Безмолвие

Тошииэ догадывался, что госпожа Аканэ едва его слышит. Да и видел тоже — безо всякого чутья ину. Завораживающе красивая, изящная от природы темноглазая женщина с мягкими золотисто-медными волосами и в плотном косодэ цвета травы была иссушена тревогой; увядала от скорби. И еле могла, пугающе бледная, усидеть слева от посетителя как положено, подобрав ноги под себя; и едва не заваливалась набок на каждом новом вдохе, вынуждая хозяйку усадьбы, Онэ, и врачевательницу дома, Тацу, держать ту обеспокоенно с двух сторон за зелёные рукава. К слову, сам владелец усадьбы — Токичиро — предпочёл разместиться в одном из мрачнейших углов приёмной. Склонил голову, так что волосы оттенка освещённой солнцем земли наполовину скрыли лицо, а обычно живые древесные глаза казались теперь потухшими; упёрся кулаками в собственные колени под светлыми хакама; заметно напряг крепкие плечи, укрытые косодэ цвета укона. В общем, всем своим видом лишь подпитывал, вопреки многолетней дружбе, предчувствие враждебности. Как бы то ни было, средоточием её выступал тот, кто сидел чуть ли не напротив. Советник Токичиро — Хамбэй. Тошииэ отчётливо ощущал негодование… нет, даже ненависть, что пылала у того в сердце; отчётливо видел — как она отражается в узких тёмных глазах, что сверкают сквозь прямые пряди, чуть серебримые пронзающим перегородки морозным утренним светом. Хамбэй, при всей его рассудительности, никак не мог успокоить руки. Сначала вроде уложит на колени предплечья — пугающе хрупкие, робко выглядывающие из-под ткани косодэ бледно-лунного цвета… а после нет-нет да и вцепится тонкими пальцами в землисто-зелёные хакама до изобличающего яростно. Тошииэ простил бы такое Хамбэю в целом, но сегодня — особенно. Ведь он этой ночью не просто лишился воспитанника. А проиграл тому, кого терпеть не может всем своим естеством… в том числе лисьим. Тошииэ почти слышал, как тот безмолвно даёт себе клятву. «Умру — но ни за что не спущу преступления с рук… и никогда не позволю подобному ужасу повториться». Тошииэ почти знал, что против него, как против посредника меж очевидным злом и добром, обернут сейчас любые, даже самые безопасные слова. И тем не менее решился начать с искреннего: — Соболезную потере… — Да не растрачивайтесь вы на условности; их хватило, ещё когда мы вверяли вам моего подопечного, — тут же отведя затуманившийся досадой взгляд в сторону, возразил Хамбэй. Он обычно говорил чуть сипло, а сегодня и вовсе почти шептал — словно воистину признав себя перерождением древней сути «спящего дракона» Чжугэ Ляна, с которым того неизменно сравнивали. Вот только голос, насколько бы ни был тихим, не убавлял оттого в убедительности. — И безмозглому ясно, что прибыли вы сюда не выражать сочувствие. А как приближённый Оды Нобунаги — за следующей его жертвой. — Хамбэй, — всё же позвал, пусть и глухо, Токичиро — из своего угла. А Онэ жалобно добавила: — Хамбэй, ну я же просила. Сначала ты Инучиё слушаешь, а после — судишь… — Считаете, тут есть о чём судить, моя госпожа? — оглянулся в её сторону Хамбэй. — И есть смысл кого-то слушать? Неужто вам не хватило обещаний, которые кое-кто давал месяцы назад? Что «Яджиро не пострадает»; что «его вернут, едва союз меж Ода и Такэда скрепится новым браком»? Очевидно же, что Такэда Шингэн медлит нарочно! А Ода Нобунага намерен прибрать к рукам сыновей Ишида — по одному! И господин Маэда этому искренне пособничает! Тошииэ усилием воли подавил желание огрызнуться. И справился не в последнюю очередь благодаря тому, насколько затравленным, если не убитым, стал взгляд у Хамбэя к последним его словам. Жалость всё же пересилила негодование. Но не в душе Онэ — которая едва заметно нахмурилась: — Повелитель Нобунага не опустился бы до подобного, Хамбэй. Он искренне ждал возможности вернуть Яджиро, поскольку не видит причин не верить в союз с Такэда. А Инучиё до последнего был на нашей стороне… — Зато теперь как ни в чём не бывало пришёл за собственным воспитанником! — развернувшись уже всем телом, всплеснул Хамбэй руками в сторону Ясабуро, что до последнего, каменным изваянием, сидел у Тошииэ прямиком перед глазами. Мальчишка, одетый в косодэ цвета плачущего облака и тёмно-синие хакама, держался слишком ровно и собранно для того, в чьих глазах — янтарных, словно под волосы; по недосыпу и от горя покрасневших — стояли слёзы. Ясабуро ощущался чрезмерно чуждой, чрезмерно свежей частью неприхотливого круга, в который все расселись в приёмной усадьбы Хашиба. И после слов Хамбэя вздрогнул до того явно и притом невольно, что у Тошииэ болезненно сжалось сердце. Онэ тем временем вздохнула и резче прежнего возразила: — Хамбэй, признай: в тебе сейчас говорит вообще не разум, а горе. — Дело не в горе, а в несправедливости, моя госпожа. Нобунага даже не удосужился оповестить нас о том, что Яджиро окончательно слёг; даже не позволил с ним проститься — пусть хоть матери с братьями. А господин Маэда знал — и скрывал до последнего. Допустим, Яджиро не стало из-за «болезни» — а что прикажете делать, когда по надуманному поводу казнят Ясабуро? — упомянутый немедленно похолодел, но Хамбэй невозмутимо продолжил: — Кто помешает тэнгу Ода по мимолётной прихоти решить, что господин Масацугу у Такэда не задержался, а остался изменником? И добраться наконец до Сакичи — ради которого всё изначально и затевалось? В этот раз, чтобы не высказаться, пришлось сомкнуть веки и медленно выдохнуть. А на Хамбэя, перебив, тем временем зашипела Онэ: — Давай-ка не будем забывать, кто именно навещал Яджиро — и вовремя почуял, что его состояние необратимо ухудшилось; по чьей милости при нём в последние минуты оказалась хотя бы Тацу, — после чего кивнула в сторону врачевательницы и назидательно добавила: — Которая, между прочим, отчётливо нам разъяснила, что Яджиро угас слишком стремительно, а повелитель Нобунага тут совершенно ни при чём. Он не знает о Сакичи, ясно? Иначе об этом уже давно донесла бы разведка. Хамбэй тут же поджал губы — как если бы очень хотел возразить. Однако в итоге лишь отвернулся обратно: — Как скажете, госпожа Онэ. Тошииэ, не удержавшись, скользнул благодарным взглядом по светлому, до боли несчастному лицу Онэ, обрамлённому короткими, тёмными и чуть встрепанными волосами. В учикакэ цвета робай, наброшенном поверх палевого косодэ, она казалась грустным солнцем — смотреть на которое было совершенно невыносимо прежде всего потому, что солнцу не положено унывать. Наверное, поэтому взгляд вышел совсем коротким. А не потому, что в очередной раз вспомнилось, насколько обидно у них ничего не получилось, да?.. Уже мгновение спустя Тошииэ отвлёк Хамбэй — вновь на того уставившись, требовательно и наполовину исподлобья. Поскольку согласился с госпожой лишь на словах — и всё равно теперь ожидал безупречных, неоспоримых свидетельств в пользу того, что пришедшему по-прежнему стоит доверять. Угроза во взгляде напротив ощущалась нешуточная. Малейший промах — и любые дальнейшие попытки говорить хоть с тем же Токичиро, хоть с той же Онэ обещали пресекать на корню или, что хуже, оборачивать против. Хамбэй никак не мог помешать Тошииэ забрать сегодня Ясабуро — что стал наследником часы назад, из-за безвременной кончины старшего брата. Но вполне мог испортить что настроение на ближайшие месяцы, что отношения с Хашиба и Ишида — на ближайшие годы. Такое призвано удручать, однако Тошииэ, как ни удивительно, даже приободрился. И, едва заметно склонив голову к правому плечу, позволил себе нахмуриться: — Вообще-то, от «как ни в чём не бывало» я далёк что эта усадьба — от владений Ходжо. Хамбэй всё же поддался изумлению; чуть выпрямился; в свою очередь, немного склонил голову влево. Но едва ли легче прежнего проронил: — Да ну? Тошииэ подавил желание закатить глаза — и вместо этого жалобно изогнул брови: — Да я ведь сам сейчас разрываюсь. Господин Масацугу спас мою драгоценную Мацу от смерти. Токичиро — свидетель, — кивок в сторону угла. — Согласие наставлять Ясабуро — это выражение моей благодарности Ишида. Которое, и без того скромное, я вижу скорее новым одолжением мне. — Тошииэ прервался, ожидая отклика. Но Хамбэй безмолвствовал, всем своим видом говоря: не впечатлили. Онэ устало выдохнула; Ясабуро посмотрел встревоженно. И Тошииэ сам не заметил, как принялся ворчать: — Да я ведь в Ясабуро души не чаю. Уж мне ли — и вести его на погибель? Вы хоть представляете, каких усилий стоило выпросить разрешение заглядывать к Яджиро? А теперь я и вовсе почти с Нобунагой разругался — лишь бы он позволил забрать Ясабуро в усадьбу Маэ… — он вздрогнул и осёкся, осознав, что позволил себе недопустимое — и именно то, чего Хамбэй, судя по мрачному ликованию в его проницательном взгляде, до последнего добивался. В порыве чувств забыться. «Такое ещё никогда не заканчивалось для меня ничем хорошим…» — по спине пробежал морозец — колкий, похожий на предчувствие прикосновения тлетворного воронова колдовства. И тем не менее Тошииэ продолжал упрямо смотреть Хамбэю в лицо, на этот раз решительно зарёкшись говорить ещё хоть что-то, не дождавшись отклика. Тот сначала сидел не шевелясь — всего мгновение, но какое же мучительно долгое… а затем даже руками развёл: — Так с разрешения же и следовало тогда начинать! Тошииэ сначала моргнул воздуху перед собой. А затем развёл руками следом: — Так я и начал — с соболезнований. Но кое-кто им не поверил; начался спор… — Ну да, ну да, давайте теперь всюду вините меня, — скривился Хамбэй. — Я, между прочим, по воспитаннику горюю. Пристало ли вам — да ждать от меня здравых суждений? Тошииэ вновь ненадолго прикрыл глаза, когда понял, что сегодня, здесь и сейчас, не победит, даже если очень постарается. И в итоге смиренно признал: — Ладно, Хамбэй, ты прав: я был непоследователен и груб. Извини. К счастью, сработало это ожидаемо — а именно безотказно. Хамбэй, едва на него посмотрели вновь, весь напрягся; забегал взглядом по стенам. И, наконец, в очевидной неловкости проронил: — Впрочем, я сам был чрезмерно предвзят… наверное. — А потом, заправив за ухо тёмные волосы, добавил ощутимо твёрже: — Но теперь убедился, что Нобунагу вы хоть и любите — а значительно меньше, чем Ясабуро. Позвольте поблагодарить вас за старания, призванные обезопасить отпрысков Ишида. — Он вежливо склонил голову: — Господин Тошииэ. И в груди что-то предательски замерло от того, насколько мягко прозвучало собственное же имя… Но Тошииэ, решив не искать в этом скрытых значений, просто позволил себе наконец испытать облегчение. По меньшей мере, настолько полноценное, насколько оно было возможно с учётом обстоятельств. Взгляд снова устремился на Ясабуро — который, судя по его глазам, и осознавал всецело, и не осознавал совершенно лёгшей на него этой ночью ответственности. Как бы то ни было, Тошииэ ласково спросил: — Ну что, Ясабуро? Готов мне довериться? И Ясабуро, коротко помедлив, склонился следом за Хамбэем: — Готов, наставник. — А оглянувшись на госпожу Аканэ, добавил: — Готов занять место брата и впредь выступать новым залогом преданности нашей семьи дому Ода. Слишком слаженное высказывание — для пока ещё ребёнка. Ясабуро наверняка собрал клятву не сам. Тошииэ, конечно, наполовину ждал — наполовину хотел услышать от своего воспитанника именно такие взрослые слова. Вот только они, пусть и наполовину, выжигали прямо сейчас сердце. Тошииэ не понаслышке знал, что значит принять на себя ответственность внезапно. Сам стал главой дома относительно недавно, против воли и в обход всех правил — при трёх старших братьях, трое из которых были живы по сей день. Наследник — это, конечно, ещё не глава. Но когда довеском к долгу угнетает ещё горе утраты и разлука с близкими… — А мне точно обязательно… отдавать этому чудовищу второго, а? — кажется, вслед за словами сына наполовину очнувшись, тихонько проскулила госпожа Аканэ. — Ода Нобунага сам отправил моего супруга к Такэда лазутчиком… а в итоге за это же теперь и наказывает… — Это не наказание, Мизуки; это всего лишь условность, через которую проходят отпрыски множества самурайских домов, — ласково подала голос Тацу. — И необходима она исключительно до тех пор, покуда Ода Нобунага не женит наследника на дочери Такэда. Скоро всё наладится, уверяю; Ясабуро будет в усадьбе Маэда, где его точно никто не тронет. А вы совсем уже скоро увидите господина Масацугу — который явится по зову четвёртого дня… — Вот только она нежно гладила госпожу Аканэ по плечу лишь одной рукой — а другой изобличающе вцепилась в подол своего косодэ цвета асагао. И, едва замолкнув, поджала маленькие, мягко очерченные губы; нахмурила редкие брови под прямыми чёрными прядями, что, выбиваясь из низкого хвоста, падали на светлый лоб. Но Тошииэ осознал, что ещё на Хамбэе немного устал искать тайные смыслы в чужой непоследовательности. К тому же она запросто объяснялась горем — и кому это было понимать, как не главе охраны Нобунаги, который до сих пор слишком тяжело переживал убийство госпожи Но. — Думаю, я вас провожу: так малышу Ясабуро будет спокойнее, — стремительно, пусть и предельно изящно поднялась Онэ, когда Тошииэ, откланявшись, встал сам и уже приготовился взглядом позвать Ясабуро за собой. Глаза метнулись в сторону Токичиро, и по его вытянувшемуся лицу стало очевидно, что ничего такого он с супругой заранее не обсуждал. — Если пойдёшь ты, родной, к вам обоим придерутся, — чуть повысив голос, пояснила она через плечо. Но смотрела тем временем, лучисто и красноречиво, прямиком в глаза. И Тошииэ, сколько бы Токичиро не корчил многозначительно рожицы позади Онэ, попросту не посмел ей отказать. — Ты уж прости Хамбэя, — тихо попросила она, когда оба сопровождали Ясабуро по проходам ко внешнему двору. — Он до сих пор даже слезинки не проронил, вот и нападает на всех подряд. Нарочно держится; боится ослабить бдительность; не представляю, что с ним будет на четвёртый день… — Когда всех, кто дорожил Яджиро, сорвёт на место, где он умер? — Угу. — Короткое задумчивое молчание. — Но меня больше пугает то, что за Хамбэем зачем-то упрямо повторяет Сакичи… — Кстати, — замедлившись, посмотрел через плечо Ясабуро. И Онэ, догадавшись, немедленно отозвалась мягким: — Он во дворе, милый. Ушёл туда, едва на тебя обиделся. Пересечёмся — попрощаетесь, — и окончательно погрустнела, едва Ясабуро послушно кивнул и отвернулся обратно. — Как же быстро вы растёте, а… — Мне же верно помнится — Хамбэй наставляет Сакичи по военному искусству? — не выдержав, поспешил отвлечь её Тошииэ. — Я к тому, откуда он нахватался — как не плакать. Онэ едва заметно кивнула: — Хамбэй следит и за пламенем Сакичи. А ещё, если оно всё же вырвется, клянётся перевести внимание Нобунаги на себя. Тошииэ спустился по крыльцу и обулся, прежде чем хмуро уточнить: — Учитывая, как Хамбэй мне не доверяет, зря ты это просто так рассказываешь. — Он подал Онэ руку, чтобы та с первого раза, очевидно усталая, попала ступнями в гэта, а затем чуть не вспыхнул под её обиженным взглядом. И поспешил добавить: — Причём я-то понятно зачем так стараюсь ради господина Масацугу. А чем ему обязан Хамбэй? — Винишь в откровенности — а сам же и расспрашиваешь, — мрачно фыркнула Онэ, прежде чем медленно вынуть из пальцев тёплую ладонь. — Последовательность во плоти, Инучиё. А уже вскоре оба отвлеклись: из-за ближайшего дерева каэдэ на них едва ли не выскочили. Одетый в той же расцветке, что и Ясабуро, Сакичи при беглом взгляде казался сильно на того похожим. Но лишь при беглом, ведь стоило присмотреться — и назвать с ходу братьев братьями позволял разве только один на двоих, отцовский, янтарно-пламенный взгляд. То, что Сакичи пока ниже и хрупче, обещало, конечно, стереться с возрастом. Но черт у Ясабуро всё равно больше наблюдалось маминых — даже волосы были её и разрез у глаз такой же плавный. У Сакичи же пряди хоть и оставались, когда бы Тошииэ не гладил того по макушке, мягкими, но в сравнении с братскими казались самую малость жёстче. А под солнцем, в том числе сегодняшним, морозным, отливали тёплой медью — обещая при малейшем намёке на злость ярко полыхнуть огнём. Смотрел Сакичи при этом неизменно как истинный кицунэ — щуро и остро, словно беспрестанно прицениваясь. К слову, именно по этому взгляду, слишком надменному для чистого ооками, Тошииэ и догадался в своё время, что у господина Масацугу две звериных сути. И что вторая, которую он яростно прячет, — лисья… — Учти, милый: мы тебя с собой никак не возьмём, — укоризненно предупредила Онэ, едва Сакичи решительно приблизился вплотную к замершему Ясабуро. — Знаю, — почти огрызнулся тот — и окончательно вперился взглядом в старшего брата: — Но ты тогда непременно поклянись, что вернёшься живым! Тошииэ даже увидел в Ясабуро себя, когда тот широко распахнул глаза и растерянно моргнул. Но затем он, едва слышно хмыкнув себе под нос, пробормотал: — Ишь ты — расприказывался… Но да, я тоже безумно тебя люблю — и тоже буду сильно скучать… — Ч… чего?! Я вообще не то имел в виду! — Сакичи аж отпрянул; и поёжился; и обнял себя за плечи, вцепившись сам себе в светло-серые рукава… и всё же принялся самую чуточку дрожать, словно от мороза, когда сбивчиво продолжил: — Речь о том, чтобы ты не посмел… пропасть… как брат Яджиро… — а потом всё же прищурился; всё же всхлипнул… — Впрочем, можешь хоть сто лет не возвращаться! — и, не выдержав, стремительно рванул ко входу в усадьбу прямиком через Ясабуро. Тот едва успел, догадавшись, сойти с вовремя с дороги. — Сандаю? — позвала тем временем Онэ — как показалось сначала, то самое дерево, у которого до последнего прятался Сакичи. И Тошииэ даже слегка испугался своей невнимательности, когда от ствола отделился довольно крепкий и притом относительно высокий — лишь малость ниже самого Тошииэ — встрёпанный мужчина с вечной, как казалось, полуулыбкой на резко очерченных губах. Одет мужчина был, конечно, в чёрное, однако поверх уваги носил тэнугуй цвета воды, который никак нельзя было не увидеть пусть даже краем глаза. «Сначала я не заметил Сакичи, теперь… этого. Кажется, сегодня следует особенно хорошо выспаться», — решил Тошииэ, покуда наблюдал за тем, как Сандаю в непринуждённой лености подходит к Онэ. — Ты только из обители? — уточнила она, очевидно имея в виду главную здесь усадьбу, принадлежащую Нобунаге. Сандаю мягко кивнул. — Письмо к Ишиде Масацугу отправили сразу после того, как обитель покинула ваша драгоценная врачевательница, — его тёмный взгляд неясным образом вспыхнул. — К вечеру оно точно достигнет земель Такэда. Ода Нобунага сделал всё возможное, чтобы к нему не было вопросов. И это лишний раз доказывает… — …Что смерть Яджиро — не более чем печальное совпадение, — закончила Онэ скорбно, но всё же со смесью облегчения. И, будто устыдившись намёка на слишком неуместное переживание, пояснила кому-то невидимому перед собой: — Уж чего нам не нужно — так это чтобы на повелителя Нобунагу окончательно обозлились Ишида. Лично мне хватает и того, что война разделила меня с сестрицей. — Она, к слову, в добром здравии, — тут же отозвался Сандаю в прохладной услужливости. И Онэ всё же дала волю любопытству, подняв на того сияющий надеждой взгляд: — А малыш Кэймацу… — Готовится принять воинское имя, — Сандаю чуть прищурился, как если бы силился выразить некоторое умиление. — И, вопреки обстановке, подаёт по-настоящему большие надежды. Он ни капли не поменялся в лице, когда у Онэ сами собой опали руки: — Выходит, едва повелитель Нобунага вновь схлестнётся с Азаи… — Он подаёт большие надежды прежде всего как советник, — перебил её Сандаю в мягкой невозмутимости. — И, убеждён, грядущее противостояние переживёт. Онэ это едва ли успокоило. — И откуда он столько знает — в особенности о враге? — в необъяснимом для себя же недовольстве проворчал Тошииэ, когда они, отпустив Сандаю к Токичиро, вышли вместе с Ясабуро за ворота. — Или предания правдивы и шиноби поистине всеведущи? — Он же сузумэбачи, да ещё и из Стрелы, — бесцветно начала Онэ. И, неясно вздохнув, добавила: — Вечно мой супруг привлекает воплощения одарённости… — А Тошииэ подумал, что отчего-то не хочет больше продолжать именно этот разговор. Так они и добрались до усадьбы Маэда — беседуя о чём угодно кроме. Онэ поделилась тем, как домочадцы отозвались, когда Тацу только-только сообщила о смерти Яджиро; как Хамбэй ожидаемо заподозрил, что повинно тёмное колдовство Нобунаги; как Сакичи едва не подрался с Ясабуро — лишь бы тот отказался занимать место брата. Однако возле крыльца, едва Тошииэ доверил воспитанника уже приготовившим покои и завтрак слугам, вдруг одёрнула себя: — Да что же я всё о грустном да о грустном. Как себя чувствует новоиспечённая, пусть и в четвёртый раз, мама? Тошииэ пожал плечами, как если бы вспомнил не столько о супруге, сколько о том, как ему не хватает сейчас её тепла: — Разве Мацу не пишет тебе сама? — А ты разве ещё не наведывался к ней лично? — тут же отбила вопрос Онэ. Тошииэ немедленно смутился: — Да когда ж мне было вырваться… — Ну да, ну да… Кстати, это у вас который? — Которая, — расслышав в слишком резком, чтобы не вызвать подозрения, вопросе намёки на зависть, поправил Тошииэ чуть ворчливо. — Дочка же. — Я помню. Придумал уже, за кого отдашь? — Так пусть доживёт сначала — до «отдашь», — совсем не выдержав напряжения, взволнованно усмехнулся Тошииэ. И чуть прищурился в показательном негодовании: — Впрочем… что за внезапный допрос, Нэнэ? Тошииэ резко устыдился своей неуместной игривости, едва в тёплом, чуть затуманенном взгляде напротив засиял намёк на боль. — Какие же вы, мужчины, чёрствые, — мягкие губы Онэ, на которых и без того в последнее время всё реже и реже появлялась улыбка, дрогнули. — Ни о чём-то с вами не поговоришь; ничего-то не выспросишь… — Погоди, — резко нахмурился Тошииэ. — Токичиро опять себе кого-то нашёл? — А когда Онэ, чуть побледнев, поспешила опустить глаза, с недовольным вздохом упёрся ладонями в бока. — Слушай, в этот раз я правда ничего не знаю. — Врёшь, — проронила Онэ едва слышно. — Его ты любишь больше, чем меня, и оттого вр… — Я не лгу, — склонившись, честно попытался поймать её взгляд Тошииэ. — Прости, что мне в последнее время немного не до этого; да и сам Токичиро, видно, понял, что при мне вернее впредь не упоминать об очередных похождениях… — Вот только Онэ всё отворачивалась — до тех пор, покуда не вынудила себя приобнять. — Ну что же ты? — спросил Тошииэ совсем уже ласково, окончательно разжалобившись. — Ну всем ведь ясно, что ты лучшая из супруг; ласковейшая из матушек — пусть и для чужих детей. Даже Сакичи с Ясабуро в тебе души не чают — хотя у них есть госпожа Аканэ… Он замолк, едва Онэ всё же подняла лицо и посмотрела в ответ. Ей к тому времени успели уже утешающе опустить ладони на плечи и даже едва ощутимо вцепиться в учикакэ. Бесконечное мгновение длился неясный в своей однозначности, безрассудный в своей обречённости взгляд. А затем она, дёрнувшись вперёд, вцепилась в косодэ; уткнулась лицом в грудь; прошептала, вся дрожа: — Только посмей кому-то сказать, Инучиё; только посмей кому-то сознаться… И, едва услышав спокойное, покорное: — Не посмею, — захлебнулась беззвучными рыданиями. Не обнять её после этого не вышло — слишком хотелось как-то утихомирить, как-то спрятать тонкие плечи, безудержно дрожащие под тяжёлой накидкой замужней женщины. Онэ нарочно плакала так, чтобы потом снова долго и стойко не плакать: сжимая руки в кулаки; кусая губы и жмурясь; задыхаясь и судорожно всхлипывая. Какое-то время спустя она достала из рукава косодэ тэнугуй и уткнулась лицом в него, однако из объятий упрямо не выходила. Её близкое присутствие ощущалось надёжным и согревающим… И, ох, сколько бы отдал в своё время Тошииэ, чтобы это присутствие заслужить постоянным и безраздельным… Однако Онэ имела полное право выбрать меж долгом и сердцем… сердце. Совсем как теперь имела полное право оплакивать то, какую это сердце запросило цену… — …Какая же Мацу счастливая, — признала Онэ, когда утирала с покрасневших мило щёк остатки слёз. — Нынче поди отыщи супруга, что не ищет утешения в объятиях других женщин. — Тошииэ, не нашедшись с ответом, лишь уставился в землю под ногами… и вздрогнул, едва на макушку легла мягкая тёплая ладонь. — Оставайся таким же хорошим мальчиком и впредь… ладно, Инучиё? Взгляд после этих слов у Онэ обнаружился такой, что в голове прямо-таки прозвенело: «Обидишь подругу — порву на лоскутки». А когда та, выйдя за ворота, окончательно скрылась из виду… Тошииэ догадался, что ни в коем случае не плакать Сакичи, вероятно, научился не столько у Хамбэя… И, погружённый в размышления, уже в третий раз за сегодня непозволительно ослабил бдительность, а потому буквально подпрыгнул, едва поднявшись по крыльцу — и услышав со стороны низкое: — А вот как расскажу повелителю Нобунаге, что ты ему изменяешь… будешь знать, как с чужими жёнами по дворам обжиматься, дядя… — Кэйджи! — тут же отыскав глазами привалившегося спиной к подпорке навеса племянника, в свою очередь понизил голос Тошииэ. — Какого… — Ага! Ты, выходит, и правда считал, что вас не застукают? А значит… воистину изменник? — Кэйджи сорвался с места, однако приблизился неспешно. После чего чуть склонился, словно лишний раз желая напомнить, кто из них в действительности крупнее, и вкрадчиво прошептал: — А если я расскажу всё Токичиро? Или… Омацу? Тошииэ решительно развернулся к тому всем телом: — Попробуй только приоткрыть пасть в их направлении… — Ух как растявкался — личный пёс господина, — Кэйджи, не став дослушивать, стремительно прошагал мимо. Но, всё же замерев на полпути к повороту, прорычал через плечо: — Слабо повторить — да без покровительства тайного любовника? Тошииэ обернулся; прикрыв глаза, ненадолго запрокинул голову; продышался. А после устало протянул: — Ну сколько можно дуться, а? — и вновь посмотрел на Кэйджи, что уже внезапно стоял лицом. — Сказал ведь, тысячу раз: я не просил делать меня главой дома. — Словами, может, и не просил, — сложил руки на груди тот, — а вот телом… — Кэйджи, не глупи, — процедил Тошииэ сквозь зубы. — Кому будет проще от того, что мы с тобой сцепимся? — Господину будет проще — нас задавить, — ощутимо спокойнее отозвался Кэйджи. Он ненадолго отвернулся в сторону — но снова обжёг лицо сердитым взглядом, прежде чем произнести: — И это, поверь, единственное, благодаря чему я до сих пор держу себя в руках… дядюшка, — с презрением. — Так что ты впредь изволь — держать сам знаешь что сам знаешь где. А то мало ли — вдруг меня бес дёрнет кому надо… донести? После этого Кэйджи, к счастью, ушёл по своим делам… надо же ему было оказаться у крыльца в столь неподходящую минуту — нарочно, что ли, выжидал… однако испорченное настроение преследовало Тошииэ до самого завершения дня. Надумалось в безысходности его скрасить — написать Мацу ласковое письмо. Да и то не дали. Тошииэ едва успел разложить бумагу, как из-за дверей обеспокоенно позвали. И повод настолько не предвещал ничего хорошего, что Тошииэ предпочёл сам, затянув потуже хачимаки цвета крови и взяв свет, выйти посетителю навстречу. Небо было таким же морозно-безоблачным, только теперь сверху на землю глядели россыпью звёзды. И Тошииэ, едва оказавшись за воротами, обратился: — Кикучиё, — к темноволосому молодому человеку с островатыми чертами лица, чья одежда цвета сумирэ казалась сейчас чёрной, а вкрапления золота на ней, под светом, кровавыми. Тошииэ достаточно было коротко взглянуть тому в узкие, обрамлённые яркими ресницами глаза, чтобы убедиться во всём окончательно: — Нет, только не говори, что… — Простите, господин Маэда, — едва ли в силах скрыть жалость за предписанной воспитанием невозмутимостью, протянул даже не вложенную в конверт записку тот. Красноречивое «Ко мне» едва ли требовало дополнительных пояснений, но Кикучиё воспринял как повод распространить приказ Нобунаги то, насколько беспомощно Тошииэ, приняв бумагу, замер: — Минуты назад пришло послание от Ишиды Масацугу. Он написал повелителю, что не намерен прислушиваться к зову четвёртого дня; что не вернётся от Такэда к Ода — проститься с духом сына. Что не может — по причинам, которые «объяснению не подлежат». — Пальцы на записке сжались чуть крепче — кажется, в подавляемом стремлении вероломно её смять. — Заключить после такого можно лишь одно. Повелитель Нобунага уже готовится к тому, что Такэда Шингэн открыто разорвёт союз. И требует молодого господина Ясабуро к себе. Главе дома Ишида велено, письмом, явиться не позже заката пятого дня. Если тот ослушается… если так вышло, что он предал Ода… или Такэда держат его в плену… молодого господина Ясабуро казнят. — Перед глазами на этих словах, пусть и совершенно ожидаемых, померкло. А мгновения спустя, когда окружающая действительность самую малость прояснилась, Кикучиё почти одними губами — чуть припухлыми, но очерченными резко — добавил: — Вы приложили огромные усилия, чтобы обезопасить воспитанника, господин Маэда. И мне искренне жаль, что так получилось. Однако я намерен лично проследить, чтобы повеление нашего владыки было исполнено. От вас требуется лишь послушание — во имя вашего же блага. Тошииэ поморгал самую малость чаще прежнего тёмной пустоте вдали, куда свет отказывался доходить. И, предчувствуя собственные слёзы, постарался, однако, как можно ровнее произнести: — Что ты, Кикучиё; я и не думал сопротивляться. — Он прикрыл глаза и вдохнул как можно глубже, осознав вдруг, насколько на самом деле проиграл сегодня Хамбэю. А затем сдержанно, почти невозмутимо добавил: — Наоборот, я намерен сопроводить Ясабуро к нашему господину вместе с тобой.