То, что спрятано от всех

Походы в бассейн во время обеденного перерыва стали для них привычным прикрытием. Здесь не нужно было притворяться, никто из коллег не мог их увидеть. И всё равно Устинов каждый раз чувствовал себя так, будто делает что-то опасное. Запах хлора всегда вызывал у него лёгкую ностальгию – словно возвращал в беззаботное детство, к школьным будням и секциям. Но теперь он ощущался иначе: густой, плотный, как будто пропитанный чем-то тайным, что витало в воздухе между ним и Черновым. Воздух в раздевалке был влажным, пах по́том и летней духотой, проникающей через приоткрытое окно у самого потолка. Устинов заходил в раздевалку, уже расстегивая пуговицы рубашки. Движения его были быстрыми, отточенными за последние недели. Он знал этот ритм наизусть: офис, бассейн, снова офис. А между всем этим – он. Как перезагрузка, как глоток крепкого кофе посреди бесконечного дня. Раньше он всегда нервничал здесь, чувствовал себя не в своей тарелке. А теперь он чувствовал лишь одно – нетерпение. Чернов уже был на месте. Сидел на лавке, спиной к нему, натягивал плавки. Его спина – ровная, кожа слегка блестела от недавнего душа. Он услышал шаги, обернулся. Взгляд был мимолетным, но точным, как всегда. Но сегодня в нём не было ни оценки, ни привычной насмешки. Было что-то более очевидное. Ожидание. Бассейн сегодня был удивительно пуст, только дежурный тренер что-то писал в журнале на дальнем конце. Летнее солнце, пробивавшееся через высокие окна, рисовало на воде танцующие блики. Чернов вошёл в воду чуть раньше, уверенно и размеренно. Устинов двинулся следом – сдержанно, стараясь не выдать лишнего. Прохлада воды после уличной духоты приятно обожгла кожу. Они плыли рядом. Движения Чернова по-прежнему были идеальными, но теперь он не пытался учить. Их ритм, после недель тренировок, наконец-то начал совпадать. На третьем круге Чернов замедлился. Устинов поравнялся с ним. Под водой их руки соприкоснулись. Не случайно. Чернов намеренно провёл пальцами по его запястью. Сердце Устинова болезненно ухнуло вниз. Он поймал себя на том, что жадно ждёт повторения, и тут же ненавидит себя за это. На следующем круге касание повторилось. Теперь чуть дольше. Устинов невольно сбился с ритма и хлебнул воды. – Успеваешь? – с легкой усмешкой бросил Чернов, когда они остановились у бортика. – Вполне, – ответил Устинов и сам удивился, как ровно прозвучал его голос. Он чувствовал, как стук сердца отдаётся в висках. – Тогда еще круг, – ответил директор твердо и оттолкнулся от стенки, продолжая плыть, как ни в чем не бывало. Устинов смотрел ему вслед, чувствуя, как под водой, в месте прикосновения, кожа ещё горит. Его сердце колотилось так, словно он пробежал марафон, а не плавал в бассейне. И, что хуже всего, он понимал: ему не хочется, чтобы это прекращалось. Он сделал глубокий вдох и поплыл следом. Страх ушел, осталось только это ощущение – словно натянутая струна внутри, которая вибрировала от каждого взгляда, от каждого движения. Но он больше не бежал от этого чувства. Он плыл ему навстречу. В душевой было пусто и душно. Воздух гудел от жары и влаги. Устинов зашёл в дальнюю кабинку, включил воду. Прохладные струи были благословением. Он закрыл глаза, подставляя лицо потоку воды, стараясь остудить не столько тело, сколько нарастающий жар в крови. Он почувствовал его присутствие ещё до того, как повернулся. Чернов стоял совсем близко, вода стекала с его волос по лицу и шее, и в этом влажном, закрытом пространстве все их границы снова размылись. Устинов замолчал на полуслове, которое даже не успел сформулировать. Первым ощущением был дикий, панический страх: их могут увидеть. За стеной слышались приглушенные голоса, где-то в конце комнаты шумела вода. Сердце ударило о рёбра с такой силой, что в глазах потемнело. Но вслед за страхом, обогнав его, по телу разлилась волна острого, запретного возбуждения. Сам факт этой наглости, этого риска, сводил с ума. Чернов заметил его испуг и, кажется, именно этого он и ждал. Уголки его губ дрогнули. – Боишься? – спросил он тихо. Его голос был глухим от шума воды и гула, стоящего в ушах Устинова. – Ты… сумасшедший, – выдавил Устинов. Но он не отшатнулся, просто не мог. Его тело будто приросло к кафельному полу. – Возможно, – Чернов шагнул ближе. Тесное пространство кабинки стало вдвое теснее. – Но ты не сопротивляешься, не выбегаешь. Он был так близко, что Устинову пришлось слегка склонить голову, чтобы встретить его взгляд. Чернов смотрел на него снизу вверх, но даже в таком положении в его взгляде не было ни капли слабости. Лишь полная, необъятная власть. – Чего ты хочешь? – прошептал Устинов. Его собственный голос показался ему чужим. – Сейчас? – Чернов медленно, будто оценивая, провел пальцем по его мокрой груди, от ключицы к соску. Устинов вздрогнул всем телом. – Сейчас я хочу видеть, как ты трясешься от страха… и желания. Одновременно. Его рука опустилась ниже, скользнула по животу. Устинов резко втянул воздух. В голове зазвенела тревога, но тело уже предательски откликнулось на прикосновение. Адреналин смешался с желанием в пьянящий, оглушающий коктейль. Чернов наклонился вперед и прижался губами к его груди, чуть ниже ключицы. Губы его были горячими, влажными. Язык обжег кожу. Устинов ахнул, инстинктивно вцепившись пальцами в его мокрые волосы. Мир сузился до размеров душевой кабинки, до этого прикосновения. Устинов застонал – тихо, сдавленно. Этот звук, казалось, разжег в Чернове что-то новое. Что-то тёмное и властное. – Тише, – приказал Чернов, поднимая голову. – Нас могут услышать. Его глаза были тёмными, зрачки расширенными. В них не осталось ничего, кроме чистого, неконтролируемого желания. Он захватил губы Устинова своими в жадном поцелуе, заглушая любые возможные звуки. – Да и хер с ним, – буркнул Устинов, отрываясь от поцелуя. – Нет, – твердо сказал Чернов и отстранился, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде вспыхнул незнакомый до этого Устинову огонь. – Твои стоны только мои. В голосе его не было привычной ироничной интонации, была лишь железная констатация факта. Как будто он говорил не о звуке, а о чем-то, на что у него было неотъемлемое право собственности. И в этот миг у Устинова, сквозь туман возбуждения, вспыхнула мысль. Он что… ревнует? Дикая, иррациональная, эта ревность была направлена не на кого-то конкретного, а на весь мир вокруг – на эти стены, на полупустые раздевалки, на сам воздух, который мог унести звук его удовольствия к чужим ушам. Чернов ревновал его ко всему пространству, которое было не под его контролем. И в этой первой, невольно обнажённой демонстрации ревности было больше откровенности, чем во всех их прошлых поцелуях. Чернов не просто хотел его. Он не мог вынести мысли, что даже частица Устинова – звук, взгляд, мысль – может принадлежать не ему. Мысль о ревности была невероятной, почти абсурдной, и оттого еще более ошеломительной. Она пронзила сознание Устинова, короткая и ясная, и тут же утонула в новом водовороте ощущений. Губы Чернова нашли шею, мочку уха. Устинов запрокинул голову, упёршись ладонями в мокрую плитку за спиной Чернова. Тело горело, вода лилась на него, а внутри всё сжималось в тугой, сладкий узел желания. – Вечером, – прошептал Чернов прямо в ухо, обжигая кожу прерывистым дыханием. Это не было вопросом. Это был приказ, отлитый из стали и желания. – Ты знаешь где. – Знаю, – хрипло ответил Устинов. Он знал. Как знал и то, что придёт. Даже если бы на кону стояла вся его жизнь. – Хорошо, – Чернов отстранился. Его глаза всё ещё горели, но на лице появилось то странное, почти умиротворенное выражение, которое Устинов начал замечать всё чаще. Выражение лица человека, который получил то, чего хотел. И который знает, что получит ещё. Он вышел, оставив Устинова одного под струями воды. Тело дрожало мелкой дрожью – от холода, от шока, от не выплеснутого возбуждения. Устинов прислонился лбом к плитке. В ушах всё ещё звенело. Он смутно слышал, как Чернов вышел из душевой, как хлопнула дверь, ведущая в раздевалку. Он остался один на один со своим бешеным сердцебиением, всё ещё ощущая вкус губ Чернова. Он понимал, что скрывать от себя уже бессмысленно: он ждал этого вечера сильнее всего на свете.