Следователь Суворов

      Марат стоял одетый в полумраке прихожей.       Андрей тихо спросил:       — Давай всё-таки подвезу?       — Я тогда не вылезу из машины… — ответил Марат, ощутив губами улыбку Андрея.       Закрыть дверь, нащупать ключи в кармане — нет, нет, не забыл. Ничего не забыл. Портфель, бумаги по делу… Тёмная лестница с выбитой лампочкой, исписанные стены. Он совсем не курил с вечера, не хотелось. Торопливо спускался по лестнице. Вышел из подъезда — до боли яркий свет ударил в глаза.       И поезд долго не шёл, и остановку свою проехал — долго плутал на пересадке, чуть было не зашёл в не тот вагон — опоздает, непременно опоздает. Кушаков, Яшин, Яковлев — вереницей, бледными тенями мелькали как что-то незначительное, третьестепенное в его жизни. Добраться до отдела он хотел только, чтоб набрать телефон и услышать его голос снова. А потом прийти домой вечером. И снова быть с ним.

***

      На планёрке, в залитом утренним солнцем кабинете, Марат тёр глаза. Сонная муха, медленно и громко жужжа, то и дело садилась на стол. Кушаков сгонял её торопливым движением ладони, но она садилась снова.       — …А что Казань? — спрашивал Кушаков у Яковлева.       — Черкасов имеет в наличии дачный участок. По прописке в городе вчера его не обнаружили, завтра они поедут к нему на дачу.       — Завтра? А раньше никак?       — Раньше никак… у них народу нет, все на местных делах заняты…       — Татары совсем от рук отбились, — пробубнил Кушаков и достал увесистую папку, положил на стол перед остальными: — Пришли результаты по баллистике. У криминалистов сейчас завал, но я попросил ускориться. Пистолет ТТ, калибр соответствующий, дуло стёрто, но кое-какие характерные царапины имеются…       Марат машинально скользнул взглядом по листам — отпечатанная экспертиза с крупными рисунком пули и насечками на ней из ствола. Пролистал до конца и сунул нос в выводы — в базе по засечкам такой не значится, оно и понятно, в базе в основном пистолеты Макарова.       — Хм… опытные ребята… — сказал Яковлев, вчитываясь в отчёт через плечо Марата. — Так зачистить ствол всё-таки…       — Суворов, а у тебя какие новости? — спросил Кушаков и громко сморкнулся.       Марат вкратце пересказал события предыдущего дня — Яковлев уже знал, что предложение о кредите липа, но Кушаков слышал об этом впервые. Странное дело, пока рассказывал, сам удивлялся, как ровно и легко слова выпрыгивают из него без его на то усилия, как у робота. Он будто совсем не участвует в этом процессе. Заметил на тыльной стороне ладони ярко-белое засохшее пятнышко зубной пасты, то и дело бросал на него взгляды, пока рассказывал.       Планёрка закончилась. Марат, улучив минутку, вышел во двор. Раздумчиво достал пачку сигарет.       Нет. Не может это всё с Андреем быть на самом деле… А как? А когда? На ум пришло то, что он сказал ночью, соединилось с тем, что обронил в тот больной день, когда Марат ночевал в его отеле, про то, как искал его, даже Розу упомянул… А потом, значит… приехал?! Почему не подошёл? Почему? Он и ночью задавался этим вопросом, но сейчас, при свете дня, стало как-то больнее от этого. Какой же Андрей дурак, что не подошёл!.. Ведь всё могло быть давно по-другому… А сам-то? — ехидный голос в голове обличал. — Сам-то разве искал его? Ни разу… Зассал, да и только. А Андрюха вот не зассал… Андрюха посмелее тебя будет. Да и был всегда.       Вдалеке, у ржавой железной калитки внутреннего двора теснилась сторожка КПП. Марат подошел, приоткрыл дряхлую скрипучую дверь. В сторожке было тепло, однорукий старик-охранник скрючился над столом и отхлебывал чай. Марат поздоровался с ним, мотнул головой на телефон: «Можно?». Старик, кряхтя, кивнул и уткнулся обратно в свой сканворд.       Андрей взял трубку почти сразу. «Добрался?» — «Угу». Дальше они перебрасывались фразами ни о чём, будто и не было ничего с утра, будто бы сегодня такой же день, как и вчера, и позавчера… Лишь изредка было что-то в том кратком тугом молчании между словами. Марат зажал трубку плечом, облокотившись на шершавую стену, и смотрел мечтательно на улицу. Машины мерно выезжали из-под шлагбаума, бликуя солнечными капотами Марату в глаза. Как странно — он не замечал раньше, как капли за ночь намерзали красивыми хрустальными сосульками на козырьке зданий.       А затем день закрутил Марата своими заботами. Вернулся в кабинет — Яковлев висел на телефоне с криминалистами, Яшка подъедал печенье, Петров периодически заскакивал в кабинет стрельнуть зажигалку, а на самом деле маялся от скуки в своём родном отделе и хотел поближе к «настоящему делу», а не к алкашам да буйным, — и всё это, будто бы много раз виданное Маратом, казалось в этот день чем-то милым, трогательным, застывшим в своем повторяющемся безвременьи, — все эти люди, которые были раньше надоедливыми тенями, стали каждый ему дорог — даже Яковлев с его бородавкой на лбу, и тот чужой, громко сморкающийся опер у окна, имя которого Марат постоянно забывал. Косые потоки света заливали кабинет, подсвечивали пылинки, парящие в воздухе, где-то за окном лаяла собака, дым от плохо затушенной сигареты поднимался извилисто вверх, и в этот странный миг он почему-то подумал о том, что где-то в Казани, в доме его родителей, в пыльном тёмном углу шкафа висит его синяя куртка, которую он никогда больше не надевал, та самая с последней их встречи у ДК, на которой так и остались бордовыми разводами пятна крови — его и Андрея.

***

      Он пришёл наконец домой. Сдержанно поздоровался, разулся и прошёл на кухню. И лезть целоваться было будто неловко теперь — при ярком белом свете кухонной лампы. Андрей пододвигает к нему чай — как подойдёшь к нему, как поцелуешь? Может, Андрюха пришёл в себя, забыл всё, что было утром?       Они разговаривали, и почему-то было смущённей, чем обычно. В какой-то момент Марат не выдержал, встал к окну закурить, отвернулся и долго вглядывался в синий двор, на высокий горбатый фонарь, который освещал сломанную скамейку под домом. Андрей появился на стекле, как полупрозрачный призрак, и осторожно положил голову на изгиб плеча Марата, поводил пальцем по запотевшему стеклу, прижимаясь тёплой щекой к его шее. Марат развернулся, и началось всё само, как утром, — Андрей накрыл его рот своим, оттягивал его губы, запустил руки под свитер. Они перешли, слепившись как два краба, в комнату и, не зажигая свет, рухнули на кровать.       Марат бедром почувствовал, как твёрдо, почти каменно у Андрея в штанах. Он спустился рукой к его ремню, расстегнул следом ширинку. Залез ладонью туда, где ни разу не был, трепетно, еле дыша, прошёлся по мягкой горячей коже вдоль резинки трусов; оторвался от губ Андрея и нырнул ему в шею. Андрей сладко застонал от поцелуев — у Марата закружилась голова от желания. Хотелось прикусить его, грызть его кожу, но она казалась такой нежной. Андрей с силой вдавил голову Марата в шею, и Марат намёк понял. Он распалялся всё больше и больше, вытесняя нежность; перешёл на жадные, почти грубые поцелуи и укусы. По низкому мычанию понял, что это Андрею нравится. Руки осмелели и взяли крепко налитый, тяжёлый от возбуждения член Андрея. Током пронеслась мысль — он его хочет. Его, Марата. Он оторвался и вопросительно взглянул на Андрея. Его глаза как в тумане, темные влажные губы чуть приоткрыты. Андрей провёл ладонью по его щеке, запустил пальцы в его волосы. Но Марату хотелось больше. Он раньше этого не делал, ни разу не приходилось, но тут не думал совсем — мыслей не осталось, только плохо сдерживаемая лавина накрыла его с головой, когда он опустился поцелуями — чмокнул в ключицу, накрыл губами острый твердый сосок, затем спустился ниже и заглотил его как можно больше, почти задыхаясь, упираясь носом и вдыхая терпкий запах, возбуждаясь всё сильней. Услышал рваный выдох. Он делал, как понравилось бы себе — то откидываясь головой назад с протяжкой, то насаживаясь всё глубже и глубже так, что скоро мышцы затекли и заболели, но эта ноющая шея каким-то парадоксальным образом только сильнее распаляла его. Андрей потянул его за плечи обратно вверх, но Марат отбросил его руки и продолжил движения, и вскоре краем глаза заметил, как Андрей комкает пальцами простыню, почти выдирая её из-под матраса. Через несколько движений Андрей замер, выгнулся с громким стоном в голосе, и Марат, ещё сильнее вжимаясь лицом в тёплое тело, дождался самых последних капель, вкус которых он даже не мог почувствовать — настолько глубоко Андрей был в нём. Задыхаясь, Марат поднялся к его лицу, и Андрей, со сбившимся дыханием, долго и нежно целовал его, исследуя его рот языком, так что вскоре Марат не различал уже, где его язык, а где язык и губы Андрея.       Дать до себя дотронуться оказалось для Марата сложнее, чем наоборот. Потребовалось секундное промедление, чтобы потом рука Андрея, перехватывая дух, спустилась и сняла с него трусы. Щёки Марата отчего-то залило румянцем, они стали горячие; Андрей всё сильней и сильней так правильно и нужно ласкал его, что казалось, он знает, как делать это для Марата лучше Марата самого, но внезапно Андрей прекратил и посмотрел ему в лицо. «Что? Что с тобой?» — спросил Андрей. Марат непонимающе уставился на него. «У тебя слёзы, ты… не хочешь?» — испуганно прошептал Андрей. Марат ошарашенно дотронулся до своих мокрых щёк. Засмеялся. Андрей засмеялся тоже, стал целовать его щёки, слизывать с них слёзы губами и продолжил движения рукой, пока, прорываясь и разрываясь, Марат не кончил, проливаясь ему в руку и себе на живот, — и вместе с этим что-то долгое, мучительное, тёмное выходило из него, растворяло его самого, отбрасывало его и вдавливало в матрас.       Андрей лёг на него полностью, придавил своей приятной тяжестью. Будучи больше и сильнее его физически, он был так непохож на того юного Андрея, но всё-таки был им, до боли нужным все эти годы, все эти долгие, долгие годы — и Марату смутным озарением открылось, что его жизнь была словно остановлена где-то там, на берегу Казанки, на мокром февральском снегу десять лет назад, и заново пошла сейчас, когда тот же самый Андрей, что бил Марата под дых кулаком с разбитыми костяшками, целовал его лицо и крепко сжимал в своих объятиях.

***

      Они лежали, оплетая друг друга руками и ногами, раздетые. Марату хотелось и во сне чувствовать его — кожа к коже, да и ночи было ничтожно мало — он не хотел засыпать и терять время, которого всегда казалось недостаточно.       Андрей целовал его макушку, засыпал, просыпался вновь и искал губами его губы. Марат клал голову ему на грудь и слушал, как бьётся его сердце — тух-тух… тух-тух… Но тут же, боясь разбудить его, отодвигался, на что Андрей сквозь сон не отпускал, а только лишь сильнее прижимал его к себе.       А наутро Марат отчаянно жалел, что надо на работу. Пришлось выпутываться из тёплого кокона одеял, подушек, рук, объятий, запаха его шеи и волос. Андрей спал, по-детски приоткрыв розовые, распухшие от поцелуев губы, шея и грудь мелькала пугающими бордовыми отметинами с неровными краями. Какая же нежная у него кожа — нельзя так больше поддаваться ему, так грызть его и кусать.       Марат аккуратно высвободился и поспешно оделся, привёл себя в порядок и побежал на работу.       Но и там мысли об Андрее не отпускали. То и дело ловил себя на том, как промахивается и не слышит, что ему говорят, заливает заварку кипятком и переливает воду через край.       — Ты чему улыбаешься, Марат? — пропел Яшин, играя бровями. — Чего такой счастливый? Повышение, что ль, получил?       На эту фразу голова Яковлева дёрнулась и обернулась на них. Ну-ну, развесил, видать, уши… Сидит сычом, блюдёт поляну.       — Прикалываешься?! Какое повышение… Чё там, новости какие есть? — пытался перевести тему Марат, Яшин отвечал что-то, но было сложно уловить, что он говорит — перед глазами был затуманенный взгляд Андрея, его улыбка и затем рука на члене Марата. Краска залила его щёки, в штанах от одного только воспоминания начало набухать, и он не заметил, как прослушал всё, что Яшин рассказывал.       — …одним словом, он там уже несколько недель лежал, почернел весь…       — Чё? Кто? Не пойму…       — Да кто-кто! Черкасов твой!       — Где?       — Марат, блять?! — Яшин пощёлкал пальцами перед лицом. Марат пожалел, что они не одни в комнате, Яковлев скептически косился на них. — Нашли его, говорю, Черкасова этого, банкира-неудачника, сейчас звонили, пока вы на планёрке все были…       Марат сел за стол и схватился за голову, потёр щёки и закрыл лицо ладонями.       Как привести себя в чувство? Он ведь весь растворён в этом сладком тягучем тумане, не может сосредоточиться ни на чём!       Привычная рутина — отчёты, экспертизы, трупы, воры — из ежедневной работы в миг стала неподъёмной, тяжёлой и какой-то, что ли, чужой… Он больше не ищейка, не цепкий волкодав, а ручной комнатный пёсик, по типу таких, что он видел в детстве на птичьем рынке щенками и хотел украсть, спрятав в рукаве. Соплёй перешибёшь.       Этот острый приступ насильно закончил Яковлев — подошёл и со звоном шлёпнул пластиковой папкой по столу:       — Суворов, алё! Работать будем или только Машку за ляжку? Звони давай, экспертам своим татарским звони! Аллаху Акбар или как там у вас?       — Ты с Чечнёй не путай, — огрызнулся Марат.       — Да все вы там… — Яковлев произнес себе под нос.       Марат потянулся к телефону. Набрал казанскую часть, долго ждал.       — Суворов, ГУВД Москвы. По делу Черкасова, — произнёс с железной твёрдостью. Долго ждал, пока его переключат на нужного сотрудника. Услышал на заднем фоне, как по-татарски хаяли Москву и желали ей сгореть дотла. Подавив смешок, с сосредоточенным видом ожидал дальше.       — Губайдуллин. Вы про Черкасова? — грубый неприветливый голос рявкнул в трубку.       — Так точно, — парировал Марат нарочито, и тут же себя одёрнул под сверлящим взглядом Яковлева.       — Ну что-что… лежал там, застреленный. Пистолета на месте не обнаружено… отпечаточки мы, конечно, везде сняли, но их там столько… не разобрать… Псина его тощая ещё полкисти с голодухи сгрызла… так что не весь он целёхонький. А так… ну, огнестрел в брюшнину и контрольный в голову. Пуля прошла навылет, калибр как у ТТ, семь и шесть… Обычное вроде бы дело, у нас таких пачками, — добавил Губайдуллин, зевая, — а этого даже никто и не искал. Кроме вас.       Марат делал записи и показывал Яковлеву, который навис над его плечом так неприятно близко, будто хотел услышать всё, что доносится из трубки, сам. В нос Марата сквозь запах сигарет ударил запах заскорузлого пота. Голос из трубки то и дело прерывался помехами, потрескиванием. Губайдуллина кто-то дёргал и отвлекал, так что он половину фраз говорил неразборчиво и вбок, заставляя Марата громко переспрашивать.       — А что-нибудь известно по этому Черкасову у вас? Он где-то числился?       — Хммм… ну мы проверяем… проверяем… как найдём что-нибудь, то дадим знать…       Марат ещё повисел с ним на телефоне, пытаясь условиться, чтобы судмедэкспертизу переслали сразу в Москву, но Губайдуллин был странно сдержан, порывался всё время скинуть Марата и повесить трубку. Неприятный осадок оставляла его отстранённость. Марат задумался.       — Так когда наступило время смерти?       — Ну медэкспертиза ещё идёт, но навскидку — где-то с месяц назад. В начале ноября, в общем.       Марат договорил, повесил трубку. Скрепя сердцем, уж больно Яковлев раздражал своей рожей, Марат изложил разговор Яшину и Яковлеву.       — Четвертый, получается… — задумчиво подытожил Яшин. — Дело-то разрастается… И расширяется…       — Пришить этого Черкасова к делу о наших троих надо однозначно, — на автомате проговорил Марат.       — Что-нибудь ещё они сказали? — спросил Яковлев, неспешно отходя от стола Марата.       — Да вообще нет, я не понимаю… Он какой-то отмороженный, этот, с кем я болтал. Из него все тянуть приходилось…       — М-даа, — промычал Яковлев. — Ну посмотрим, если они и дальше будут так «сотрудничать», то придется и смотаться к ним… а как еще?! Кушаков обещал всякое содействие Казанского отделения, но по всему выходит… Покрывают кого-то что ли?       — Да хрен проссыт… может, там этих убитых-застреленных столько — для них это перестало быть чем-то из ряда вон… — протянул Марат, потирая лоб.       — Думаете, это тот же? Сначала расправился с тремя, потом приехал в Казань и завалил четвёртого? — проговорил Яшин. — Или наоборот? Сначала с этим расправился, а потом приехал и троих завалил…       — Пусть пулю нам отправят. Мы сравним с нашей! — отрезал Яковлев. — Но дела явно связанные… Последовательность смертей будет ясна из экспертизы. А что родственники, есть у этого погрызанного?       — Не спросил… — ответил Марат, краснея.       — Суворов, ты что-то дофига всего спросить забываешь… С ними в доле, что ли? — сострил Яковлев и сам засмеялся.       Яшин похлопал Марата по плечу и отошёл снова позвонить Сонечке.        Через полчаса Марат пошёл на обед. По-хорошему надо, конечно, позвонить этому казанскому да припереть их к стенке. А ещё лучше зайти через руководство, через Кушакова, а там он всем через республику насует за шиворот… распалял Марат себя всё больше, словно в его рассеянности виноват всего один-единственный казанский опер, а не всё то, что в его жизни происходит. Непременно через начальство действовать, да. Вдруг вспомнил он то, что говорили по-татарски на том конце провода, думая, что он не понимает… «Звонят опять… Ишь белые воротнички, ходи за ними всё говно подтирай… мало у нас своих дел, так ещё и за них отрабатывай… пошли их, Ильнур, в жопу… не нравятся — пусть сами расхлёбывают…» Марат устыдился, так оно и есть, белый воротничок, ленящийся пачкать руки.       Вернувшись в кабинет, Марат и Яшин долго рассуждали, рисовали версии, перебирали материалы дела. Марат выдохся от бесконечных разговоров и чтения протоколов. Солнце не было таким щедрым, как вчера, скрылось за тучами, и кабинет погрузился в предвечерний полумрак, когда ещё слишком светло, чтобы включать освещение, но слишком темно, чтобы писать и читать плохо отпечатанные документы мелким шрифтом.       Телефон на столе возле Марата пронзительно зазвенел. Надеясь, что это Губайдуллин пересмотрел своё общение и тон, Марат взял трубку.       — Марат Кириллович?.. — услышал голос Андрея.       Губайдуллин, Казань, дело — всё исчезло на мгновение, оставляя место только насмешливому шелестящему голосу. По телу разлилась тёплая волна.       — Да. — деловито ответил Марат, пряча улыбку.       Резко обвёл глазами кабинет. Яшин вышел в туалет, Яковлев уткнулся в карту города на стене. Один опер курил у окна и искоса поглядывал на Марата.       Марат прошептал в трубку, прикрыв воровато её рукой.       — Ты чё?! Не звони сюда…!       — Встретить тебя? Во сколько?       Марат должен был ответить «нет», но вместо этого ответил, как талое мороженое, если б ему дали телефон:       — В полвосьмого.       И бросил трубку. Фух, вроде никто не заметил. Оконная рама, поскрипывая, раскачивалась, опер с шумом её захлопнул.       — Кто это был? — спросил Яковлев, не поворачиваясь.       — Серёга звонил, с судмедэкспертизы, я протокол забыл забрать по другому делу, — быстро, первое, что пришло на ум, выпалил Марат.       — Сергей? Он что ли на работу вышел?       Марат панически соображал.       — Ну не он сам… помощник его звонил…       Яшин явился словно спаситель — ворвался в кабинет с всклокоченными волосами и пачкой бумаг в руке:       — Пришла экспертиза по мешкам, в которых трупы были! Это точно, как ты и сказал, Марат — с того завода полиэтилен, не магазинный!

***

      В полвосьмого Марат вышел к перекрёстку на Малой Бронной, увидел машину Андрея чуть поодаль — тот мигнул оранжевым. Что-то поменялось — машина была отмыта от московской грязи, чёрный капот, словно заново покрытый лаком, отражал многочисленные огни. Марат залез в машину и тут же притянулся к его губам, Андрей обхватил его лицо и долго целовал, будто не виделись месяц. Сладко выдыхал в губы, спускался к шее. Марат прикрыл глаза, краем сознания пытаясь отогнать назойливую мысль, что их могут увидеть.       — Поехали домой, я устал пиздец как… — прошептал, улыбаясь, Марат.       Андрей молча кивнул и завёл машину. После ночи без сна, после долгого утомительного дня, засыпая в машине Андрея, Марат сквозь приоткрытые веки смотрел на лабиринты тёмных ночных улиц, влажных и глянцевых от дождя, на старые стены, покрытые непристойными надписями, на ярко освещённые неоновые вывески ресторанов и баров. Наконец они выехали к набережной Москвы-реки, и Марат ненадолго приоткрыл окно, в надежде, что ветер донесёт свежее влажное дыхание реки, но запахло только выхлопными газами. За окном показалась гостиница, где он допрашивал сестру Иволгина несколько дней назад, тут же эхом отдались её последние слова — о похоронах Айгуль, о его в них роли.       Тогда, десять лет назад, Марат мало себя понимал… Он попытался напрячься — но натыкался на какие-то провалы, будто нарочно вытравил кто-то куски памяти. Айгуль он любил, это он знал точно. Но даже сейчас не мог разобраться, любил и знал точно из-за того, что это и вправду было так, или же оттого, что по его, Марата, вине её не стало. Всё слепилось в один ком, и не разобрать… У всех же была девчонка! Так вот и у Марата наконец будет, с восторгом думал он, когда начинал с ней. Красивая, с нежным овалом лица, пухлыми, как у Андрея, губами, мягкими волосами, она казалась ему идеальной девушкой, и относился он к ней с благоговением, почти с придыханием… Больше всего хотел поцеловать эти губы. Закрыть глаза и поцеловать… И тогда, наверное, это и произошло с ним в первый раз. Он целовал Айгуль у двери — всё внутри трепетало от нежности, но перед глазами то и дело мелькал другой человек. Марат испугался сам себя, и даже не от того, что вдруг вспомнил его, а что в тот самый миг захотел целовать её сильней, смять её мягкие губы своими, вогнать язык глубоко в глотку. Быстро тогда себя осадил, она и не заметила ничего, лишь хихикнула, как колокольчик прозвенел, и тут же скрылась за дверью квартиры.       А сейчас? Что изменилось-то?! Что там в голове у Андрея… Марат поселил его у себя, полез утром с поцелуями. Понимает ли Андрюха, что всё ещё тогда у Марата к нему началось, или думает, что просто Москва его так «изменила», и он просто решил скоротать время, повеселиться?       Следом непрошено пришли воспоминания, которых он никогда не касался, они как ледяной обруч, сжимали грудную клетку даже и сейчас, десять лет спустя. На похоронах Айгуль небо было свинцово-тяжёлым, зимним. Колкий мелкий снег летел в лицо. Серые лица пришедших теснились вдоль железной чёрной ограды, под которой выбивалась снопами жухлая трава. Марат думал, его не пустят, прогонят, как только увидят, но никому не было до него дела. Мать Айгуль с иссохшими красными глазами, во всём чёрном, стояла, поддерживаемая под локти женщинами, тоже во всём чёрном и с чёрными платками на голове. Отец стоял поодаль, чуть качаясь, с плохо выбритым лицом. Были школьные подруги, потупив глаза в землю, держали красно-белые цветы; пара парней из тех, что он видел в музыкалке. Марат знал, что Андрея засекли на рынке, что завели дело, но до суда он скорее всего был ещё дома. От этого, возможно, Марат втайне надеялся, что на похороны он придёт, Айгуль же ему ничего плохого не сделала, училась с ним в одной музыкалке… Неподъёмным камнем в душе смешалась, как снег с землёй, в один комок боль и вина, и отчего-то казалось, если увидит Андрея, то, может, станет хоть на миг легче. А вдруг? Но светлой лысой бошки так и не было видно. Андрей не пришёл, и стало ещё холодней. И на миг показалось, что в промёрзлую землю закапывают Марата вместе с Айгуль.

***

      Они подъехали к дому, снег вокруг растаял, всё покрылось чуть подтаявшей грязью. Пока они поднимались по тёмной лестнице на пятый этаж Марата, он то и дело скользил взглядом по фигуре Андрея, идущего впереди него, и тот на миг показался снова незнакомцем. А ведь они так и не поговорили ни о чём… Казалось, с поцелуями и сном в обнимку слов стало ещё меньше. Часто Марат ловил себя на том, что в присутствии Андрея, под взглядом его прохладных голубых глаз, он не может вымолвить ни слова, и та близость, которая между ними состоялась, говорила громче слов и была их единственным честным языком. Андрей дошёл до двери, достал ключи (второй комплект Марат дал, как только Андрей приехал к нему) и застыл у закрытой двери на мгновение. Марат подошёл сзади и обхватил его, торопливо открыл дверь своим ключом сам и ввалил Андрея в прихожую, не зажигая свет; скинул с себя ботинки и верхнюю одежду и, вцепившись в Андрея губами, прижал к стене. Только сейчас почувствовал, как неимоверно скучал весь день без него, такого тёплого, смеющегося, что-то шепчущего ему («Дай раздеться мне, Марат…»).       — Ты мне больше не звони… — оторвавшись от его губ, строго сказал Марат. — Если б не я взял трубку, прикинь, чё было бы? Ты не знаешь этих, кто со мной работает…       Андрей оправдывался, говорил про то, что да, он случайно, не подумал, так больше не будет, но по голосу Марат слышал, что он даже не понимает серьёзность происходящего и ему это всё словно шутки.       Наконец Марат выпустил его из объятий, и Андрей утёк в ванную помыть руки. Марат услышал, как шумит вода. Прошёл на кухню и поставил чайник. Закурил. А потом, когда Андрей вернулся, с ним вернулась опять эта непонятная для них обоих тягучая пауза. Горы невысказанного встали между ними, и Марат боялся до них дотронуться. Вместо этого он рассказал, как прошёл его день, узнал, что Андрей снова ездил в больницу договариваться насчёт перевода мамы (о чём Марат суеверно запрещал себе даже думать раньше времени — настолько много радости приносила мысль, что Андрей, возможно, хочет бросить якорь в Москве), о том, что Андрей звонил Юльке в Питер, сразу извиняясь попутно за возможный счёт за межгород… На новостях Марата про ещё одного убитого Андрей напрягся и нахмурил свои красивые брови, выслушал, что Марат рассказывал, а затем, словно близость чьей-то смерти обострила в нём желание жить, подошёл к подоконнику, на котором сидел Марат, и начал целовать его, неспешно раздевая. Его руки были шёлково-прохладными, нежными пальцами он перебирал мелкие пуговицы рубашки на Марате, затем, сняв её одним движением, начал целовать его плечо, покусывая. Марат опять почувствовал то самое — что сейчас Андрей настоящий, именно сейчас, а не тогда, когда сидел пятью минутами ранее и рассказывал ему что-то. Но внутри странной склизкой змеёй ворочалось неприятное чувство… Марата что-то съедало, по кусочкам отнимало радость близости с Андреем.       — Андрей?       — Ммм… — промычал Андрей, целуя его в то место, где шея соединяется с плечом, самое, пожалуй, чувствительное место Марата, о котором он раньше и не подозревал.       Стало на мгновение страшно от назревающего вопроса и потрясающе хорошо от поцелуя, который посылал электрический ток по всему телу, заставляя тихонько постанывать.       — …а ты… — всё не решался он произнести вслух, — ты со мной… это…       Андрей оторвался и посмотрел как-то серьёзно и непонимающе.       — У тебя часто это всё? — выпалил Марат.       Андрей мягко отстранился. Марат сам не понял, что спросил, и ещё больше не понял, что хотел услышать. Но что-то хотел.       — Часто, очень часто, каждый день, — холодно произнёс Андрей и отошёл к столу. Начал убирать кружки и ножи в раковину. Включил воду и напомнил Марату того худого мальчика с перевязанной головой, который зимним вечером мыл кружки на кухне, когда Марат у него ночевал.       Марат подошёл и обнял каменную спину Андрея.       — Каждый день?       — Каждый, — буркнул Андрей, не поворачиваясь.       — Со всеми подряд? — не унимался Марат.       — Со всем городом вообще, со всей страной, — сказал Андрей и добавил тихо: — ебанат.       — А почему ты на похоронах Айгуль не был? — задал внезапно для самого себя Марат вопрос, который мучал его многие годы. Он ожидал услышать: «А с чего мне там быть? Я с ней почти и знаком не был», или «Она же твоя девчонка, а не моя была», но вместо этого, после долгого молчания, услышал:       — Если б я не хотел так сильно быть в Универсаме, с тобой, то она была бы жива.       Марат замер. Он никогда прежде не думал об этом, не ставил себя на место Андрея. Услышанное его удивило, даже показалось чем-то абсолютно новым, каким-то географическим открытием, наподобие новой планеты. Андрей повернулся и спросил:       — Ты любишь её ещё, да?       — Андрей… это всё так давно было, — сказал Марат, ощущая, какие плоские и ненастоящие слова из него вылетают. Неправда это всё… Ведь с приходом Андрея в его жизнь всё время схлопнулось, потекло по-другому, и то, что казалось таким далёким, в миг предстало совсем недавним, будто вчера; нисколько не потерявшим ни важности, ни яркости, ни масштаба.       Андрей вывернулся из его объятий и прошёл в комнату.       Марат пошёл следом. Андрей сидел на кровати и вяло переключал каналы, уткнувшись стеклянным взглядом в экран. Марат вытащил пульт у него из рук, сел на него сверху, загородив картинку, и сказал:       — А чё мне, блять, думать? Ты ж ничего не рассказываешь… не спрашиваешь ни меня ни о чём, ни сам про себя…       — А может, я не хочу ничего знать, — внезапно вспылил Андрей. — Может, я не хочу знать, сколько, как, когда, представлять это всё… Этот твой… козёл из морга… тоже?       — Серёга? Да это ваще ерунда…       — Да? Так, может, и я для тебя ерунда? Ты десять лет не парился, где я и что я… так с хуяли я сейчас что-то для тебя значу, Марат? Что поменялось?       — Ничего не поменялось, — сказал Марат, слишком поздно осознав ужасающую двусмысленность своих слов. За десять лет правда ничего не поменялось в его чувствах, только Андрей в курсе не был. Но было уже поздно, слова сорвались и покатились.       После молчания, что длилось всего мгновение, которое показалось Марату вечностью, Андрей резко и с силой скинул его с колен, так что Марат упал на пол.       Андрей встал, одним движением достал свою сумку из-под кровати и подошёл к шкафу, распахнул двери шкафчика так, что они чуть не вырвались из петель.       — Андрей, блять, я не это имел в виду… стой, дебил.       Андрей не слышал его, машинальными движениями складывал одежду и бросал её в сумку. Марат пошёл в коридор, достал ключи от машины из куртки и засунул себе в карман.       — Ключи отдай? — услышал угрожающий низкий голос за спиной.       Марат развернулся и вдруг получил пощёчину, голова мотнулась до искр в глазах.       — Это тебе за то, что ты еблан.       Марат завис, потирая щёку, которая горела как в огне. Андрей, пользуясь его промедлением, нырнул рукой ему в карман и достал ключи. Марат, следуя какому-то инстинктивному рефлексу, не успевая обдумать, схватил его за руку, развернул и с силой прижал к стене лицом. Ключи выпали из рук. Марат загнул руку выше, обездвижив Андрея, и широко расставил его ноги своим коленом.       — Так иди, кто тебя держит… — прошептал ему в ухо, чувствуя, что возбуждается от такой близости и его, Андрея, затихшей покорности. Не спеша провёл рукой ему по внутренней стороне бедра, похлопывая, затем положил руку между его ног и стал гладить сильнее. — Иди…       Сказал и прикусил его за мочку уха, расстегнул ширинку и засунул руку в штаны Андрея, с приятным удивлением обхватывая крепко вставший член. Начал поступательные движения, Андрей застонал. Марат выпустил его руку, Андрей развернулся и с размаху потянулся к его губам, принялся жадно и зло его целовать, кусать за губы так, что Марат почувствовал вкус собственной крови.       Андрей ввалил его на кухню, снимая с него майку и штаны, и, нисколько не спрашивая, положил голой спиной на стол.       — Чё ты, блин…? — начал Марат.       — Только двинься, сука, — сказал Андрей, открывая холодильник и доставая банку сметаны.       Марат почувствовал прикосновение прохладного. «Чё, чё?» — голова завертелась из стороны в сторону. Андрей, увидев это, стал снова нежен и заботлив. «Тише, тише…» — поцеловал его мягко в скулу, держа лицо за подбородок. — «Сам напросился…» — холодно, с плохо сдерживаемым возбуждением сказал он, запустив первый палец. Стон вырвался из Марата. Андрей тут же накрыл его рот своим, погружая язык как можно глубже. Добавил второй палец. Марат чуть взвизгнул и попятился. Андрей пригладил его успокаивающе по щеке, и Марат почувствовал, как тихонько расслабляется. Движения Андрея внутри сводили с ума, Марату показалось, он сейчас кончит без рук. Андрей отстранился, смотря на него сверху; погладил его по груди и животу, любуясь. Обхватил его возбуждённый член сухими пальцами второй руки, первую не вынимая из него. Марат, словно в каком-то трансе, стал сам насаживаться на пальцы, просящим взглядом смотря на Андрея.       — Нет. Нет… — говорил Андрей, смеясь.       — Ну? — брови Марата сдвинулись в мольбе. — …я уже так хочу…       — Ничего не поменялось? Ничего для тебя так и не значу? — ехидно спрашивал Андрей, насаживая его дальше на пальцы.       — …пожалуйста… ну?       — …а кто, сука, болт забил на меня? Кто, блять, с Розой спал?       Марат потрясённо замер, распахнув глаза, но тут же движения Андрея продолжились так, что всё стало не важно, кроме жгучего, нестерпимого желания почувствовать его внутри себя целиком и по-настоящему.       — Так вот… ты для меня тоже ничего не значишь… — сказал Андрей, и Марат почувствовал, что Андрей наконец входит. Сначала медленно, осторожно, по сантиметру отвоёвывая пространство. — Тише, тише… дыши… — шептал Андрей и гладил лоб Марата, который покрылся испариной. Через несколько секунд стало легче, и Марат задышал ровнее. Андрей чуть ускорился. Нашёл тот самый ритм, который выбивал из Марата все мысли, только хотелось больше и больше.       Андрей шептал, зло выплёвывая слова:       — Ну что, так лучше, Маратик?       Марат кивал головой, мотал головой по кругу, жадно вбирая воздух, стонал и уже не слышал ни себя, ни Андрея, только мельком доносились слова («ненавижу», «получай»), а остальное — лишь животный первобытный ритм движений, от которого приподнимались ножки стола и стукались об пол на всю квартиру, перекликались с оглушающими звуками стукающегося стола об стену. Марат услышал громкие стоны и только мгновение спустя понял, что это он почти кричит; Андрей яростно двигал рукой по его члену, сильнее и сильнее, и когда Марата окончательно накрыло ото всех ощущений сразу, из него стрельнуло так, что попало на свой же подбородок светлой каплей. Через миг Андрей тоже протяжно и низко простонал, зажмурившись, вбился в него ещё крепче, замер и с выдохом медленно и осторожно вышел. Наклонился к его лицу, слизал каплю с подбородка и долго-долго расслабленно целовал, выдыхая. Затем, перехватив обессиленного, полуживого Марата на руки, донёс его до кровати и лёг рядом.       Марат обнимал его, пока Андрей вылизывал его везде, куда попал Марат — шею, плечо, грудь, живот.       Марат собрался с последними силами и сквозь сладкий туман, с плохо скрываемой тревогой в голосе, спросил:       — Ты же не уйдёшь?       — Заткнись, — ухмыляясь, прошептал Андрей и снова накрыл его рот своим.