Лача

      Белая зона начиналась внезапно. Не было какой-то четкой ограничительной черты, мол “вот здесь ты скорее всего замерзнешь насмерть”. Просто менялся воздух, само ощущение себя и мира. Как только ты выходишь за купол города, в легкие без спроса врывается не просто холодный, а по-настоящему леденящий душу воздух. Обычному человеку таким воздухом дышать больно, тело разрывается, глотка умирает, будто пытаешься проглотить горстку гвоздей. Как попить холодной воды после ну очень мятной конфеты. Атмосфера звенит, каждых шорох слышен куда сильнее, но все вместе сливалось в единый ком звуков и сливалось с тишиной, растворяясь в ней. Как будто мир переставал дышать.       Но так оно было для простых людей. Лача же спокойно жила в таком холоде, спала, ела, только ветер мешал ей. Против него у нее иммунитета не было, а значит пурги все так же резали кожу острыми краями снежинок. Но от ветра зачастую защищал транспорт, в корпусе зайца, в своей кабине, было тихо и спокойно, он скользил по снегу с тихим шорохом, который отражался от стенок и раздавался гудением. Такое всегда убаюкивает, когда за окном белое ничто на много километров вокруг, тундра послушно молчит и не ругается, а волноваться не о чем. Маршрут намечен, просто по прямой максимально долго, стрелочка компаса стабильна, показатель давления и температуры сердца зайца в норме. Все хорошо, тихо, мирно, даже уютно.       Огонек на горизонте не дал провалится в столь желанный сон. По часам еще не ночь, но темнеет на севере рано, так что уже в пять ноль шесть, а часы Лачи привирают на почти четыре минуты, значит в пять десять, на небе уже во всю мерцают звезды. Восход будет только в два часа дня, полярные ночи напрочь сбивают ощущение реальности, погружая в вечную сонливость. В Белой зоне были небольшие базы для отдыха Идущих, маленькие такие домики с кроватями и небольшой кухней с запасами еды и воды, но это был не такой домик точно. Если судить по форме огоньков — мехозверь, но в такую темноту Идущие старались спать, выключали свет в кабинах. Когда тебя вечно тянет в сон, опасно рулить даже по пустынной местности. Мехозверей переводили в режим фонового движения, замедляли настолько, чтобы не погасло сердце, и оставляли только противотуманные фары. — Он что, сумасшедший за рулем в такую темень сидеть? Может ему просто помощь нужна?— Лача красноречиво проматерилась, и подала сигнальные огни. Чужой мехозверь откликнулся на зов такими же огнями. Что-то сломалось. Она подвела зайца ближе, медленно снижая скорость. Фонари выхватили из темноты тень второго мехозверя, крупного, массивного, похожего скорее на волка, чем на стандартную модель для передвижения по снегу. Обычно Идущие были верны своим зайчикам, другие “животные” встречались реже. Металл его боков был исцарапан ветром и инеем, в суставах потрескивали кристаллы замерзшей влаги. Из-под брюха тянулся дымок — значит, сердечник перегревался. — Греется, бедняга, — пробормотала Лача, включив защитный купол. — Или хозяин идиот, или двигатель на издыхании. Она спрыгнула на снег, мгновенно утопив ногу по колено. Воздух хрустнул. Дыхание обернулось паром, который тут же замерз на воротнике. Лача подняла руку, чтобы подать стандартный сигнал — “своя”. В ответ в окне мехозверя мелькнул свет, и кто-то высокий, в плотном плаще с меховой оторочкой, вылез наружу, медленно, будто сам только что отогревался. — Эй! — крикнула она. — У тебя движок сейчас сгорит к чертям собачьим! — Да ладно, — ответил голос, чуть насмешливый, теплый, с хрипотцой. — Он просто норовит вздремнуть. Мы с ним оба такие. Он шагнул ближе. Свет фар упал на его лицо — бледное, с тонкой сеткой сосудов на висках, глаза темнее, чем у обычных, и на выдохе над губой ложилась ледяная вуаль, темные волосы, обледенелые на висках, глаза сощуренные, будто в них всегда прячется смешок. Улыбается дружелюбно. Привычный, почти незаметный знак: дыхание, которое не обжигает. Идущий, такой же, как Лача. — Я думала, тут больше никого нет, — сказала Лача, не убирая руки от двери зайца. — До ближайшей станции километров сто, если не больше. Он облокотился о борт, и в движениях его была та же уверенность, что и у Лачи: неторопливая, отточенная годами на снегу. Она увидела, как его пальцы, большие, с зажившими трещинами, быстро нашли проблемный узел, как будто знали машину изнутри. И не удивилась, когда через минуту он снял панель и протянул к ней руку с инструментом. — Я тоже. Не думал, что хоть кто-то меня найдет. Давай, — сказал он. — Две руки лучше, чем одна мерзлая. — Что с двигателем? — Сердечник выдохся. Перегруз по тепловому обмену. Похоже, я слишком долго ехал. — Ну, герой, — фыркнула она. — Сжечь сердце в минус девяносто — это талант. — А я вообще талантливый очень, и не такое могу.       Она тихо хмыкнула, взяла инструмент. Руки у нее были холодные, но уверенные. Они работали рядом, локти почти соприкоснулись; между ними не было неловкости, только то бессловесное соглашение, которое складывается у людей, живущих на грани: помогать — значит доверять, а доверие — ключ к спасению не только души, но и тела. Один в снежной пустыне все равно не выживешь, так что помощь лишней не бывает. — Для Идущего уж больно ты невнимателен к своему зверю, — выдала она, не отрываясь от работы.       Он усмехнулся. — Да уснул за рулем, — сказал он. — Выехал с заказа и как срубило в сон, три дня уже не отдыхал нормально. — Почему не остановишься на привал? Уснешь, машина остановится, метель погубит тебя. — Не могу стоять на месте. У меня в родном куполе бабушка осталась, а температура падает быстро. Я, конечно, не чувствую, но по людям видно, они замерзают. Если есть шанс помочь им как можно быстрее… — Только из-за этого работаешь? А деньги? — Лача осторожно взглянула на парня. Альтруисты в холоде не выживают. Когда понимаешь, что не можешь помочь все и каждому, сердце тоже становится холодным, а альтруисты всегда слишком пылкие. Когда самой тундре ты неприятен, опасно ехать с горячим сердцем, наломаешь дров. — Деньги не греют, толку мне от них? Люди за купол и носа не суют, без нас им не выжить. Так что смысла от этих денег нет. Их же есть нельзя. — Он размял руки и перебросил провод усилителя в другую сторону. — Да и дыхание… — сделал маленький парящий выдох, и лед на его ресницах едва задрожал, но облачко пара не вылетело. — Холодное же, видишь. В куполах слишком тепло для меня, воздух неприятный, душно. Они продолжали чинить в молчании, помахивая инструментами как музыканты, слаженно и без спешки. Она включила систему подогрева со своего зайца, переподключила энергетический контур. Через пару минут из двигателя Хабэева зверя пошел ровный пар, стабильный, как дыхание. Сердце зайца взяло на себя часть нагрузки, и сердечник больного потихоньку остывал до нормальной температуры. В какой-то момент Хабэй бросил взгляд через плечо и, шутя, сказал: — Если мы оба Идущие, может, договоримся: будешь в Ты-ю, зайди к моей бабушке, спроси, нужно ей что-нибудь и передай весточку от меня. Меня туда давно уже не отправляют. Лача фыркнула, но улыбнулась. Кожа на щеках приятно показывала. — Договор устный, — ответила она. — Но я постараюсь. Так и быть, навещу твою старушку. Но передачки таскать тебе не буду, тоже мне важная персона. — Справедливо. — Он провел рукой по меху на ее куртке, смахнул снег, и в жесте было больше нежности, чем в словах. — А если серьезно — спасибо. Никогда не думал, что кто-то откликнется. Особенно, такой очаровательный. — А я не ожидала встретить компанию на дороге, — парировала она. — Соблазняешь меня? — Нет, просто комплимент. Обычно оставляю их напоследок, чтобы прощание было теплее. — Он хихикнул, снимая варежку. — Я Хабэй. — Лача. — Она коротко кивнула, оценивая его, но руку все же пожала.       Лача подтянула капюшон, подтвердила маршрут, и Хабэй сделал то же самое. На мгновение их взгляды встретились — они улыбнулись друг другу и сели в машины. В дороге можно показывать слабость, но только тем, кто уже доказал, что не бросит. Хабэй высунулся из кабины на минутку и крикнул: — Спасибо, снежная красавица! Может еще встретимся! Лача не ответила, только тихо рассмеялась в зайце. — Я была бы рада. Не перегрейся, дурачок. — Но он, конечно, уже не слышал, метель своровала последние слова, и бык с тихим скрежетом покатился дальше по снежной пустоши к далекому куполу, где его ждали. Тишина вернулась на свое законное место. Только ветер стучал в металлические ребра зверей, где-то вдали хрипел снег.       Ночь вступила в свои права гордо, даже раньше, чем ее ждешь в средней полосе. С наступлением темноты Белая зона тоже засыпала. Она кажется мертвой все время, это так, но днем есть шанс встретить хоть что-то, хоть кого-то. Ночью же остатки живой природы склоняли голову перед царицей и погружались в долгий беспокойный сон. День наступит нескоро, и будет недолгим, всего часа два, может три. За это время надо успеть вдохнуть поглубже остатки света солнца, которое не поднимается выше линии горизонта, и снова задержать дыхание на долгую ночь.       Ее мехозверь двигался мерно, без спешки, будто сам выбирал путь. Длинные тонкие полозья оставляли бесконечные линии следов на идеально гладкой скатерти тундры, и снег мгновенно застывал обратно, словно затягивая шрамы, превращал колею в ледяную корку. Единственный след пребывания в Белой зоне гостьи. Зверя звали Кэчи, старый, но послушный. Обычно транспорту имя не давали, но все Идущие все равно что-то придумывали. Невозможно не привязаться к машине, что спасает тебя от ветра и греет своим теплом.       Корпус Кэчи покрыт слоем искусственного меха, между пластинами паутинкой тянется сеть капилляров, по которым текла теплая, густая жидкость, вырабатываемая из кинетической энергии движений. Каждый шаг, каждое сгибание задних лап, и где-то внутри глухо щелкал термогенератор. От этого звука Лаче становилось спокойнее. Мехозвери — изобретение новое, им лет двадцать всего. Вдохновленные животными, что очевидно, они справлялись со своей работой куда лучше машин, созданных человеком с нуля. Даже здесь природа выигрывала. Заяц толкался задними лапками, а передние полозья помогали ему не увязнуть в снегу, так, вес его распределялся ровно. Так же работает и бык у Хабэя. Технология простая, интуитивно понятная тем, кто в снегу родился и вырос.       Она ехала, не торопясь. Снег падал редкими крупными хлопьями, лениво, будто миру было все равно, покроет ли он следы. По обочинам старой дороги высились остовы домов, полуразрушенные плиты, без крыш, без стекол, ржавые арматуры, темные окна как широко открытые глаза. У некоторых из стен еще держались вывески: буквы выцвели, но можно было различить когда-то знакомые слова — пекарня, ремонт обуви, аптека. Вон тот длинный столб когда-то был фонарем. Из-под слоя сугроба торчит только самая верхушка, и то, только потому что это самый низ снежного бархана.       Тишина стояла такая, что даже дыхание Кэчи казалось громким. Она остановила зверя у одной из вывесок. Сняла варежку, провела пальцем по металлу, и на кончике остался след копоти. Старое топливо. Но его не используют уже кучу лет, все залежи остались под метрами снега. — Все еще дышит? — тихо сказала она. Тундра ей не ответила. Кэчи протяжно фыркнул, выпуская из двойных шлюзов утеплителей излишек воздуха. В ответ Лача хлопнула его по шее: — Да я не тебе.       Путь через Белую зону был долгим, но не новым. Она ходила так не раз — доставляла топливо, фильтры, редкие микросхемы для тех, кто еще пытался держать города живыми.       Идущие в зоне не плутали. Не удивительно, после пятидесятой вылазки даже по запаху начинаешь узнавать дорогу. Конечно, пурга все путала. Снежные барханы перемещались словно море, снежинки блестели и переливались миллионами маленьких блесток под светом фар, в низине под холодной горой не заметить купола легко. Снаружи они были тихими, совершенно беззвучными. Только контур тепла на границе давал понять, что это не развалины. Электричество ценная валюта, просто так его не включают. Но у Ловъи больше нет своего купола, город мертв, а значит заметить его будет еще труднее. Ни света, ни теплового края. Лача снова посмотрела на компас, стрелка дрожала. Даже магнит здесь не держался уверенно. Такое было с ней впервые, компас до этого никогда ее не подводил. “Да уж, вот тебе и Белая зона, — подумала Лача. — Здесь ничто не слушается человека”. На горизонте мелькнули силуэты, замерзшие трубы старого завода. Когда-то здесь плавили руду. Потом — перерабатывали отходы. Теперь только ветер шевелил старые провода, и от этого казалось, будто завод шепчет. Половины завода не было. Будто его просто унесло ветром, хотя взгляд зацепился за целую резьбу на пластинах металла, там, где две скреплялись между собой винтами. Целые, значит это не ветром сорвало, а кто-то весьма старательно их открутил. Но Идущие таким не занимались. Лача поежилась, будто замерзла, знала, что не стоит задерживаться. Белая зона жила по своим законам: чем дольше стоишь, тем глубже тебя поглощает холод. Она помотала головой, но вид целой резьбы не давал покоя, запомнила. Заказ все еще есть, надо ехать дальше, хотя ни дороги, ни ориентиров. Только редкие, искривленные опоры старых линий связи, уходящие в никуда.       Кэчи двигался быстрее, будто сам чувствовал — нужно пройти этот участок без остановки. Иногда вдалеке мелькали какие-то тени, будто кто-то шел параллельно. Она знала: это не люди. Песчаные фантомы холода, воздушные отражения старых тел. Небольшое поверье Идущих. Лача резко отвернула от них, опустила глаза в пол. “Не смотри на фантомов, ты у них дома. Не береди им душу, незваная гостья”. Сильная метель застала ее среди ледяной горы. Раньше это был водопад, Седьмое Небо, а сейчас это огромная глыба льда. Лача натянула тент между лапами Кэчи, запустила обогрев корпуса зверь тихо урчал, передавая часть тепла по обшивке. Внутри стало терпимо. Все же ветер охлаждал кожу не так, как минус вокруг, и Лаче было зябко. Она сняла капюшон, опустила балаклаву, расправила волосы. На кончиках рядом с шеей растаяли снежинки. Она достала маленькую плоскую коробку — коммуникатор. Проверила сигнал.       Пусто. Ни одной отметки. Только радиошум. Тогда она просто закрыла глаза.        Слушала, как работает сердце Кэчи — глухие, медленные толчки под панелями. В этом звуке было что-то человеческое, родное. Иногда ей казалось, что зверь понимает ее лучше, чем кто-либо. Не спрашивает, ничего не ждет. Просто идет вперед, пока хватает тепла. Поэтому она и дала ему имя. На старом, забытом языке, который и сама знала урывками. Сильно не оригинальничала, так и назвала “заяц”. Но с именем все же как-то поприятнее. Утром все вокруг стало белее, чем обычно. Белый до боли. Когда она подняла взгляд, небо и земля слились в одно, невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Кэчи фыркнул. Под его лапами снег вспыхнул коротким светом — внутри корпуса сработала термопетля, и тонкий пар поднялся, будто дыхание зверя стало видимым. Он остывал, а значит надо было идти дальше.       Они шли молча. Иногда ветер приносил издалека гул, низкий и настойчивый. То ли землетрясение, то ли дыхание старого генератора под льдом. Вдруг — звук. Не ветер. Не техника. Что-то живое.       Кэчи насторожился, остановился. Уши, похожие на антенны, повернулись влево. Индикатор на панели замигал красным, показал точку на экране. Лача замерла, сняла с плеча карабин, активировала прицел, направленным микрофоном поймала еще один звук. Вдалеке, на белом фоне, двигалось нечто большое. Сначала показалось, что еще один мехозверь, но шаги были слишком медленные, тяжелые. Идущие использует зверьков меньше и шустрее. Такие быстрее остывали, но и передвигались куда проворнее, а скорость была важна. Даже бык Хабэя был быстрым. Здесь же шаги за хрустом снега. Будто целое стадо. Но стада здесь быть не могло, откуда? Да и ходить по сугробам… Мехозвери имели только задние лапы, толкались ими и скользили на полозьях на груди. Такие самоходные сани. Ходить по глубокому снегу энергозатратно, опасно и просто бессмысленно.       Она прищурилась. Контуры. Люди. Несколько фигур верхом, с флагами, обвешанные мехами и цепями. За ними двигались огромные силуэты, похожие на животных, но с металлическими спинами и горящими глазами. — Кочевники, — тихо сказала она. Белая зона не принадлежала никому, но эти — считали иначе. Они верили, что Бог-Войпель хранит тех, кто идет, пока не остынет кровь. Кэчи скользнул назад. Лача в кабине шепнула, не понятно, себе или ему: — Тише. Мы просто пройдем мимо и все. — Но внутри что-то кольнуло, она сама себе не верила. Встретить кочевников — к большой беде, они Идущих не любят. Если она видит их, значит и они видят ее. А значит, что пройти мимо уже не выйдет.