвосхитил её попытку опустить голову — не коснувшись, но подняв ладонь почти к подбородку; не оставив путей к отступлению. — Я люблю тебя, Даши, — произнёс тот в искреннем трепете. — И сумею защитить что тебя, что твоего отца… Сэнчиё отвлёк, перепугав, обоих — наступил на ближайшую же ветку, когда отшатывался прочь. А домой мчался обратившись в кицунэ — скор, как ветер; по пути клялся, что погибнет — но не сознается, как проследил за повелителем Мурашигэ этой ночью. После чего, выросши при воротах в нингэна и возвратившись бесшумно к себе, только и успел, что сорвать с лица тэнугуй — прежде чем обессиленно рухнуть на пол, сотрясаясь от слёз. Сэнчиё не понимал, что с ним происходит. Но его сердце разрывалось на части от невыносимой боли. Эта боль растекалась по плечам и спине; от неё беспощадно ныли кости; из-за неё хотелось схватиться за отцовский танто — и броситься на него грудью. «Я сам виноват… — Сэнчиё сжал руки в кулаки, скребнув по полу ногтями. — На что я вообще мог надеяться…» Раз больно — значит, надежда была. Непрошеная; бестолковая. Сэнчиё до последнего едва понимал, что именно испытывает к повелителю Мурашигэ. И в попытках разобраться настолько запутался, что принялся искать в книгохранилище Икэда хоть что-то, способное просветить по делам сердечным. А найдя — читать, со всем усердием и вниманием. Вот только увидеть себя вышло вообще не в основном действующем лице и даже не в его истинной возлюбленной. А в госпоже Мурасаки. Сэнчиё многое бы отдал, чтобы вырасти ровно таким, каким его повелитель Мурашигэ сумел бы, пусть даже чуточку, пусть даже как замену безупречному и недоступному… полюбить. Оттого чувства к нему, к заменившему отца; к ласковому наставнику; к возможному господину — дал бы только воинское имя; к начавшему уже годы назад вызывать трепет мужчине… эти чувства были слишком сложными, чтобы не ввергать в отчаяние. И уж чего Сэнчиё не хватало — так это вливать в и без того мутное варево из переживаний жгучую ревность. К той, ради кого повелитель Мурашигэ, выходит, и читал недавно «девичью повесть» сам. И кого по определению — совсем как госпоже Мурасаки госпожу Фуджицубо — Сэнчиё превзойти не удастся.