То, что спрятано от всех

Устинов проснулся первым. Мягкий утренний свет пробивался сквозь неплотно закрытые шторы, окрашивая номер в тёплые тона. Тишина. И ровное, спокойное дыхание рядом. Он повернул голову. Чернов спал, раскинувшись на своей кровати. Одеяло сползло, обнажая шею и часть плеча. Воспоминания о вчерашнем вечере накатывали волнами: вкус вина, тепло рук, поцелуй... Тот момент был настолько ярким, что сердце снова учащенно забилось. Он пытался отвлечься, но мысли всё время возвращались туда, где граница между «можно» и «нельзя» почти стёрлась. Устинов поймал себя на том, что рассматривает директора слишком пристально, и тут же отвернулся. Не хватало еще рассматривать его, пока он спит. Поднявшись с кровати, он взял с тумбочки пачку сигарет. Натянув спортивные штаны, он вышел на балкон и закурил, делая глубокие затяжки и стараясь успокоить внутреннее напряжение. Дым растворялся в воздухе, а мысли о жене и детях снова пробегали тенью. Как объяснить себе эти странные чувства? Он был уверен в своей семье, в привычной жизни, но в то же время рядом с Черновым появлялось острое чувство, которое нельзя было игнорировать. Когда Чернов проснулся, в его поведении не было ни малейшего намека на вчерашнее. Деловая собранность, точность движений, привычная строгость, ни тени смущения. Как будто вчерашние события были лишь плодом больного воображения. – Доброе утро, – сказал Устинов, выходя из ванной, уже переодетый в рубашку и брюки. – Доброе, – ответил Чернов коротко, поправляя одежду перед зеркалом. – Завтрак через десять минут. Поторопись, нам нужно успеть к первому совещанию. Его голос был слишком сухим, деловым, словно они просто коллеги, делящие номер по необходимости. Словно поцелуй был случайностью. Или еще хуже – просто не стоил упоминания. Устинов почувствовал, как внутри него вспыхивает раздражение. – Понял, – бросил он также отстраненно, натягивая куртку. Они завтракали практически в тишине. Чернов говорил только о планах на день: совещания, задачи, документы. Всё четко, всё по делу. Устинов слушал краем уха, кивая, при этом замечал, что каждый звук – стук ложки, звон стакана, даже кашель – отдаётся в нём слишком остро. Его бесило это спокойствие Чернова. Бесило, что он мог вот так – переключиться, стереть из памяти всё, что было. А я? Я не могу. Я всю ночь это чувствовал. Я и сейчас чувствую. На совещаниях Чернов был безупречен. Отстраненный, внимательный, в меру холодный. Улыбался только там, где нужно. Ни одного взгляда, ни малейшего намека, что между ними произошло хоть что-то. А потом появилась она. Сотрудница филиала – молодая, яркая, с живыми глазами. И Чернов, наклонившись, показывал ей что-то в блокноте. Их головы были слишком близко. Она тихо смеялась, то и дело касаясь его плеча. Он не отстранялся. Устинов почувствовал, как что-то нехорошее сжимается в груди. Он сам себе не признавался, что это, но видел, как она смотрит на директора, и его передёргивало. Да что тебе за дело? – почти рявкнул он на себя мысленно. Но раздражение никуда не уходило, оно сидело где-то в глубине, вязкое и тяжелое. Весь день прошёл в таком напряжении. Чернов бросал короткие указания, обсуждал дела, будто всё по-старому. А Устинов ловил себя на том, что ждет... хоть чего-то. Взгляда, полуслова, намека. Но ничего. Когда вечером они вернулись в отель и зашли в лифт, воздух будто был наэлектризован. Металл дверей закрылся перед их лицами, и тишина стала слишком ощутимой. Чернов встал ближе, чем требовалось – так близко, что его плечо почти прижималось к плечу Устинова. В нос снова бил этот запах – строгий парфюм, смешанный с чем-то тёплым, знакомым. – Ты сегодня какой-то напряженный, – сказал Чернов негромко, глядя перед собой. – С чего вы взяли? – так же тихо ответил Устинов, чувствуя, что его голос звучит грубее, чем обычно. – Чувствуется. Больше ни слова. Только гул лифта и их дыхание. Устинов смотрел на цифры над дверью и отчаянно пытался не смотреть на Чернова. Но ощущение чужого тела рядом становилось всё острее с каждым мгновением. Лифт остановился и двери раскрылись. Чернов шагнул первым. На долю секунды его пальцы коснулись пальцев Устинова. Лёгкое, почти невесомое касание, но слишком точное, чтобы быть случайным. И всё. Чернов пошел дальше, даже не обернувшись, а Устинов остался в пустом лифтовом холле. Сердце стучало так, будто он пробежал марафон. В груди сформировалось то самое странное чувство, которое он боялся признать. Он хотел этого человека. Хотел и не знал, что с этим делать.