Лача

      Мир остыл. Не вдруг — постепенно, как человек, который сначала перестает чувствовать пальцы, потом руки, потом себя.       Лача забрала у женщины лист подтверждения заказа, и немного неуклюже, но умело, начала убирать его в УТС, тяжелый рюкзак, квадратный, сделанный на основе старых сумок российских доставщиков. Они защищены от холода, от ветра, хоть немного позволяют сохранить то, что внутри. Замочки скользили в руках, металл был холодным, но ей он пальцы не обжигал. Маленькая девочка выглянула из-за ноги женщины в дверном проеме. — Это папе? Ее мама обернулась и передала в детские ручки холодный пакетик. — Да, отнеси ему. И поставь воду греться, микстуру разведем немного. — Голос ее был уставший, но дружелюбный. Лача улыбнулась. Милая семья, хотя когда она была здесь в прошлый раз, девчушке и года не было. — Спасибо вам, вы так редко приходите, но всегда, когда нужно. — Извините за это, сами знаете, пока от одного купола до другого… — Девушка потупила глаза. Они и вправду приходят не часто. Расстояние между закрытыми городами итак большое, а снег в Белой зоне все только усложняет. Как не пытайся доставить заказ скорее, а все никак. Наконец расправившись с замком и натянув УТС на спину, она спешно кивнула и надела варежки. Вспомнила, что сначала нужно выйти из утепленной зоны и нажать кнопку утяжелителя, сняла варежки обратно. “Вот если бы у варежек были отдельные пальцы…” — подумала она, но потом вспомнила перчатки, которые никто уже не носил. — “Не, не надо, тогда было бы холодно”. Перчатки уже не грели. Они и в прошлом проигрывали в теплости варежкам, а когда температура упала до минус шестидесяти, про них и думать забыли. Сама Лача их никогда не видела, только от стариков слышала, которые застали прошлый мир. Но прошлый мир был совсем другой.       Прошлый мир не был знаком ей. Лаче было-то всего двадцать два, молодая еще совсем, чистый лист. Мама говорила “зеленая еще, как трава в июне”. Лача только смеялась. Траву она тоже никогда не видела. Она вообще кроме снега никогда ничего не видела. И это было правильно. Механический заяц, размером с большой грузовик, кашлянул серым дымом, и открыл красные глаза-фары. Металл загудел от холода, большая, но весьма шустрая машина нехотя встала на лапы и открыла нижний люк. Тяжелая цепь, пахнущая машинным маслом и холодом медленно и с ужасным скрежетом выдвинулась с двух сторон, из люка опустились сначала копылы, а потом и полозья, старые и изношенные. — Да, в ремонт бы тебя, дружок, но за маслом ехать придется. Мда, аж в Ты-ю. Проще уж пешим дойти, туда же хрен попадешь. Заяц согласно загудел, и Лача завела двигатель. Белый одинаковый мир за окнами кабины в голове зайца тронулся, и она разрешила себе расслабится. До соседнего купола ехать полчаса, они здесь рядом совсем. Включила радио. Механический голос безэмоционально зачитывал текст, который не менялся уже больше двадцати пяти лет: “Температура стабильна, осадки не прекращаются”. Сначала люди пытались бороться. Поднимали купола, тянули кабели, запускали ТПС — тепло поддерживающие станции, громадные тепловые камеры, что работали на старом топливе. Строили жаровы, цилиндры, похожие на перевернутые башни, которые выдыхали горячий воздух, чтобы согреть кварталы. Каждый город — отдельный купол, в котором не было неба — только бесконечный слой инея, вросший в облака. Вход и выход по расписанию и пропуску, температура внутри поддерживается около минус пятидесяти, выше просто не получается. Но холод не умирал. Он просто отступал и ждал. И дождался.       Теперь от горизонта до горизонта лежала Белая зона. Граница между небом и землей размыта, белый снег перетекает в горы, горы — в облака, а они — в голубое высокое небо, чистое и холодное. Снег не падал: он просто появлялся, как туман, обволакивал здания, рос слоями. Дороги замело почти сразу, и и без того бескрайняя тундра стала еще более бескрайней. Температура в Белой зоне — минус девяносто. Холод, при котором звук становится вязким. Ветер не воет, он гудит, будто огромная сломанная флейта. Иногда среди равнины можно было увидеть черные скелеты башен, старые генераторы, еще работающие на прежнем топливе. Люди называли их “сей”, что значит “сердце” на одном из местных языков. Одно сердце могло обогреть купол, целый поселок, но стоило ему замолчать, и через час все превращалось в ледяную пустыню. На границе Белой зоны стоял Хальмер-Ю — старый теплостан, по документам “пункт снабжения и перезаправки маршрутов класса С”. На деле — десяток маленьких куполов, связанных переходами, пара буровиков и ангар. В нем жила Лача.       Ее комната тесная, но чистая. Над кроватью висит потрепанная карта маршрутов. Тонкие линии, синие и красные, уходят в Белую зону. Синие — безопасные, красные — “не рекомендованные”, но по ним все равно все ходили. Когда где-то нужно лекарство, выбирать не приходится. Так что Лача любила и эти линии тоже. Они были прямые, честные.       Она жила просто. Спала на довольно скромном по толщине матраце, питалась концентратами и чаем, пахнущим металлом, расчесывала темное каре гребнем по утрам, умывалась холодной водой и ни на что не жаловалась. Иногда к ней заходили диспетчеры — люди, у которых кожа потрескалась от сухого тепла куполов, глаза воспаленные. Они говорили: — Лача, ты опять без перчаток? Замерзнешь же. Она пожимала плечами. — Да, не замерзну же, дядь Толь. И действительно — не мерзла. С самого рождения холод ей не мешал. Пока остальные дрожали и кутались потеплее, она спокойно сидела в тонкой футболке и не понимала, чем так взволнованы взрослые. Холод не нужно было терпеть, он был частью ее, как дыхание. Иногда она думала, что мир просто перестал быть враждебным к таким, как она. Или, может, это люди стали слишком мягкими. Были и другие такие люди, которые не мерзли. И все они всегда работали доставщиками, Идущими. На них держался этот хрупкий мир. Пока есть люди, которым не холодно и в минус сто, у замерзающих городов есть надежда. И они, Идущие, эту надежду доставляли. Утром она вышла к ангару. Воздух был сухим и чистым, будто из стекла, кажется, даже похрустывал в легких. Под крышей стоял ее заяц. Такие были у каждого Идущего, удобный транспорт на санях, служил долго и был неприхотлив. Так их называли за уши-антенны и длинные задние рычаги, а вблизи он напоминал смесь бронемашины и животного, внутри которого вырос двигатель. Белый корпус подернут инеем, на броне нарисованные маркером отметины маршрутов и ржавчина. Когда он двигался, его суставы хрустели, будто ломался лед.       Зайцы питались движением: пока шли, в них вырабатывалось тепло. Стоило остановиться — начинали остывать.       Лача погладила зверя по боку. — Живой, мой хороший, — сказала она.       Механизм под броней ответил тихим урчанием. Все Идущие любили свой транспорт, он спасал в сильные пурги, когда ветер не давал даже вдохнуть нормально. Да, они конечно не мерзли, но метель всегда была жестоким испытанием. Такие “зайчики” выдерживали напор ветра, грели внутренним сердцем и перетаскивали внутри “тела” большие грузы. К ним относились, как к живым, любили, и “кормили” машинным маслом, давали отдохнуть после особенно долгих вылазок.       Она открыла отсек на корпусе, загрузила груз — пайки, медпакеты, детали для теплостанов, инструменты для ТПС. Обычная доставка в соседний купол.       Люди встречали ее как спасение: выходили в шлюзах, морщились от холода, даже не глядя в лицо. Это всегда было приятно, по-особенному грело душу. Но они не называли ее по имени, просто “идущая”, хотя все знали имена Идущих, их было не так много, и они были слишком важными, чтобы забыть. Дети бежали за мехозверем, смеялись, бросали снег. Лача улыбалась, но не задерживалась. Она всегда уходила первой. Не потому, что спешила. Просто не могла долго находиться среди тепла. Оно липло к коже, как воск, и его сразу же хотелось снять, слишком уж оно ее душило. Когда вернулась в Хальмер-Ю, уже темнело. В диспетчерской пахло горячим воздухом и пылью. На терминале мигал новый заказ. Лача сняла варежку, провела пальцем по экрану.       Груз: комплект деталей для старого генератора.       Пункт назначения: Ловъя.       Приоритет: срочно.       Оплата: утроенная ставка. Нахмурилась. Ловъя — мертвый город. Ее маршруты проходили сильно севернее, почти на берегу Байдарацкой губы, но про Ловъю знали все. Там когда-то стояла лаборатория, где создавали первые “сердца”. Потом система дала сбой, и город замерз. С тех пор туда никто не ходил. Она перечитала заказ еще раз. В конце строки значилось короткое: “Крайне важно. Для Вайсы.” Имя будто щелкнуло в памяти, что-то далекое, обрывок слуха. Лача посмотрела на экран дольше, чем стоило. — Вайса? Разве там кто-то еще живет? — тихо сказала она в пустоту. Терминал ответил ровным писком. Ну если заказ пришел, значит что-то там еще осталось, хотя власти официально объявили город закрытым еще двадцать лет назад. Она выключила дисплей, наложила поверх карту маршрутов. От Хальмер-Ю до Ловъи — три дня пути, и это не считая другие заказы по пути. Суммарно выйдет дней пять или шесть. По Белой зоне. Минус девяносто, ветер восточный, без ориентиров, в самый сезон метелей. Но заказ был, маленький красный огонек упрямо мигает, а значит кто-то ее там ждет, не ехать нельзя. Лача вздохнула и кивнула сама себе. Утро встретило ее леденящим сиянием. Холод не имел цвета, он просто светился. На куполах Хальмер-Ю тускло отражалось солнце, едва заметное, как старый фонарь. Она залезла в машину, уже с вечера загруженную, открыла карту и настроила компас, единственное, что позволяет не сбиться с пути, когда из-за снега не видно дороги. — Поехали, — сказала она, и зверь послушно двинулся вперед. Тихий шорох полозьев по снегу шепотом звучал в кабине. Купола остались позади, мерцая, как далекие звезды. Впереди лежала Белая зона — ровная, бескрайняя, без запаха и звуков, по факту мертвая, где воздух колол кожу, и вся природа была не рада людскому вмешательству. Лача не оборачивалась и не пугалась такой недружелюбности. Она ехала туда, где давно никто не дышал. И холод под ее кожей тихо радовался.