Безмолвие

— Вы не лукавили, когда спрашивали, нашлась ли хачимаки в перелеске при усадьбе Хашиба, — тихо проронил Кикучиё. — Я видел — по вашему лицу. Как вижу и теперь — что господин Масанобу выслал лишь половину повязки. Гонец сказал, её нашли в зарослях такэ. — Она порвалась, поскольку я спешил, — устало выдохнул Тошииэ. — И да, половину я так и бросил у границы. А вторую взял с собой… но она пропала. — Кикучиё всмотрелся чуть пристальнее; едва заметно вскинул тонкую чёрную бровь. И Тошииэ, не желая задерживать того хоть немного дольше необходимого, протянул ладонь: — Могу я хотя бы взглянуть, как именно господин Масанобу представил произошедшее? Кикучиё немедленно нахмурился: — Нарочно ведь предупредил: могу изложить по памяти. Отдавать письмо вам в руки опасно: вдруг решите избавиться? И вы так и не ответили на вопрос, зачем вообще ходили… — Да ясно ведь зачем! Неужто я настолько похож на обманщика? — ненадолго поднял глаза к потолку Тошииэ. А дальше посмотрел на Кикучиё жалобно. Вот только его лицо теперь оставалось в целом непроницаемым. Пришлось пояснять: — Я ходил по личному делу. Чтобы поговорить с господином Масацугу с глазу на глаз. И окончательно обезопасить Ясабуро… — Неправда, — перебил Кикучиё тихо, но звонко. И, сверкнув глазами в полумраке, добавил: — А точнее… наглая недомолвка. Поскольку вы, воистину, лгать не умеете. Господин Косака был краток. Но отчётливо дал понять, что при границе находился ещё третий сын Ишида. Которого вы как раз успели возвратить в усадьбу до столкновения с лазутчиком. Иначе я, прилетев, не обнаружил бы мальчика там. Причём не сонного, не при опочивальне, а очень, слишком бодрого. Я бы даже сказал, взбудораженного. И облачённого в будничное, словно он и не ложился. А при нём — супругу господина Хашибы. Измождённую, горюющую… но упрямо не спускающую глаз — с того, кто словно бы недавно сбежал из-под надзора; корящую — за опасное для всех местных обитателей непослушание. — Кикучиё выдохнул, кажется наполовину измождённый — и наполовину корящий — сам. Но затем лишь заметнее понизил голос: — Владыка и так внутренне рвёт и мечет — после того, как вы при молодом господине Ясабуро дерзко пообещали вытравить метку; как вызывающе приставили к нему госпожу Мицки; как намекнули, что долг перед Ишидой Масацугу может оказаться для вас первее господской воли. Поверьте, ещё одна капля — и на вас обрушится яростью всё напряжение, что копилось в повелителе ещё со дня предательства Азаи Нагамасы… и убийства госпожи Но, — он напряг плечи и сложил руки на груди настолько плотно, что бумага за его воротом хрустнула. И тут пришла очередь Тошииэ вздыхать: — Кику, — он не стал договаривать имя — осознав, что именно такое ласковое, по-осеннему горьковатое обращение подойдёт сейчас лучше всего. И продолжил — мягко, подкрадываясь пока лишь словами: — Твои соколиные глаза едва ли способны тебя обмануть. Однако мой собачий нюх говорит, что на содержание письма господина Масанобу… ты обязан их закрыть. Кикучиё аж опешил. И дёрнулся назад — едва заметив первый намёк на попытку приблизиться. А дальше — попытался пригрозить: — Господин Маэда, а ну не глупите, — и неуверенно попятился. Вот только был он явно ниже, шагал — короче и, не смея пока опережать по скорости, позволял понемногу сокращать расстояние. — Ишида того не стоят… И Тошииэ, наполовину безжалостно, возразил: — А я, выходит, стою — того, чтобы целых полдня утаивать от господина важное письмо… — Я придержал его в надежде, что вы были у границы по приказу самого повелителя Нобунаги! — возмутился Кикучиё — кажется, едва притом осознавая, насколько лжёт сам себе. Тошииэ ступил чуть неосторожно, из-за чего почти сорвался вперёд — и этим переполошил окончательно. Кикучиё тут же выхватил послание из-за пазухи — и молниеносно спрятал его за спину. — Да не приближайтесь же! Я ведь не более чем хотел уточнить подробности, прежде чем докладывать… Тошииэ наконец не удержался от мрачной усмешки: — А джимбаори ты спрятал исключительно затем, чтобы я не смущал владыку несуразным видом, — и на этот раз всмотрелся в глаза напротив не просто настойчиво, а решительно, надеясь этим неизбежно приковать к месту. Надежда, пусть частично, себя оправдала: Кикучиё почти весь обомлел — почти ослабил бдительность. И Тошииэ дёрнул правой рукой — надеясь завести её за чужую спину да бумагу стремительно выхватить… — Нет! — Кикучиё ожидаемо оказался проворнее: заметив и резво развернувшись, он мгновенно врос лопатками в ближайшую же белёную твердь стены. Тонкие, островатые, до безупречного красивые черты на миг исказились мучением — от необходимости играть по таким подлым правилам. А затем Кикучиё зачастил в беспокойстве: — Я отдам вам хачимаки — чтобы вы повязали до приёма; в письме она не упоминается, а вам сейчас важно предстать перед владыкой хотя бы в относительно достойном виде. И да, джимбаори я забрал по той же причине. А послание предназначается не вам… Он осёкся, едва к нему снова подались ближе — уже до расстояния, достойного в лучшем случае сокровенных бесед. В худшем — трепетных признаний. И Тошииэ почти затрясло от того, как сильно он успел возненавидеть себя в глубине души — за то, насколько откровенно пользуется преимуществом, на которое не имеет никакого права. Вот только был ли иной выбор? Тошииэ не позволил Кикучиё, чьи глаза немедленно выцепили пути отступления, выпорхнуть, пусть и не в облике птицы: на превращение не хватило бы пространства. А именно — вбил ладонь в холодную гладь сначала слева, а затем и справа от его тонких плеч, в ответ на две предсказуемые попытки сорваться вбок. После чего, дождавшись наполовину испуганного, наполовину жалобного, но вновь прямого взгляда в глаза… тихо проронил: — Ты спокойно мог передать письмо в первые же минуты. Ты мог до последнего держать его за воротом, не в комнате. Ты мог предъявить его прежде, чем примется докладывать Кэйджи. Но не просто утаил на долгие часы. А создал повод — не идти прямиком к повелителю; скрыть прежде моё джимбаори. Смысл прятать накидку — если и так намереваешься обо всём доложить? Ты мог вовсе не говорить мне о письме — но сделал всё, чтобы я сумел его сейчас отнять и уничтожить. Давай по меньшей мере на этот счёт ты не будешь лгать себе, ладно… Кику? Упирающиеся в стену ладони превратились в кулаки, едва Кикучиё, зажмурившись, вжался в поверхность позади себя вдвойне яростно. Он даже голову запрокинул, коснувшись ровной глади за спиной затылком под собранными высоко прямыми и длинными чёрными волосами. Как если бы мечтал просочиться насквозь — только бы собеседник не увидел, насколько ярко при нём после сказанного… зарделись. Скулы, обычно бледные, на глазах расцвели тонкими, будто кроваво-алые цветы кику, намёками на румянец; тёмный взгляд за веками, едва они приподнялись, обнаружился смятенным — словно зеркало озера, дрогнувшее от легчайшего дыхания ветра… Сомнений больше не осталось. Токичиро, чтоб его, был прав. Тошииэ, почти невольно… почти подался навстречу этому проблеску таких трогательных в своей искренности чувств… Но Кикучиё слишком стремительно опустил длинные ресницы вновь. И склонил голову, пряча отклик окончательно. — Вы… слышали, — раздалось при этом — сдавленным полушёпотом. — Как господин Тошимасу предполагал, что я… влюблён… слышали… Вот только… я руководствуюсь исключительно здравым смыслом… — Кику, — позвал Тошииэ умоляюще — нарочно. И, заведомо зная, что к просьбе не прислушаются, как раз потому и попросил: — Пожалуйста, взгляни на меня. — А выждав немного, продолжил: — Позволь мне тебя уберечь; Нобунага с ума сойдёт, если выяснит, что ты полдня утаивал… такое. — …«Такое»? — переспросил Кикучиё спустя несколько мгновений — и чуть растеряннее прежнего. Так, что сразу стало ясно: он недооценил значимость письма в самой своей основе. «Это даже к лучшему, — Тошииэ едва слышно вздохнул в облегчении. — Даже к лучшему — что хотя бы Кику не догадывается, насколько для Нобунаги „пламенный цветок“ важен на самом деле». И произнёс: — Обещаю: я сознаюсь, что ходил к границе, безо всякого письма. Немедленно — даже прежде доклада об убийстве. Если с этим посланием тебя никто, кроме Кэйджи, не видел… — Нет, — тут же покачал головой Кикучиё. — И я даже его не подпустил бы, не застань он меня врасплох: всегда такой шумный — а тут тихо, как кошка, подкрался к плечу и всё прочёл… — однако тут он заметно напрягся. — Вот только господин Тошимасу, кажется, разозлился, когда понял, что я собираюсь повременить — и не передавать послания сразу… — Уж кого-кого, а тебя он подставлять точно не будет, — поспешил успокоить того Тошииэ. Тревога во взгляде, что Кикучиё как раз поднял чуть выше прежнего, предсказуемо сменилась растерянностью. Вот только разъяснять дурость племянника было некогда — и пришлось отвлекать внимание более верным: — Просто отдай уже письмо мне. И скажи как есть: отняли, надавив положением. А с владыкой я разберусь сам. Только о содержании молчи. И не вини себя: нет ничего страшного в том, что ты запутался. Такое бывает, когда долг мешается с чувствами… — Да при чём тут вообще чувства? — по-прежнему глядя мимо, заговорил Кикучиё с уверенностью поистине утомлённой происходящим сути. — А точнее… какой смысл учитывать чьи бы то ни было чувства — кроме тех, которыми терзается изо дня в день владыка? Он ненавидит ждать — и ненавидит тайны. А вы неоправданно задерживаете нас обоих — и просите недоговаривать. В моих глазах ничто не мешает сознаться «как есть» именно вам. Молодой господин Сакичи перепугался за старшего брата и побежал за помощью к отцу. А вы, как добрый друг Хашиба и Ишида, бросились останавливать мальчика, чтобы он не натворил глупостей и не пропал в руках дозорных, или разбойников, или… кого бы то ни было ещё. И доложить не успели, поскольку, едва возвратившись, столкнулись с лазутчиком. А я, поскольку письмо касалось вас, не более чем благоразумно дождался вашего же пробуждения — чтобы уточнить подробности. Вот и всё; «закрывать глаза» мне попросту не на что. Засим предлагаю поспешить… — Воистину — поспешить стоит, — произнёс Тошииэ твёрдо и низко. — Я и так до сих пор разбивал тебе по невнимательности сердце… так не хватало ещё по глупости разбить тебе судьбу. Кикучиё вздрогнул. И посмотрел наконец в лицо — недоверчиво… вот только уже невольно отстранился, пусть и лишь на волосок, от стены. Поскольку ожидаемо воспринял услышанное как знак, что спор окончен. Но Тошииэ нарочно не уточнил, в чью именно пользу. А едва при нём на долю мгновения расслабились, дёрнулся, склоняясь, всем телом вперёд… да резко сомкнул руки вокруг, буквально сгребая в охапку. Кикучиё окаменел. А мгновение спустя — весь дёрнулся: — Вы что творите?! — но окаменел снова, едва ему, навалившись, вцепились в заведённые за спину предплечья под рукавами косодэ. И дёрнулся опять — вынудив сжать пальцы крепче: — А ну пустите меня! Иначе я позову… — он недоговорил — тихо ахнул, как только ему зашептали в висок: — Кого? Охрану — которой я руковожу? — Тошииэ вынудил себя закрыть глаза — и не слушать терпкий, морозный, свежий… поистине честный запах, что обычно исходил от Кикучиё едва уловимо, но сейчас, вблизи, до пугающего неодолимо трезвил. — Видишь теперь, какой я негодяй? Силу применяю; угрожаю; злоупотребляю доверием повелителя — да твоим положением помощника… твоей утончённостью… твоей безукоризненностью. Ты ведь обязан теперь на меня пожаловаться? Так? — Да что же вы… — Кикучиё вздрогнул… нет, он задрожал — едва ему осторожно скользнули вниз по коже запястий. И уткнулся, издав прерывистый вздох, в плечо — едва принялись бережно, по одному, расцеплять сомкнутые на бумаге тонкие пальцы. — Да неужто Ишида заслуживают — чтобы ради них так подставляться… — Дело не в Ишида, Кику, — без доли лукавства возражал Тошииэ. — А точнее, в них тоже — однако вообще не в первую сейчас очередь… Но Кикучиё, упрямо сжимая кулак обратно, глухо бормотал: — Нет… Прекратите… Так вы лишь вернее себя погубите… И Тошииэ выдохнул тому в волосы: — Зато спасу тебя, солнце. Недаром же меня кличут «хмурой тучей»: позволь закрыть тебя, чистого, от… грязи, что происходит меж мной и Нобунагой почти уже пятнадцать лет, — а дальше не придумал ничего вернее и безопаснее, чем начать, зажмурившись сильнее прежнего, в мягком усердии сплетать, снова по одному, свои пальцы с чужими. Кикучиё попытался вновь дёрнуться: — Да перестаньте! — но в итоге дрожал лишь заметнее — на каждом новом взятом рубеже. А осознав, что вот-вот даст раскрыть свою ладонь целиком; что уже через долю мгновения отпустит бумагу… почти взмолился — едва слышным: — Позвольте сами — хотя бы единожды по-настоящему вам помочь! Позвольте — разъяснить всё владыке так, чтобы он простил… Я ведь не вынесу, если вы… если вас… если владыка всё же выяснит… А он точно выяснит: он вечно всё как-то выясняет… — Кикучиё снова, кажется, всхлипнул… и вдруг расслабил ладони сам. Причём обе — вынудив распахнуть глаза, чтобы вовремя подхватить не только бумагу, но и хачимаки. А сам тем временем… обнял. Даже не так — вцепился в косодэ над рёбрами. И прижался всем телом… и зашептал горячими губами — в кожу над ключицей: — Неужто вы не понимаете, насколько сильно я… — Ну как же трогательно, а, — раздалось мрачное и рычащее — из другого конца прохода. Тошииэ весь похолодел — и возблагодарил небо за то, как стремительно и яростно Кикучиё, опомнившись, отпихнул от себя, чем вынудил отшагнуть назад. — Я их, значит, прикрываю: все новости перевспоминал, все вопросы перезадавал. Довёл владыку до того, что меня низвели в ярости до сторожа личных покоев… пусть и на одно лишь завтрашнее утро. Того добился, что на побегушках стал — вас искать отправили. И тут выясняется, что время вам нужно было, дабы… намиловаться? — Ты всё понял совершенно не так, Кэйджи! — рявкнул Тошииэ — попутно на ощупь сминая повязку и письмо, каждое в своей руке… только бы пока спрятать. И, шагнув к племяннику, требовательно спросил: — Говори живо: что именно выдал владыке? Спиной Тошииэ чувствовал: Кикучиё теперь стоит отвернувшись и притом не шевелясь. Как если бы не видел смысла приводить себя в порядок… однако и в меру порядочным счесть себя больше не смел. Кэйджи тем временем держал руки сложенными на груди. И то и дело бросал за плечо Тошииэ до раздражающего хищные взгляды. И был настолько весь напряжён, что казалось: на нём вот-вот лопнет где-нибудь алое косодэ. И, наконец, прорычал вполголоса — на удивление успешно, к слову, держа себя в рамках обычной человеческой злости: — Что надо, то и выдал. Оде Нобунаге я подчиняюсь лично — напрямую. И не обязан отчитываться, что ему рассказываю, перед тобой. Тошииэ, не выдержав, закатил глаза. И, позвав: — Кикучиё, нам пора, — хотел уже шагнуть мимо. Но почти не удивился, когда Кэйджи угрожающе — пусть, снова, даже не на грани ярости — вцепился в рукав. — Предъяви Нобунаге письмо, — раздалось не менее сдержанное в своей мрачности. — В смысле от Косаки. Иначе будет хуже. — А дальше на удивление легко разжал пальцы — но добавил: — И Омацу о том, как ходишь от неё, едва родившей, на сторону, тоже лучше сообщи сам… первым. — Какие ещё будут приказы? — всё же развернулся к нему всем телом Тошииэ. Чужая сдержанная мрачность не просто раздражала сильнее чужого буйства… она почти приводила в бешенство. Возможно, потому, что служила слишком уж явным показателем чужого ощущения превосходства — основанного на догадке бесконечно низменной и вызванной запредельной ревностью, питаемой невыраженной… точнее, едва ли имеющей право на выражение тягой. — Если настолько хочешь быть главой; настолько уязвлён моим «везением»; настолько несправедливой считаешь свою участь… просто возьми да и ляг уже под Нобунагу сам — вдруг что изменится? — с этими словами Тошииэ убрал за ворот хачимаки — и, показательно развернув письмо у себя перед глазами (чтобы мельком прочесть)… показательно же разорвал его надвое. Кикучиё, вмиг развернувшись, испуганно ахнул — как если бы до последнего надеялся на иной исход: — Господин Маэда… — Теперь убедился? — едва на того поглядев, кивнул в его сторону Тошииэ. — Так, по-твоему, отзывается — тот, кто «миловался»… а не защищал до последнего господскую волю? — А сложив половинки письма и решительно разорвав уже их, процедил сквозь зубы: — Буян ты безмозглый… — И сложил дальше четверти, чтобы разорвать их тоже — на глухом и сердитом: — Три десятка лет прожил — а мозгов как у пня… — Это ты сейчас про себя? — упёршись ладонями в бока, уточнил Кэйджи в хмурой растерянности. И Тошииэ, принявшись письмо чуть ли не крошить, выпалил: — Да всё про тебя же, бестолочь! — после чего заозирался, не зная, куда деть безнадёжно растерзанную бумагу. А потом сам не понял, как вручил её Кэйджи — вцепившись в предплечье да вынудив поднять раскрытую ладонь. — На! Твоё! Можешь хоть запредъявляться — если тебе настолько важно поскорее меня скинуть! — Дядь… — почти обеспокоенно, не смея даже дёрнуть рукой, попытался поймать взгляд тот. — Тебя этот лазутчик твой точно по голове не бил, а? Вот только Тошииэ, уже не слушая, вернулся к Кикучиё — и, мягко взяв его за рукав, повёл за собой к Нобунаге. — Господин Тошимасу, вы подождите меня тут, ладно? — зачем-то по пути обернувшись… зачем-то принялся умолять тот. — Я непременно вам всё разъясню… А до тех пор, прошу, не делайте глупостей! — …Да я уже, — произнёс Кэйджи, когда Тошииэ приблизился к повороту. Произнёс настолько глухо, что едва верилось; что Кикучиё, скорее всего, и не услышал. Тошииэ успел, пока поворачивал, заметить краем глаза, как Кэйджи сжал ладонь, на которой лежали обрывки письма, в кулак настолько крепкий, словно желал стереть их в пыль… А когда оба уже наполовину пересекли соседний проход, то услышали позади хлёсткий, сухой хлопок. И треск, приближенный к хрусту. Кикучиё чуть подпрыгнул на месте — однако шага не замедлил. И лишь попросил: — Господин Маэда… я прекрасно знаю, где владыка, и могу дойти сам. Больше — это мне следует вас провожать, не наоборот… А Тошииэ, притворившись, будто не слышит, подумал: «Кажется, кое-кто не только будет сторожить господскую опочивальню завтра поутру… но и переклеивать бумагу на перегородке — уже сегодня». И без того мрачную внутри обитель накрывала темнота внешняя. Уже как нельзя отчётливо ощущались запахи благовоний, что добавляли здесь обычно в масло для светильников. Тошииэ всё же отпустил рукав Кикучиё, когда оба чуть не попались кому-то из зажигавших огонь слуг. И позволил выйти чуть вперёд себя… И лишь тогда заметил, что из безупречной обычно причёски Кикучиё выбилось несколько прядей. А на спине, на косодэ, белели едва заметные следы от стены. Тошииэ так и не решил, насколько неоднозначными должны выглядеть такие следы их «борьбы». Поскольку оба уже завернули в проход прямиком возле рабочих покоев Нобунаги. И вдобавок к этому — немедленно отвлеклись на неподвижную, безукоризненно прямую тень при ней. Тошииэ тут же позвал: — Господин Цунэоки, — и, застыв, спешно поклонился. Кикучиё, замерев и согнувшись пополам следом, следом же и проронил: — Наставник… — Тяжело, — прозвучало тут же… буквально тяжёлое. Тошииэ, вопреки всему, немедленно выпрямился — но вообще не быстрее Кикучиё… который притом кланялся изначально ниже, причём заметно. Однако тяжесть сказанного всё равно приземлилась обоим на плечи. Тошииэ в итоге невольно ими повёл, а Кикучиё… внезапно словно бы показался даже меньше ростом — и без того низким. Господин Цунэоки, пока оба пребывали в растерянности, подплыл, словно вовсе не задевая пола, ближе. Причём сами одежды у того — что светлое, как иней, косодэ, что хакама цвета кикё, — казалось, вообще не колыхались; и высоко собранные тёмные волосы с лунными проблесками продолжали упрямо лежать прядь к пряди. Господин Цунэоки безмолвно, даже не вскинув руки — лишь развернув к Кикучиё ладонь и чуть дёрнув вверх пальцами, — призвал того поднять искренне виноватый взгляд. И наконец пояснил: — Сколько раз говорил: никому и никогда не смей кланяться настолько тяжело. Ты не просто служишь — ты служишь при Ода. А в Ода не терпят чего? — Небрежности, — тут же ответил Кикучиё выученным. — Зато что ценят? — Безупречность. — Молодец, — кажется, почти улыбнулся господин Цунэоки. Однако затем, неуловимым движением, вынул из-за пояса сложенный веер — и коснулся одной из прядей, которые теперь именно что небрежно выпадали Кикучиё на лицо. — А вот в том, как не уберёг причёску… вообще не молодец. Не успеешь, — поспешил предостеречь господин Цунэоки. И Кикучиё, чьи руки едва успели взметнуться к голове, немедленно поник вновь. Господин Цунэоки же мягко проронил: — Мне, допустим, всё равно, — но, отвернувшись к дверям, продолжил слегка мрачным: — А твоему владыке — с точностью до наоборот. — Он посмотрел на Кикучиё вновь — и укоризненно покачал головой: — Я учил тебя слишком долго и усердно, чтобы теперь ты свёл всё на нет единственным проявлением неосмотрительности. Тебя выделили среди прочих за ум и рассудительность. Как же ты намерен теперь объяснять столь неопрятный вид? — Господин Цунэоки, — осмелился вмешаться Тошииэ, испугавшись вдруг, насколько явно прекратил существовать — уже и в собственных глазах тоже. — Кикучиё в таком состоянии из-за меня… — Ну что за глупости, Инучиё? Такого просто не может быть, — обернувшись стремительно и при этом плавно, вновь почти улыбнулся господин Цунэоки. — Не может быть — чтобы столь драгоценная для Киппоши суть… чтобы предводитель его личной охраны был виновен в промахах какого-то там личного помощника, которого всё никак не переведут в самураи. Ответственность за внешний вид Кикучиё — исключительно его ответственность… — Да, но не за чужие действия в своём отношении… — …И уж тем более в его ответственности — то, посмеет ли на него засмотреться кто-то из приближённых сути, коей он должен принадлежать безраздельно, — продолжил господин Цунэоки вполовину тише — вынудив замолчать затем лишь, чтобы расслышать. — Личные помощники Оды Нобунаги неприкосновенны по умолчанию. И если у кого-то из них растрёпаны волосы, а на спине — следы извести… — он не глядя коснулся ткани косодэ Кикучиё у него над лопатками; коснулся невесомо — однако тот весь вздрогнул, словно от удара палкой, — то дело явно не в приближённом, что поддался соблазну; дело в помощнике — что соблазнил. Кстати, почему это сегодня предводитель «алых повязок»… да без повязки? И где твоё джимбаори, Инучиё? — Тошииэ, опустив стыдливо взгляд, красноречиво промолчал в ответ. И почти вздрогнул — едва господин Цунэоки опечаленно вздохнул. Однако тут он вдруг произнёс: — Что ж, как нельзя кстати теперь то, что мне моя хачимаки больше ни к чему. Тошииэ поднял глаза тут же — но всё равно не успел увидеть, как именно господин Цунэоки закатал бледно-лунный рукав к самому плечу… на котором, как ствол такэ тонком и крепком, воистину обнаружился узкий алый отрез, повязанный плотно, чтобы вместилась длина, крест-накрест. Причём обнаружился в настолько безупречном виде, словно его не просто не подносили ни разу ни к чьей голове — а вот только вчера выткали из новёхоньких нитей. У Тошииэ аж рот сам собой раскрылся — и он, пожелав это хоть как-то оправдать, недоуменно вопросил: — Вы без шуток носили её под рукавом… четыре года? С тех пор, как сняли в последний раз? Господин Цунэоки чуть раскрыл веер — холодного, серебристого, мягкого цвета, закованный в сияюще-чёрный стальной остов. И, спрятав нижнюю часть лица, чуть насмешливо сверкнул бледно-серыми, почти прозрачными глазами: — Преобразятся горы и реки… а верное сердце никак не изменит хода, — после чего ловко убрал веер за пояс и двумя неуловимыми движениями распустил узлы у себя на плече. — Мне кажется, эта поговорка звучала слегка иначе… — попытался тем временем проворчать Тошииэ. Однако тут изнутри покоев, при которых все трое мешкали, раздалось резкое: — Кику! Мне долго ждать, пока ты, сотню раз подошедши, сподобишься пересечь порог? Инучиё с тобой — или ты его где-то потерял? А ну живо зашли с докладом! Кикучиё, что подпрыгнул на месте ещё при обращении, после, на каждом новом вопросе, на самую долю мгновения дольше держал закрытыми опущенные веки. Как если бы не просто моргал — принимал лёгкие пощёчины. А после приказа — выпалил: — Молю о прощении, владыка! — и присел перед дверью, вцепился в раму… да поглядел жалобно. К счастью, господин Цунэоки, до умопомрачения в том сноровистый, как раз довязывал крайний узел на затылке — и уже миг спустя ободряюще подтолкнул в спину… прошептав притом назидательное: — Бездну ростом мерит лишь глупец; мудрый — клонит голову, не привлекая. — Он зашагал к дверям следом — и на пути успел ещё добавить так, чтобы слышали уже оба: — Зависть тигра — тропа для воронова гнева… Мы знаем про полдня. У Тошииэ по спине пробежал холодок. Кикучиё же мертвецки побледнел. Тошииэ зашёл первым. И, даже не оглядываясь, на слух, догадался: господин Цунэоки, шагая следом, всё же самую малость задержался. При Кикучиё — чтобы двумя по-отечески ласковыми движениями затереть, пусть не до конца, бледные следы у того на косодэ. Однако дальше Тошииэ целиком поглотило то, что происходило в помещении. А точнее, кто происходил — во всей своей изничтожающей ярости. Готовой перелиться — стоит хоть взглянуть по неосторожности в сторону этого живого воплощения чаши выдержки, полной теперь до самых краёв. Так Тошииэ и решил не смотреть пока на Нобунагу. И устремил пустеющий взгляд в окутанный не рассеянным светильниками мраком, покрытый циновками пол под ногами. — Да неужели мой пёс изволил явиться, — поистине прорычал Нобунага из глубины комнаты — будто оправдывая голосом тигриное наследие своего отца. И всматривался — пока к нему приближались, чтобы в выученной плавности сесть на уважительном расстоянии, — до того пристально, словно надеялся взглядом прожечь, выжечь… изжечь. — Сам сознаешься, насколько далеко завело тебя безрассудство? Или мне допросить уже кого-нибудь при Токичиро? Губы у Тошииэ дрогнули — и он искренне собрался выдать всё как на духу… Однако тут, опустившись чуть справа и спереди в безукоризненно изящной спешке, голос, уверенный и ровный, подал Кикучиё: — Молю, владыка, позвольте прежде высказаться мне, — он учтиво склонился к полу. — Я не заслуживаю вашего прощения… — За непристойный внешний вид — определённо, — отмахнулся от того Нобунага — словно от назойливого насекомого. — Однако я и слышать сейчас не хочу, чем именно вы занимались так долго в проходе у стены. Доложишь об этом после. Дай прежде отхлестать, привязью по морде, пса, что вздумал метить тайком чужие пороги… — Но я вас подвёл, владыка, — упустил письмо от Такэда, — мягко вклинился Кикучиё — ровнёхонько в тот промежуток, когда Нобунага собирался вдохнуть между частями высказывания. А заметив, что этим всё же вынудил осечься, сжал ладони в кулаки и продолжил: — Оно пришло до рассвета, но я совершил непростительное — задержал на полдня у себя. А теперь оно утеряно. И только в вашей воле решить, как меня наказать, — после чего склонился лишь ниже. Нобунага округлил глаза. Поднёс ладонь к подбородку. И в преувеличенном недоумении переспросил: — «Наказать»? — он аж развернулся, за столом, к Кикучиё всем телом. После чего, велев: — А ну выпрямись, — заговорил совсем тихо, но оттого — втройне зловеще: — Суть, что прежде ни разу меня не злила и даже не расстраивала, ты предлагаешь… наказать? А может, просто поведаешь, где именно письмо… «утерялось»? — Оно, увы, кануло в небытие, — Кикучиё, что уже сидел глядя перед собой, чуть сжал ладони на чернеющих в полумраке хакама. — В пылу спора обратилось, осмелюсь выразиться… прахом. Воцарилось молчание. Затем… господин Цунэоки позади медленно, в совершенно недобром предчувствии, выдохнул. А дальше рука Нобунаги почти лениво… почти устало опустилась на столешницу. Точнее, это был уже кулак — и о поверхность он в итоге тихонько стукнул. — Ясно, — раздалось пустое. — А «осмелишься» ли ты притом сказать, какой кары, по-твоему, заслуживаешь? Ведь как по мне, тебя нынче… — кулак сжался сильнее прежнего, — и раздавить в пустое место мало, Кику. Я простил тебе вчерашнее представление — когда ты пустил ко мне ровно в два раза больше сутей, чем я просил. И думал, что ты прочтёшь в этом сознательную милость; что опомнишься… но ты распоясался лишь сильней. Пойми: когда непотребства творит какой-нибудь племянник Маэда, это не более чем обыденность. И если бы мне сказали, что он письмо от Такэда забавы ради сожрал, я бы принял это как данность. А вот когда зажать себя у стены моей же обители внезапно позволяешь ты, — на этих словах голос Нобунаги принялся неумолимо повышаться, — тот, от кого до последнего, как ото льдом покрытого, отскакивали любые алчущие взгляды… — Повелитель Нобунага, да вы же не так всё поняли… — не выдержав, вмешался Тошииэ в отчаянном порыве… но замолк и выпрямился, едва в поясницу до испуганного вздоха резко ткнули сложенным веером. А после — невольно обернулся и одними губами возмутился: — Господин Цунэоки! Но господин Цунэоки, каким-то чудом сидя уже в заметном отдалении, при двери, лишь осуждающе нахмурился. И ответил таким же беззвучным: — Хватит губить моего лучшего ученика! Тошииэ стиснул зубы… Но уже мгновение спустя оба устремили взгляды на Нобунагу, что изволил подняться — нет, даже взметнуться из-за стола, чуть его не опрокинув. Взметнулась и тень владыки, по потолку и стенам, мигом затмив всех присутствующих, словно проблески жизни — чёрными крыльями небытия. — «Не так всё понял»? — раздалось гулкое… и Тошииэ солгал бы, скажи он, что ни капли не испугался: у него пересохло в горле — и даже слегка скрутило живот. — А как ещё… — Нобунага шагнул из-за стола, — можно понять… — решительно приблизился к Кикучиё, — то, что я вижу… — резко опустился перед ним на колено, — и что почти не попытались скрыть… — потянулся словно бы к чужому горлу, — пусть даже учтивости ради? — После чего приказал: — Говори. — И, кажется подумав сначала вцепиться Кикучиё в ворот… всё же передумал. Зато, в мягкой уверенности, взял того за острый подбородок, вынудив поднять на себя потемневшие в полумраке, однако упрямо ловящие яркие пламенные отсветы глаза. — Говори: осознаёшь ли, какую именно вину на себя берёшь? — Нобунага заметно склонился — и дальше наполовину шептал почти Кикучиё в скулу: — Но помни: шесть лет назад я выделил тебя среди прочих… за сообразительность. Тошииэ до боли крепко вцепился в собственные колени — не смея полноценно повернуть головы в сторону того, что видел сейчас искоса. И внутренне восхитился тем, насколько спокойно Кикучиё отозвался, едва ли замешкавшись: — Я всецело осознаю, что вину на себя беру… собственную. — И, коротко вдохнув, повторил чуть твёрже: — Безоговорочно, окончательно… собственную. Моя вина — в том, что я решил прежде не отдать письмо вам, а наведаться в усадьбу Хашиба. Моя — в том, что решил сначала уточнить подробности, дабы вас, и без того чрезмерно занятого, не беспокоить по пустякам. Нобунага хмыкнул — как если бы даже остался доволен подобным признанием. Но, не отдалившись ни на толику, продолжил допрос: — Письмо тебе вручили полдня назад. И ты точно его читал. Иначе не смог бы оценить, что по значимости оно способно уступить необходимости мчаться в усадьбу к Токичиро. Расскажешь, что именно Такэда написали? Кикучиё задышал лишь самую чуточку чаще и поверхностнее нужного. Однако ответил всё так же ровно: — Что господин Маэда был ночью при границе, владыка. Что Такэда расценивают произошедшее исключительно как посещение товарища — господина Ишиды Масацугу. Что между обоими произошёл срочный, но сугубо личный разговор. Что господин Косака Масанобу, так вышло, при беседе присутствовал — и не услышал ничего, хоть как-то связанного с отношениями меж домами. Только слова о личном долге — и личных же привязанностях. Тошииэ аж заледенел — осознав, насколько безошибочно Кикучиё выбрал из всех виденных им строк исключительно те, что должны были Нобунагу успокоить… никому притом не навредив. И он воистину успокоился. Отстранился; отпустил; посмотрел в лицо напротив почти ласково. И начал совсем мягко: — Я всё же ошибся. Ты не просто умён… ты слишком умён, Кику. И это, думаю, приятнейшая из ошибок, что я мог вообще совершить. Мне лишь одно невдомёк: как с такой-то головой, — он всё же взялся тонкими длинными пальцами за ворот цвета сумирэ, — ты умудрился не спрятать должным образом… след, что на тебе оставили, как ты сказал, «в пылу спора»? — и дёрнул ткань самую малость вправо по плечу, открывая взгляду всех присутствующих… «Да нет; не может такого быть», — Тошииэ даже проморгался, убеждённый, что ему лишь привиделось в полумраке. Нобунага рассеял сомнения окончательно — буквально рассеяв тьму. Одним уверенным движением подтянул к Кикучиё ближайший из светильников — так что отчётливо стало видно разницу между в целом светлой, гладкой кожей… и тёмным росчерком багрового, собственнического следа меж плечом и шеей — чрезмерно свежего. Сияющего что кровавый лепесток — брошенный измятым в снег. Тошииэ чуть не подавился воздухом. Поскольку не мог и помыслить о том, кто сумел бы… кто посмел бы… Тошииэ не хотел и предполагать… Он растерялся лишь сильней — почуяв, как Кикучиё вмиг обдало ледяной, оглушительной волной потрясения… Запутался лишь отчаянней — едва тот, невольно вцепившись в собственное плечо, в искреннем испуге забормотал: — Владыка… владыка, я… у меня ничего ни с кем не было, клянусь! Я, видно, наткнулся на ветку в перелеске… когда осматривал место убийства… Или ушибся где-то, а сам не заметил… может, когда упражнялся с нагинатой… или об угол… или… или не знаю… Но я, честно, понятия не имею, откуда именно… откуда подобное… — он всё не мог подобрать подходящего слова — поскольку искренне не представлял, как это вообще называть, — откуда такое могло внезапно на мне появиться… — «Внезапно»? — Нобунага глядел на Кикучиё всё тяжелее — с каждым словом. — Ты убеждён, Кику, что «такое» могло появиться на тебе… просто так? Без причин — и, что намного важнее… без поводов? И Господин Цунэоки позади, кажется, отринул окончательно любые надежды. Тошииэ же, увидев, как Кикучиё буквально начинает задыхаться — давя в себе слёзы отчаяния… не удержался и выпалил: — Да поверьте же ему: он вам не лжёт! Но уже мгновение спустя не удержался от того, чтобы отвести прочь взгляд — настолько пугающе Нобунага всмотрелся прямиком в лицо глазами, которые при холодном, истязающем сиянии светильника пылали, казалось, пламенем восьми адов. — Инучиё, — позвал он настолько спокойно… что уже собственное имя прозвучало как приговор. — Ты искренне полагаешь, что я не отличу следа, который способна оставить ветка… от явных притязаний на чужую собственность? Допустим, границ союзника ты не метил… но что скажешь о личных помощниках своего господина, м? Кацу, — обратился Нобунага к господину Цунэоки. — Мне тут одна псина безмозглая тявкает, будто печать бесстыдства похожа на след от случайного тычка древком. Разрешишь спор — как главный здесь по синякам? Можешь даже сбегать в оружейную — благо она в двух шагах — да принести копьё. Чтобы я лично эту собаку обнаглевшую ткнул куда побольнее… и на её же примере показал очевидную разницу. Или высечем нашу дворнягу, где помягче, веткой? Или, может, побьём о какой-нибудь угол — покуда истина не дойдёт? — А давайте всё же обойдёмся без истязаний, — произнесли в ответ. — Инучиё, убеждён, поверит мне и на слово. Как старшему товарищу. А Тошииэ, пока к ним, поднявшись, невесомо до неслышимого шагали, глухо проворчал: — К тому же я вообще не об этом говорил… — А о чём же? — склонил голову Нобунага — в ужасающе преувеличенном любопытстве. Однако затем все отвлеклись на господина Цунэоки, что присел у Кикучиё за плечом. Последний уже мелко подрагивал всем телом, а глядел — в пустоту чуть левее от Нобунаги. — Кику, опомнись, — строго велел господин Цунэоки. — Чай не у себя в покоях, а пред взором нашего владыки. И дай, птенец ты неразумный, осмотреть твоё плечо. — Тошииэ почти зажмурился от того усилия, через которое Кикучиё вынудил себя застыть — после чего послушно опустил ладонь. Господин Цунэоки чуть склонился; всмотрелся; задумчиво промычал… а отсев чуть назад, вздохнул и развёл руками: — Увы, господа, но это точно не ветка; и не древко; и не угол… и не что бы то ни было ещё безжизненное. А вполне себе дышащая… и совершенно определённо настроенная суть. Кикучиё едва слышно всхлипнул — но тут же хлопнул себя ладонью по нижней части лица. — Что и требовалось доказать, — снова уставился на Тошииэ Нобунага. — А теперь, полагаю, вам стоит между собой решить, кто первым… Однако его вдруг прервал господин Цунэоки — поспешив добавить: — Вот только нет никаких свидетельств, что след оставил именно Инучиё. Больше — я бы очень удивился, если бы это был он. О его верности супруге предания ходят. Он даже чайных не посещает; даже когда очень зовёт пройдоха Токичиро. Сомневаюсь, что подобная выдержка — да на очередном смазливом мальчишке при вас, — он в показательном пренебрежении ткнул в сторону Кикучиё веером, — способна внезапно дать сбой. Отметина совершенно безлика. Это даже не укус — чтобы вычислить виновника по клыкам. В итоге ничего не выяснить наверняка, даже если попросить Инучиё оставить на Кику ещё один след — здесь и сейчас. Нобунага закатил глаза; устало выдохнул… и сел там, где был, скрестив ноги: — И на кого же тогда прикажешь сегодня злиться? — Так всё же на Кику, — мягко предложил господин Цунэоки. — Он и письмо потерял, и чужую метку принял — пусть и неясно чью. А Инучиё не более чем принёс сведения об убийстве бедняжки Тацу. Да, бегал ночью к Такэда. Да, привлёк внимание Косаки Масанобу. Да, повздорил до приёма с упрямцем Кику. Но союза не разрушил и тебя не предавал. Больше — застал-таки, пусть затем и упустил, лазутчика, — на этих словах Тошииэ вдруг напрягся настолько сильно, что у него даже слегка закружилась голова. — А он, напомню, убил ценную знахарку в усадьбе Токичиро. Так что давай ты теперь просто послушаешь доклад Инучиё, ладно? А Кику я, так уж и быть, отведу к себе — осмотрю как полагается да всё подробно разузнаю… — Не стоит: личного помощника я предпочту допросить… лично, — Нобунага внезапно окинул Кикучиё таким взглядом, что тот вздрогнул, немедленно запахнул ворот обратно… и, вспыхнув, уставился в пол. Тошииэ тут же опомнился — и почти дерзнул вмешаться… Но не успел: Нобунага приказал уже тихо, но резко: — А пока — прочь. И Кикучиё едва не вылетел, склонившись, из помещения спиной вперёд: — Я не заслуживаю вашей милости, владыка… — Воистину — по меньшей мере пока. А потому чтобы до конца дня, до последнего луча заката… я тебя не видел, — продолжал Нобунага вслед — сложив руки на груди. — Иди к себе не сворачивая; думай над поведением; исправляй недостатки. Упорядочивай всё, что видел у Хашиба. Так и не сказанное придёшь докладывать перед сном. И только посмей явиться тогда… — он угрожающе опустил голос ниже некуда: — не безупречным. Сниму голову не глядя; не посмотрю на то, что все эти годы служил без нареканий. — Всё будет исполнено в точности, владыка, — склонился Кикучиё к полу, уже при самой двери — прежде чем за ней бесшумно и спешно исчезнуть вслед за учтивым: — Прошу меня простить. И какое-то время Нобунага просто молчал, напряжённо вслушиваясь. А дальше, наполовину удовлетворённо, хмыкнул в сторону выхода: — Я совсем перестал уже слышать его шаги. Как можно быть настолько безукоризненной тенью? Господин Цунэоки, словно бы смутившись, принялся рассматривать сложенный веер, который притом вращал в руках: — Верно я понимаю, что ты готов уже дать Кику воинское имя… Киппоши? — но затем всё же поднял на Нобунагу мягкий взгляд. Дышать стало заметно свободнее: кажется, обстановка разрядилась если не окончательно, то по меньшей мере ощутимо. Возможно, поэтому господин Цунэоки позволил себе продолжить чуть ворчливо: — В конце концов, негоже это — держать молодого человека в личных помощниках аж до девятнадцати лет; о вас уже какие только слухи ни ходят… — Я сам решаю, кого сколько держать, Кацу. А на слухи — чхать хотел, — проворчал в ответ Нобунага — вот только скорее устало, нежели злобно. И, вздохнув, добавил чуть глуше: — Что поделать, если Кику в помощниках, как клятого Ишиду в знахарях, поди замени. Три года уже не представляю, кого приставить к этой умнице в ученики… — Скорее бы уже подрос третий сын покойного господина Ёшинари, — господин Цунэоки опечаленно склонил голову к плечу… но почти сразу повеселел: — Нравом Ран в отца — а красотой в матушку. Собрал ровно всё, что так любишь ты. Единственное — не добавил бы буйный старший брат к этому ничего лишнего… Нобунага нахмурился чуть сильнее прежнего: — А за пять лет — и то в лучшем случае — чего только ни может произойти. — Эх, а как здорово было бы сменить сокола — да сразу на журавля, — господин Цунэоки раскрыл веер и изящно повёл им полукругом по воздуху над собой, — хризантему — да тут же на орхидею… — Ты всё равно знаешь, какой «цветок» в моём саду сейчас нужнее прочих, — резко поднявшись, прошагал обратно к столу Нобунага. А опустившись за него и упёршись ладонями в поверхность, возмутился: — И прекрати уже говорить так, будто постыдно — желать, чтобы тебя окружало всё приятное глазу. Господин Цунэоки, что как раз дорисовал дугу в воздухе, естественным движением подвёл веер к груди. — Как тот, кто привык радовать твой глаз в любой обстановке и, что важнее, вне зависимости от твоего настроения, — тот вежливо склонил голову, — я внутренне осуждаю… — но поднял взгляд, — а внешне — мирюсь, чтобы тебя не гневить. Нобунага фыркнул, однако продолжать обсуждение не стал. Зато наконец посмотрел опять на Тошииэ: — К слову о смирении… и прежде, чем я услышу доклад о знахарке, — причём посмотрел уже почти дружески — так что и в помещении словно бы стало чуть светлей. А вдобавок к этому — почти мягко, почти уже готовый всё простить, уточнил: — Зачем ты ночью бегал к Такэда? И что такого было в письме от Косаки, раз оно вдруг «кануло в небытие»? Я ведь всё равно ощутил, через клеймо, как ты пересекал мою границу… а значит, тебе и в голову бы не пришло надеяться, что сознательное уничтожение письма хоть кого-то спасёт. Словами Нобунага уточнял истину. Глазами — предлагал слепо повторить за принявшим весь гнев на себя Кикучиё… да тем и отделаться. Вина захлестнула до болезненного жгуче. Вот только выразить её означало обесценить в ничто уже, бесповоротно, принесённую Кикучиё жертву. И Тошииэ попросту пришлось следовать чужому примеру. А именно — говорить истину, тщательно подбирая её лоскуты… и слова для подачи.