Безмолвие

— Кикучиё сказал всё верно, — Тошииэ запретил чутью засыпать сейчас хоть на мгновение — и по самому дыханию Нобунаги принялся отслеживать, как тот воспринимает каждый озвученный слог. — Я виделся с господином Масацугу — уточнял, почему он не может прийти. И дозору попался наполовину нарочно. Иначе господин Масацугу мог вовсе не узнать, что я прибыл. Господин Масанобу именно о том и написал. А Кикучиё задержал письмо, чтобы всё у меня уточнить. И мы поспорили, стоит ли вообще тебя такой мелочью беспокоить. Но после вмешался Кэйджи, который был на взводе ещё у Токичиро, — Тошииэ похолодел, когда осознал, что повёл речь самую малость не туда, куда задумывал изначально. Однако решил повиноваться чутью до последнего — да так и выдал: — И письмо теперь имеет вид бесполезных клочьев… которые, вероятно, сгинули уже в ближайшем костре. А ещё… — Тошииэ смущённо оправил коротким движением волосы над повязкой, — бумагу на одной из перегородок невдалеке от покоев Кикучиё… придётся переклеивать. — Ну Кэйджи — ну дикарь, — цокнул языком Нобунага. И скрестил руки на груди, и отвёл глаза… вот только в глубине их всё же заполыхал откровенный намёк на искреннее восхищение. — Вот пусть сам теперь и переклеивает — до утреннего дежурства при моей спальне. Передашь? — Передам я, — неожиданно поднял в воздух сложенный веер господин Цунэоки. И, невесомо поднявшись да так же невесомо подплыв к двери, прямиком при ней опустился: — Уж коли тигр рычит на пса, ты разведи их по лесам, иначе алым зацветёт холодный снег… — Опять ты коверкаешь поговорки, — устало проворчал Нобунага. Но господин Цунэоки хмыкнул в ответ: — Так я ж со смыслом! Причём с двойным! — он, судя по сухому хлопку позади, вновь раскрыл веер. — И намекал я, во-первых, на то, что Инучиё лучше взяться за расследование чем скорее, тем лучше. А во-вторых… нет, я ни капли не обиделся, что он доверил последние часы наследника Ишида не мне, а бедняжке Тацу. — Я ведь рассудил, — заворчал через плечо Тошииэ, — что за Яджиро лучше присмотреть знахарке при доме, который сейчас, в отсутствие господина Масацугу, супруге и детям Ишида покровительствует… — И чутьё тебя не подвело, — не дав договорить, отвлёк на себя Нобунага. — Теперь единственная, кто могла засвидетельствовать при Ишиде, что я не приложил руку к гибели его наследника… мертва. Больше —любой теперь преспокойно решит, что я убрал эту Тацу сам, поскольку она знала слишком много. А ты притом так вовремя оказался подле Хашиба… — Ну да, ведь это я её и убил, после чего притворился спящим, — тут же обернувшись обратно, выпалил Тошииэ не моргая. — А до тех пор бегал к Такэда договариваться о тайном союзе — против тебя. Нападём поутру — готовься. Нобунага какое-то время молча и непроницаемо смотрел в глаза… но в конце концов фыркнул: — Ну да, конечно. Сто раз бы тебе на такое хватило мозгов да смелости, — после чего упёрся ладонями в колени и велел: — Рассказывай давай по порядку, как что было. Ровно с той минуты, когда принял приказ, не вернись Ишида ко мне вовремя, казнить его щенка. Тошииэ всё же вздохнул. Но после — ненадолго опустил взгляд, собираясь с мыслями. — Я передал Ясабуро Кикучиё. Направился к Мицки. Попросил её за Ясабуро приглядеть. А затем, поскольку приказ был выполнен, направился к Токичиро… — Обсуждать, как ещё схитрить против меня? — красноречиво вскинул бровь Нобунага. Тошииэ, вздохнув, поправил: — Обсуждать, как поскорее связаться с господином Масацугу, чтобы всё-таки убедить его прийти сюда. Или по меньшей мере выяснить, по какой такой причине он не в силах отлучиться. Мало ли, вдруг она окажется достаточно убедительной… — Не окажется, — отрезал Нобунага. Однако уже миг спустя — снисходительно взмахнул бледной выразительной ладонью: — Продолжай. — Затем я направился к Такэда… — повёл рассказ дальше Тошииэ. Вот только Нобунага, чуть склонив голову к плечу, почти сразу перебил: — С чего бы псом на побегушках быть именно тебе? — С того, что я несу личную ответственность за Ясабуро, а толпиться на рубежах у союзника ни к чему, — нахмурился Тошииэ. — При этом я достаточно важный, чтобы меня узнали. Достаточно сильный, чтобы не убили. Достаточно шумный, чтобы не сочли лазутчиком. И достаточно быстрый и выносливый, чтобы выдержать пробежку туда-сюда, не затянув её до смехотворного. Время-то не ждёт. — Воистину, — согласился Нобунага уже заметно легче, чем спрашивал. Кажется, его начинал забавлять этот рассказ. Тошииэ ещё раз упомянул, как наткнулся на дозор Такэда и увиделся с господином Масацугу — благоразумно умолчав, конечно, участие во всём произошедшем Сакичи… и собственную невообразимую спешку как следствие этого участия. — Кажется, мы добрались до самого важного, — прищурился Нобунага — и его взгляд до опасного восторженно вспыхнул. — Ты же, надеюсь, поведаешь мне, какими именно обстоятельствами посмел отбрехиваться от своего истинного долга этот ушлый травознай? — Тошииэ судорожно сглотнул. И Нобунага это заметил: — Что? Неужто он наконец решил сознаться, что сменил господина — забыв предупредить меня? В конце концов, Такэда некогда союзничали с Имагава, под которыми этот волк ходил изначально… Тошииэ всё же разволновался — и выпалил: — Господин Масацугу связан долгом целителя, — он слишком поздно вспомнил, что обещал сказать совсем иное. И попытался переиграть разговор, дальше спешно добавив: — Однако клялся явиться до заката пятого дня, как вы и велели… — Видно, Масацугу мне придётся допрашивать совсем как Кику — перед сном и лично, — аж едва заметно улыбнулся Нобунага. Он вновь касался подбородка пальцами — но на этот раз искренне по-деловому. И смотрел так, словно жадно впитывал каждое слово Тошииэ; каждый проблеск подавляемых чувств у него на лице. — Только не говорите мне, что слухи верны. — Нобунага коротко помолчал, нарочно выдерживая напряжение. — Только не говорите мне… что Шингэн воистину смертельно болен. Тошииэ опустил ресницы. Как всегда делал, когда не мог ни солгать… ни сказать правду. Нобунага знал этот отклик как никто иной хорошо. И, ненадолго задержав дыхание от восторга, коротко, едва слышно рассмеялся… после чего попросил: — Рассказывай дальше. Что было после того, как вы с Масацугу договорили? — Тошииэ вынудил себя счесть, что «Масацугу» (не «Ишида» и уж тем более не «ушлый травознай») в господских устах — знак надежды на прощение… Вынудил — после чего поведал о следе лазутчика, который обнаружил на обратном пути. Нобунага к концу этой части рассказа аж вскинул глаза к потолку: — Эдак тебе повезло: на обширной равнине — да наткнуться на единственный признак присутствия… — однако дальше — посмотрел в глаза хищно: — Ты воистину лучшая ищейка в колдовских владениях, Инучиё. И Тошииэ, смутившись, зачем-то добавил: — Я, к слову, возвращался от Такэда ровно по тому же пути, по которому бежал к ним. Прямиком по следам, что сам в снегу и оставил. — Однако чужое присутствие учуял лишь по дороге сюда, так? — уточнил Нобунага. — Выходит, лазутчик отметился между тем временем, когда ты бежал к Такэда — и тем, когда бежал от них. Причём где-то вблизи от твоих же следов. Так может, этот «лис», как ты говоришь… именно твоего возможного присутствия и испугался? Тошииэ невольно нахмурился: — Следов, что можно приметить издали, так не пугаются. Снег прежде взрыли — словно резко на что-то наткнувшись. Или внезапно кого-то почуяв… — он сам не заметил, как склонил голову самую малость ниже — и так некстати ощутил на собственном вороте запах, который прежде перекрывался благовониями, но теперь… — …Инучиё, — позвал Нобунага. Тошииэ вздрогнул; вскинул голову. И по чуть растерянному взгляду Нобунаги понял, что, кажется, прямо сейчас его прослушал. — Я спрашиваю: как близко к твоим следам был чужой? И понял ли ты, как давно его оставили? Тошииэ почему-то ощутил себя отчасти потерянным, когда ответил: — Он был прямиком между. Как если бы мои следы его… «перепрыгивали». — «Перепрыгивали»? — кажется, не до конца понял Нобунага. Тошииэ вздохнул наполовину беспомощно; сомкнув веки, ненадолго прижал к ним погорячевшие пальцы. Своё, судя по всему, начинало брать всё пережитое за последнее время: где-то в самой глубине глазниц уже проклёвывались намёки на бьющуюся вместе с сердцем боль… Однако, отняв руку от лица, Тошииэ как нельзя чётко вспомнил, насколько долговечное тепло ощущалось на ладони, которой он прикоснулся к снегу, куда уронили танто… И тут виски словно пронзило, что вынудило вновь зажмуриться — попутно вцепившись себе в хакама. — Лазутчик был на моём пути туда — но я не увидел и перескочил, — произнёс словно кто-то чужой — словно откуда-то со стороны. — А глазами увидел вмятину, лишь когда бежал обратно… — Погоди, это был лис под настолько сильным мороком? — Тошииэ не смог пока открыть глаз — и лишь услышал, как хлопнули о столешницу ладони Нобунаги… которые он, судя по всему, в изумлении уронил. — Если он обманул даже твоё чутьё… — Видимо… — с трудом выдохнул Тошииэ. — Я ещё по тому, что иных следов не было… — и, не выдержав, склонил голову вновь, — решил, что это суть, нам доселе неизвестная… — и прижал пальцы к левому виску, — нет таких кицунэ при нас — а значит, это чужак… — и принялся дрожать всем телом… — Да что с тобой такое? — наконец, не выдержал Нобунага. И тут же — в искреннем испуге позвал: — Кацу! Попытка приподнять веки хоть немного отозвалась такой слабостью в теле, что мир перед глазами немедленно качнулся… …А в себя Тошииэ начал приходить от того, как ласково его звали детским именем — прижав до дрожи тёплые ладони к холодным, словно бы искусанным морозом щекам. — Инучиё, — повторял кто-то, на чьих длинных, выпавших на плечо волосах плясали лунные отблески — язычками светлого пламени… — Инучиё, смотри на меня, пожалуйста; открой глаза, — кто-то словно бы почти родной; говорящий хриплым, надтреснутым от горя… извечно предчувствующим слёзы голосом… — Инучиё, ты слышишь? Ответь, — умолял — так что тянуло податься навстречу… и объять; удержать; не пустить… — Инучиё, ты… под мороком; не вынуждай нас причинять тебе боль; пробуди чутьё — найди уязвимость… ты сильный и обязан справиться сам… Тошииэ почти зарычал — когда понял, что не может, как бы ни желал, очнуться. Ладони, которые, оказывается, лежали на подогнутых по-прежнему коленях, дрогнули — и правая рука метнулась к поясу. Тошииэ не глядя выхватил танто. Не глядя же — уложил его лезвием на левую ладонь. И собрался было сомкнуть пальцы… однако тут правую руку обожгло желанным прикосновением. Глаза распахнулись резко. И Тошииэ увидел взгляд — янтарный; солнечный; пылающий; ледяной… под лунным сиянием. Обрамлённый светлыми, почти невидимыми ресницами. Яростный и жалобный… ужасающий и зовущий. Тошииэ почти дёрнулся навстречу этим глазам… Но тут запах, что был на вороте, затопил с головой. Кажется, так благоухало зеркало зимних вод… или бледный свет луны, обретший земной вид… кажется… Тошииэ послушно опустил веки вновь, едва услышав убаюкивающее: — Забудьте… — и плотнее охватил ладонью лезвие… и почти пропитался восторгом — от того мига тишины, что последовал далее. Любые намёки на боль отступили… и губ коснулось живительное тёплое дыхание — коснулась тихая, обжигающая клятва: — Вы дождётесь меня; вы меня отыщете. Я ведь хочу… и ужасаюсь того разом. Вы моя гибель, а я — ваша. И лишь судьбе известно, кто кого убьёт — прежде… «Никаких бессмысленных смертей», — отозвался Тошииэ безмолвно — уже собственным обещанием. И у его лица, кажется, мрачно, пусть и едва уловимо, усмехнулись в ответ — или… всхлипнули?.. А затем Тошииэ наконец отважился, сжав пальцы левой руки до безумия крепко, выдернуть из неё танто яростным рывком… …Несколько алых капель, сорвавшись с металла, всё же разбились о циновку при коленях. И сидящий перед глазами господин Цунэоки, что лишь чудом успел отпрянуть достаточно далеко, возмущённо ахнул: — Это не лис… это чудовище какое-то! — А Тошииэ взглянул на свою левую ладонь — глубокий порез поперёк которой как раз принялся наполняться кровью. — Танто! — приказал господин Цунэоки вдруг до того резко и властно, что рука повиновалась прежде, чем сообразила голова. Он взялся за лезвие ладонью, которую успел уже накрыть белоснежным тэнугуем, ловко перебросил ткань на клинок, после чего зажал пальцы при рукояти — и за неё же выдернул. Тошииэ не удивился, когда перед глазами предстала безукоризненно чистая сталь. — Это улика… — рассеянно проронил он. — Им убили Тацу… И господин Цунэоки, тут же поняв, указал: — Ладонь — на весу; над той же циновкой; и сожми, живо, — после чего, уронив ненадолго тэнугуй себе на колени — и, естественно, умудрившись не запачкать притом хакама, — развернулся к Нобунаге, подался вперёд и двумя руками положил танто на стол: — Изволите взглянуть? — а дальше, молниеносно вернувшись в прежнее положение, взялся опять за тэнугуй — и миг в миг подхватил им первую каплю крови, что сорвалась уже с ладони. — Отлично; вытяни руку чуть дальше ко мне, — господин Цунэоки очевидно не желал запачкаться кровью на полу — и Тошииэ поспешил повиноваться как можно прилежнее. — Вот, молодец; умный пёсик; послушный. Такой опасный морок ради господина на себя принял — и так отважно вырвался, — принялся зачем-то баюкать, перевязывая ладонь, тот. — Жаль, циновку менять придётся — но всего лишь одну! Небольшая плата — да за светлый разум лучшей твоей ищейки. А, Киппоши? — Ну вот ты тогда и поменяешь… — произнёс Нобунага до подозрительного глухо — чем закономерно привлёк взгляд Тошииэ. Господин Цунэоки, вздохнув, отозвался слегка недовольным: — Всенепременно, владыка, — однако это звучало словно бы уже где-то в соседней комнате… Тошииэ почему-то был уверен, что Нобунага побрезгует коснуться танто хоть пальцем. В конце концов, это было оружие не просто чужака, а убийцы… косвенно, вдобавок, виновного в том, что циновку в рабочем помещении осквернили кровью. Оттого вдвойне удивительно было видеть, как увлечённо тот вращает клинок в руках, всматриваясь, вслушиваясь… да чуть ли не внюхиваясь, будучи вполне себе однозначным вороном, по-тигриному жадно. Так, словно надеялся одной своей въедливостью вынудить клинок заговорить — да поведать, кому он на самом деле принадлежит… Тошииэ так и не успел понять, почему его вдруг забеспокоило столь дотошное внимание Нобунаги к улике — которую, вообще, как нельзя естественно было изучить сейчас со всех сторон тому, кого очевидно пытались совершённым ей убийством подставить… Не успел — поскольку тот наконец проронил: — Переходи-ка сразу к тому, как выглядел лазутчик, Инучиё, — он, кажется, рассмотрел уже всё, что мог, однако словно бы никак не смел выпустить танто из рук. — Какие у него глаза, рост, волосы, повадки, телосложение, предполагаемый возраст… Расскажи всё, что припомнишь… — А я ничего не припомню, — сам не смея отвести глаз от Нобунаги, выдал Тошииэ явно грубее, чем стоило бы… и резко ахнул, отвлёкшись на то, насколько больно господин Цунэоки вдруг затянул узел на ладони. — В смысле — ничего? — раздалось тем временем напряженное — у того за плечом. — Только не говори, что он оглушил тебя, подкравшись. — А разве такое невозможно? — наконец закончив перевязку и улыбнувшись на тихое «спасибо», отсел в сторону господин Цунэоки. — Мы же вроде говорим о шиноби. У которых в природе подкрадываться — и… — он красноречиво не договорил. — Не в природе, а в выучке, — исправил Нобунага. — Их натаскивают с детства. А этот следа в снегу на замёл и танто в убитой забыл. Выходит… не натаскан. Самоучка-любитель… чтоб его. Тошииэ ощутил себя увереннее — осознав, что оба они пришли к похожим выводам. — Вот-вот; я и сам решил, что это новичок, — вновь посмотрел он на Нобунагу. И добавил — прежде, чем успел как следует обдумать мысль: — А новичок бы Тацу не убил: она ведь сама шиноби… была. Нобунага, как и ожидалось, поглядел в насмешливом недоумении: — Ты и личности лазутчика не обозначил — а уже его защищаешь? — Инучиё лишь делает здравые заключения, — господин Цунэоки задумчиво поднёс сложенный веер к подбородку. — Бедняжка Тацу была не просто шиноби Панциря — она была чрезвычайно сильной ооками. Из тех, что чуют приближение заметных сутей за минуты, если не за их десятки. Речь притом о лисе… — Который владеет мороком, — возразил Нобунага. — Причём до того сильным, что мы второй раз едва не потеряли Инучиё… — Вот именно, — поспешил перебить того Тошииэ — осознав вдруг, что сделать это сейчас в разы важнее… да чего бы то ни было. — Что мешало настолько сильному кицунэ ввергнуть Тацу в смертельное наваждение — и вообще не оставить никаких следов? Зачем убивать настолько грубо — и настолько напоказ? Притом меня лазутчик не тронул — лишь усыпил… — Ты можешь сказать мне, как он выглядел, или нет? Отвечай прямо на поставленный вопрос, — начал заново сердиться Нобунага. И, положив танто на стол, хмуро посмотрел прямиком в глаза: — А если озвучишь ещё хоть довод в защиту шельмеца, что решил испортить мне отношения с Масацугу и Токичиро… мигом решу, что ты участник сего сговора — и казню тебя прежде щенка Ясабуро, своими руками… этим же танто, — он коротко указал на клинок подбородком. Тошииэ искренне собрался ответить — и тут же невольно зажмурился… однако вынудил себя держаться в действительности — до стиснутых зубов больно сжав левую, раненую, ладонь в кулак. После чего распахнул глаза; увидел комнату вокруг словно днём ясно. И тихо, но решительно начал: — Говорю как есть: я совершенно не помню, чтобы видел лазутчика лично… — но резко замолк. Поскольку вдруг услышал поблизости… звон. Тонкий, ровный, холодный — и различимый достаточно, чтобы все трое, почти единовременно, успели его проследить и перевести глаза на источник. А именно на танто перед Нобунагой. Который искренне… пел. Причём отзываясь неясно на что, ведь его последние мгновения даже не касались. Плач клинка обозначил себя явно, однако завершился стремительно: никто не успел толком ничего сообразить. А затем Нобунага, нахмурившись сильнее прежнего, буркнул: — Ну и как прикажете всё это понимать? — Да вот… надо бы сперва подумать, — отозвался господин Цунэоки — в предельной растерянности. — Ты как раз положил клинок на стол. Быть может, лезвие потревожили чьи-то шаги снаружи? — Снаружи никого нет, — уверенно возразил Тошииэ, — и не было — до сих… — однако осёкся, едва танто заплакал снова. На этот раз — короче… однако всё так же чисто и хрупко. А потом все ещё несколько мгновений посидели в пропитанной недоумением тишине… Но тут господин Цунэоки, ткнув сложенным веером в плечо, попросил: — Инучиё, скажи-ка что-нибудь ещё, а. — З-зачем? — смутился неясно чего Тошииэ… и едва не ринулся прочь, поскольку танто вновь вдруг отозвался звоном — пусть и предельно мимолётным. — «Зачем», «зачем»… затем, — Нобунага упёрся ладонями в столешницу по её краям; склонился к клинку; особенно чутко к нему прислушался. И, наконец, поднял голову обратно: — Я без понятия, что за договор ты, ведомый мороком, подписал своей кровью… однако лезвие теперь, судя по всему, отзывается исключительно на твой голос. Тошииэ прочистил горло — настолько от услышанного разволновался. И, не выдержав двух настойчивых взглядов в свою сторону, заговорил: — Я не подписывал никаких договоров, тем более кровью; по лезвию можно ведь и ударить — так оно тоже зазвенит… — Погодите-ка, — вдруг вскинул голову господин Цунэоки. Тошииэ немедленно замолчал… но его тут же одёрнули: — Да нет — ты-то говори дальше, дурилка. — Ну… ладно… Итак, я не помню, чтобы видел лазутчика лично, — решив не терять времени даром, продолжил ответ на вопрос Тошииэ. — Однако снял его запах — и точно узнаю, едва встречу нужную суть. Он остался и у меня на одежде; а значит, мы точно как-то взаимодействовали. Однако это словно вычеркнули из памяти — и на попытках восстановить хоть что-то… — он коротко зажмурился, — я начинаю, как видите, пачкать кровью циновки. Меня, подозреваю, заморочили… Господин Цунэоки тем временем, навострив слух, сначала повернул к выходу голову; затем — остальное тело; наконец, вырос с места — и плавно приблизился к дверям. А как раз в ответ на «подозреваю» проронил: — Тебя точно заморочили — причём настолько искусно, что пелены не пробить, не найдя самого… «искусителя», — после чего хмыкнул — кажется, решив, что подобрал как нельзя удачное имя для создателя наваждения. — А снаружи всё же звенит, — добавил господин Цунэоки тише — словно боясь спугнуть то, что слышит за дверьми. — Всё же вторит — клинку у тебя, Киппоши, на столе, — и бесшумно раздвинул створки. — Вторит, значит… — Нобунага, тут же поднявшись, сорвался к выходу. И Тошииэ без раздумий направился следом за обоими. А уже в проходе, когда все трое пересекли его почти наполовину… наконец уловил. Больше — сообразил, откуда именно слышен плач второго клинка… того, что на танто отзывается. — Оружейная? — озвучил Тошииэ догадку. Но слегка смутился, осознав, что для Нобунаги и господина Цунэоки это уже не догадка — данность. А вскоре все трое прошли в тёмное помещение, пропитанное пыльным, сухим, древесным запахом. И не стали закрывать дверей — чтобы внутрь проникал свет в том числе из прохода. Вот только ответный плач — заметно, как Тошииэ теперь понял, более низкий и гулкий, — раздавался слишком в глубине. Господин Цунэоки, что как раз зажёг предусмотрительно взятый по дороге переносной светильник, уверенно направился этому плачу навстречу. — Кацу… можно, думаю, идти уже обратно. Тебе ведь известно, как я не люблю заглядывать… туда, — глухо заворчал Нобунага. Господин Цунэоки на того шикнул — настолько решительно, что он, кажется, даже поёжился. Но через несколько шагов всё равно продолжил — пусть даже чуть охрипшим отчего-то голосом: — Кацу, я ведь знаю, какие именно клинки в нашем доме пели вслед друг за другом… — Зато не знает Инучиё, — возразил господин Цунэоки звонким шёпотом. — А ему теперь это всё расследовать. В то время как тебе, Киппоши, — он коротко обернулся, сверкнув почти ледяным взглядом, — неизбежно всё теперь пояснять. Тошииэ невольно напрягся сильнее прежнего — в том числе под давлением того недовольства и… ещё какого-то необъяснимо сложного, запутанного и притом чрезвычайно сильного чувства, что исходило сейчас, тщетно подавляемое, от всего естества Нобунаги. Наконец, второй звон стал предельно отчётливым. И Нобунага застыл — да прошептал: — Больше двух десятков лет мёртв — а всё никак не оставишь в покое… Вот за что ты со мной так, а… отец? Господин Цунэоки тем временем, посмотрев в лицо, знаком поманил ближе. И Тошииэ позволил себе встать с Нобунагой вровень. После чего — взглянул наконец на тачи, при котором нарочно застыли, поднеся светильник. И что как раз, на глазах, замолк — на отдельной подставке, в ножнах, светлых, будто восковых… — Погодите… тут то же дерево, из которого сделали рукоять танто? — выдохнул Тошииэ — и оглядел присутствующих. Но господин Цунэоки лишь загадочно приоткрыл перед лицом веер, а Нобунага… а он просто теперь стоял неподвижным мрачным изваянием и, кажется, отказывался даже дышать — нахмурившись… нет, по-детски почти насупившись. Тошииэ подошёл ещё ближе к клинку; всмотрелся в рукоять; взглядом попросив у господина Цунэоки разрешения, самыми кончиками пальцев коснулся волокнистого дерева. — Да, это точно оно… — Но затем, наконец осознав, отдёрнул руку до того стремительно, словно обжёгся. — Постойте, так на танто лазутчика… отзывается клинок… покойного владыки Нобухидэ? — Всё верно, — ответил, как ни удивительно, Нобунага; ответил в ярости до того глухой, до того неискоренимой, что у Тошииэ невольно всё сжалось внутри. — Тачи моего покойного батюшки; тачи, что так и не признал меня наследником; тачи, что отец неизменно держал при себе «живым» — не спящим… изволит плакать вслед за кинжалом сути, которая даровала тому смерть. Поскольку так оно и бывает — когда безмерно… неоправданно безмерно доверяешь вероломному кицунэ, что только и ждёт возможности вонзить клинок в спину. Тошииэ застыл. Ощутил, как внутри всё похолодело. И попытался припомнить, что вообще когда-либо слышал о кончине Оды Нобухидэ… — Покойный владыка ведь угас от внезапного недуга… — Это я так всем сказал, — процедил Нобунага сквозь зубы. — А точнее… — он посмотрел на господина Цунэоки, — так всем сказали мы. — Владыку Нобухидэ убили тем же танто, от которого погибла бедняжка Тацу, — подтвердил тот — и Тошииэ едва не закашлялся. — Однако в прошлый раз оружие успели забрать. И сбежали — прямиком на глазах у Киппоши. А дальше словно бы испарились, причём вместе с семьёй. Лишь единожды, чуть позже, мы обнаружили намёк на след. Но и он в итоге оказался ложным. А с тех пор… на присутствие наставника Юкихару в колдовских владениях не было и малейших намёков. Господин Цунэоки как-то совсем помрачнел… и даже бровью не повёл, едва Нобунага в ненависти выплюнул: — Издеваешься? «Наставник»? И ты без шуток убеждён, что теперь нам нужно хоть какое-то расследование? — он вцепился Тошииэ в рукав — и потянул его прочь из оружейной. — Ты был прав, Инучиё: убийство совершили «напоказ». Вероломный лис вернулся — и обозначил жажду новой, на этот раз моей крови как нельзя отчётливо… — Это был не наставник Юкихару, — отрезал господин Цунэоки — уверенно шагнув вперёд. Нобунага замер — и невольно отпустил рукав. — В смысле? — В прямом, — шагнул господин Цунэоки ещё ближе. Его обычно приятное лицо казалось сейчас, при светильнике, грозным — из-за теней. — Во-первых, танто иначе ни за что не признал бы нового участника родства неразлучных. «Угасший голос заглушит надрывный плач второй души — и сызнова клинкам не спеться, покуда тот, кто помнит, жив». Танто сменил владельца — по случаю смерти. А во-вторых… скажи: что именно ты ощутил на рукояти, когда принял кинжал от меня? Нобунага сухо усмехнулся; коротко посмотрел себе под ноги. А после — снова поглядел на господина Цунэоки: — Ну допустим, что это был жар — причём в разы ярче того… — …На который способен был личный шиноби владыки Нобухидэ, — закивал вслед тому господин Цунэоки. — А мне тем временем жар показался родным и первозданным — ибо я почуял светлое исцеление сильнее моего. Наставник Юкихару, пусть даже научись он за эти годы творить пламя… никак не смог бы превратиться из огненного кицунэ в лунного. Но да, лазутчик Тацу не убивал — ибо стал бы забывать клинки в телах тот, кто одним взмахом ресниц при желании положит отряд бесследно? Поэтому давай ты уже прекратишь бегать от истины, милый. И просто признаешь: судьба наконец сама ведёт к тебе того, кого ты когда-то потерял. Недаром мрак и морок прежде были единой силой; кицунэ и тэнгу — единым зверем. К тебе рвётся тот, кого у тебя несправедливо отняли — больше двух десятков лет назад. И того, кого ты по одним глазам узнаешь — если мы придумаем, как вынудить сильнейшее в мире собачье чутьё пробиться через сильнейшее в мире лисье наваждение… Тошииэ, что до этого выпал, казалось, ненадолго из жизни… резко всполошился: — «Сильнейшее в мире»? — он устало вздохнул. — А давайте не надо? Мне ещё детей и жену кормить — а я уже дважды из-за этого «сильнейшего» чуть не умер… — Нет-нет, умереть мы тебе сейчас точно не дадим, Инучиё, — повернувшись и совсем по-братски тепло посмотрев в лицо… и как нельзя доверчиво и умоляюще вцепившись в ладони, прищурился Нобунага. — Ты сейчас для нас бесценен — осталось лишь подобрать ключ к таящимся в твоей памяти богатствам. Можешь хоть каждую из оставшихся циновок в обители теперь забрызгать чем угодно — только скажи, пожалуйста, хотя бы что-нибудь; назови любую подробность. У Юкихару были очень, безумно особенные глаза — в них будто рассвет задыхался; они словно выкрали блеск всего золота, что когда-то рассыпалось под клинками у воинов нашего дома… — Твои описания, как обычно, предельно точны, — проворчал господин Цунэоки. — Так Инучиё не только ничего не вспомнит, но и забудет что-нибудь в дополнение — лишь бы пережить невыносимый за тебя стыд. И Нобунага, зыркнув на того сердито, огрызнулся: — А то у тебя, с твоими поговорками, выйдет лучше! Господин Цунэоки не стал спорить — лишь вцепился Тошииэ в рукав. Да развернул, вынудив Нобунагу отпустить, к себе. После чего посмотрел в лицо до предела пронзительно… и тихо, будто бы на грани сна, произнёс: — Представь глаза, в которые больно смотреть, Инучиё, но от которых не выходит отвести взгляда… — Ну вот, я же сказал, — упёрся ладонями в бока Нобунага. Вот только на него снова шикнули: — Не мешай, бестолочь, — после чего опять посмотрели прямо — и продолжили: — Вообрази: ледяное пламя, застывшее в смоле, что видит смерть первее, чем она настигнет… Это глаза, чем-то похожие на мои, — он указал на собственный подбородок, — однако к ним нужно добавить… — он коротко посмотрел на светильник у себя в руках. — Точно! — и, подняв его повыше, уставился опять в лицо — важно и хмуро. — Вот! Теперь узнаёшь? Тошииэ понял, что в упор ничего не понимает. И даже начал внутренне злиться на чужое давление… Однако тут внезапно обратил внимание на то, какими медовыми всполохами отзываются на огненное сияние в целом тёмные волосы господина Цунэоки… И, сам не поняв как, решил: «Их ведь нужно распустить…» …Тошииэ осознал, что нужно бы остановить руку, когда та была уже мгновениях в трёх от кажущегося сейчас чёрным мотоюя у господина Цунэоки в волосах. После чего перевёл взгляд на его уставшее, искренне умоляющее вспомнить лицо; зачем-то спустился взглядом к мягким, непривычно сейчас поджатым губам… Черты перед глазами принялись расплываться, упрямо желая спутаться и собраться заново во что-то очевидно иное… …А затем Тошииэ зажмурился. И внезапно выдал — прерывисто: — Золото, заточённое в смолу… Солнце, закованное в лёд… Ресницы — светлые… а значит, и волос… я их видел… — он вдохнул тихо, судорожно… прежде чем открыть наконец глаза. И невольно уронил руку — различив, каким отчаянным блеском… каким безудержным пламенем сияет взгляд у Нобунаги. — Это он, — прошептал тот — и, заново вцепившись в рукава, почти встряхнул. — Это точно он, Инучиё! Ты теперь должен… слышишь, ты просто обязан теперь его найти! — Да кого же? — окончательно заплутав в неясности, умоляюще спросил Тошииэ. — Я помню, пусть и плохо, владыку Нобухидэ; и понял, что Юкихару — это личный шиноби и по совместительству убийца покойного владыки… и по совместительству мертвец. Тогда чей именно взгляд… я вспоминал сейчас? — Его наследника, — ответил Нобунага настолько взбудораженно, что у Тошииэ ненадолго, кажется, остановилось сердце. — У Юкихару был сын, с которым тот и сбежал — убив отца. — Он отпустил рукава — и отшагнул назад, кажется едва в силах подавить восторженную дрожь, вызванную запоздалым осознанием собственного счастья. — И не просто сын — а мой «пламенный цветок». Сокровище… что должно было перейти мне по наследству ещё двадцать один год назад.