То, что спрятано от всех

В субботу офис казался другим. Слишком тихим, слишком пустым, будто всё здание тоже не понимало, зачем его разбудили в выходной день. На первом этаже тускло мигала лампа, охранник сонно кивнул Устинову, когда тот вошел, не скрывая недовольства. Он ведь только-только настроился провести выходной дома, а Чернов снова позвонил. Голос холодный, фраза короткая: «Есть вопросы по документам. Жду в офисе».  Устинов вошел в лифт, бросив взгляд на часы. Ещё утром он говорил себе: «Это бред, зачем вообще ехать». Но приехал. Потому что Чернов позвал, и отказаться он просто не мог.  Приёмная встретила его мягким светом, струящимся из окна. Чернов сидел на диване, чуть развалившись, с папкой на коленях. Галстук был снят, рубашка расстегнута у горла. Выглядел он не так, как в будни: меньше холодной строгости, но словно больше чего-то опасного, будто чего-то скрытого обычно.  – Опоздал, – заметил он, не отрывая взгляда от бумаг. – В выходной день? – фыркнул Устинов, снимая куртку. – Ты мне ещё выговор объяви.  – Могу, – сухо бросил Чернов, и только потом поднял глаза. Взгляд этот был слишком прямым. Слишком долгим. Будто в этих бумагах вовсе не было никакой надобности, а всё, ради чего он позвал Устинова, уже было перед ним.  Устинов почувствовал, как сжалось в груди – от этого взгляда, от того, что под кожей снова зашевелилось что-то запретное и притягательное. Он опустился на край дивана, стараясь сохранить привычную иронию. – Ну, показывай свои документы. – Подождут, – тихо ответил Чернов, откладывая папку с бумагами в сторону. Устинов усмехнулся – нервно, почти зло. Но когда поднял взгляд, понял: в глазах директора нет никакой иронии. Там жила та самая жажда, от которой они оба горели с того самого разговора.  Рука Чернова легла на спинку дивана – не касаясь, а обозначая близость. Устинов кожей чувствовал это «почти». Сердце билось где-то в горле, и чем дольше он молчал, тем сильнее внутри разрасталась жажда. Чернов медленно, будто давая возможность отпрянуть, поднял руку. Тыльной стороной пальцев провёл по щетинистой щеке Устинова – лёгкое, исследующее прикосновение. Устинов не дышал. Пальцы Чернова скользнули в волосы на его затылке и слегка потянули. Их губы наконец встретились. Поцелуй не был резким, он был медленным, тягучим, почти мучительным. Чернов будто намеренно не торопился, заставляя Устинова растворяться в каждом прикосновении. Его язык требовательно вторгался в его рот, сплетался с его языком. Губы тянули, кусали, и Устинов откликался, впиваясь в ответ.  Пальцы Чернова скользнули по щеке, по линии шеи, остановились на воротнике. Засос, оставленный им когда-то, давно сошел, но, казалось, что он просто впитался в кожу и всё ещё горел где-то внутри.  Поцелуи становились длиннее, горячее. Диван под ними заскрипел, когда Чернов навалился чуть сильнее. Этот звук прозвучал неприлично громко в пустом офисе, и Устинов коротко рассмеялся, сбивчиво, как будто сам не верил в происходящее. Но смех быстро утонул в новом поцелуе. Когда Чернов оторвался, его дыхание было сбитым. – Полегче, шеф, – прошептал Устинов, всё ещё улыбаясь. – А то я начну думать, что ты заманил меня в субботу совсем не для работы. – Ты всегда был догадливым, – Чернов усмехнулся и не стал ждать ответа. Его ладони скользнули по плечам Устинова, и в следующее мгновение мир едва не перевернулся. Устинов почувствовал давление всего его веса, когда тот уселся сверху, оседлав его бёдра и пригвоздив к дивану. Поза была настолько откровенной, настолько властной, что у него перехватило дыхание. И не только от этого. Через джинсы, через все слои ткани Устинов почувствовал, как его собственное возбуждение встретилось с таким же твёрдым, недвусмысленным ответом в брюках Чернова. Он непроизвольно дёрнул бёдрами вверх, и грубое трение вызвало в паху вспышку сладкого огня. Тихий стон сам собой сорвался с его губ. Чернов снова поцеловал его, но уже без тени нежности. Его язык властно вторгся в рот Устинова, а руки стаскивали с него футболку. Ткань зацепилась за голову, и Устинов помог, сбрасывая её на пол. Прохладный воздух обжёг разгоряченную кожу. Рубашка Чернова полетела следом. И вот они кожа к коже, грудь к груди. Устинов впился ладонями в его спину, чувствуя под пальцами каждую напряженную мышцу. Он был полностью в его власти, прижатый к дивану, и эта мысль заставляла кровь бешено пульсировать в самых потаённых местах.  Чернов оторвался от его губ, дыхание было горячим и неровным. Он слегка приподнялся на коленях и медленно, с нажимом, двинул бёдрами, не сводя с Устинова глаз. Ткань его брюк прошлась по вздувшейся ширинке джинсов.  – Блять... ещё... – хрипло выпросил Устинов, и его собственное тело уже двигалось навстречу, ища этого желанного ощущения.  Оно было незнакомым. Откровенным, примитивным и дико возбуждающим. Трение. Просто грубое трение одного возбужденного тела о другое, разделенное лишь тканью. И его тело молило, чтобы это никогда не кончалось.  Чернов установил ритм – неспешный и неумолимый. Ткань терлась о ткань, но под ней ясно чувствовался жар, пульсация. Он дышал рвано, его собственный контроль давал трещины, и Устинов видел это – видел, как плавится ледяная броня в его глазах, и остаётся только первобытный, жадный огонь. Чернов действовал наугад, на инстинктах, движимый лишь желанием сблизиться, стирая последние барьеры. – Ёб твою... – Устинов бредил, его руки бессильно скользили по влажной от пота спине Чернова. – Этого... этого мало... – Мало? – Чернов приостановился, его лицо было совсем близко, губы влажные, глаза горящие. – А что ты хочешь? Говори. Устинов запрокинул голову на спинку дивана, закрывая глаза, и тихо застонал – не то от вожделения, не то от необходимости открыто высказать свои желания. Спустя несколько секунд он с трудом поднял голову и встретил возбужденный, хищный взгляд Чернова.  – Хочу почувствовать... тебя... – Устинов судорожно дёрнул бёдрами вверх, пытаясь вернуть трение. Чернов замер на секунду, изучая его лицо, искаженное похотью. Потом кивнул, коротко и деловито: – Разумная просьба. И он снова поцеловал его – влажно, глубоко – пока пальцы расстегивали пряжку его ремня. Металл щёлкнул, змейка ширинки поползла вниз с тихим звуком. Устинов чувствовал, как стыд и возбуждение смешиваются в головокружительный коктейль. Он сидел, прижатый к дивану, и позволял. Позволял другому мужчине раздевать себя, и его тело трепетало в предвкушении.  Чернов стянул с него джинсы и боксеры одним резким движением. Воздух коснулся обнажённой кожи, и Устинов вздрогнул. Его член, твёрдый и взволнованный, лежал на животе, слегка подрагивая. Он чувствовал себя невероятно уязвимым, словно выставленным напоказ. Чернов слез с него, чтобы сбросить с себя последние преграды. Устинов следил за ним, не в силах отвести глаз. Тело Чернова в лучах остывающего солнца уходящего августа было еще более соблазнительным – рельефным, сильным, с тёмной стрелкой волос, ведущей от груди к тому, что сейчас полностью владело сознанием Устинова. Его член был напряженным до боли, с крупной, извитой веной, на головке уже виднелась прозрачная капля предсемени. Не давая опомниться, Чернов вернулся на свое место, снова усевшись верхом на Устинова. Но теперь между ними не было ткани. Горячая, бархатистая кожа его члена прижалась к такому же возбужденному члену Устинова. Устинов ахнул, и этот звук был отражением чистого шока и наслаждения. Ощущение было абсолютно новым, ошеломляющим. Невероятная интимность, тепло, пульсация чужой плоти, прижатой к его собственной, вышибали разум. Чернов медленно, с наслаждением двинул бёдрами, заставив их члены скользнуть друг по другу. – Боже... – прошептал Устинов, его руки впились в бедра Чернова. – Вот это да... Чернов ухмыльнулся, его глаза блестели.  Их движения стали синхронными. Они терлись друг о друга – кожа о кожу, мужские стоны сливались в один, становились громче, хриплее. Диван под ними не просто скрипел – он протестующе стонал, будто не выдерживал. Непристойные звуки разносились по пустому кабинету, словно обличающий призрак. Устинов тонул в ощущениях.  – Ты... ты это часто делаешь? – сорвался с его губ идиотский вопрос, пока его тело бешено отвечало на каждое движение. – Что именно? – Чернов не прекращал двигаться. Его дыхание стало тяжелее. – Прихожу в офис в субботу, чтобы тереться об своего заместителя как подросток? Нет, со мной такое впервые. Устинов смотрел снизу вверх на его лицо – сжатые губы, мутный от вожделения взгляд – и чувствовал, как теряет голову. Каждое движение Чернова вызывало спазм наслаждения внизу живота.  – Не так быстро... – пробормотал Устинов, но его тело лгало, оно жаждало больше. – Врёшь, – хрипло бросил Чернов. Его рука скользнула между их тел, пальцы обхватили оба члена разом, сжав их в один тугой, пульсирующий узел. – Ты хочешь именно так. Давление стало идеальным, все ощущения удвоились, утроились. Устинов застонал, запрокинув голову. Чернов уверенно работал рукой, его большой палец проходил по чувствительным головкам, собирая влагу и разнося её по длине. Их предсемя смешивалось, создавая липкую, обжигающую смазку.  Устинов чувствовал, как теряет контроль. Голова пухла от возбуждения, тело горело, каждый нерв был натянут, как струна. Он никогда не испытывал ничего подобного и даже не представлял, что может быть так.  – Да... вот так... – бормотал он, уже не соображая, что говорит. Его бёдра задвигались в беспорядочном, жадном темпе. – Руку... дай свою... – приказал Чернов, и его голос сорвался. Устинов, повинуясь, протянул правую руку. Чернов поймал её и прижал к их соединенным членам – теперь они оба были зажаты в кольцо. Их пальцы сцепились в замок, сжимая горячую, скользкую плоть с двух сторон. Устинов смотрел на это, и сознание его помутнело. Его собственный член, прижатый к члену Чернова, казался одновременно и своим, и чужим. Это зрелище было настолько развратным, настолько пошлым и невероятно возбуждающим, что волна жара накатила на него снова. Он был смущен до предела и возбужден до безумия. – Двигай, – прошептал Чернов, и их сцепленные руки заскользили в унисон. Это был уже не просто секс. Это был совместный ритуал, полное слияние в страсти. Устинов стонал открыто, громко, забыв про всё, его свободная рука впилась в плечо Чернова. Он был на грани, и каждое движение сцепленных рук подводило его всё ближе к краю. – Я сейчас... я не выдержу... – хрипло предупредил он. – И не надо, – Чернов прижался лбом к его лбу. Его дыхание было обжигающе горячим. – Кончай. Я хочу это видеть. Это стало последней каплей. Тело Устинова выгнулось в неконтролируемом спазме, немой крик застрял в горле, и теплая волна вырвалась из него, заливая спермой их сцепленные пальцы, животы, пространство между ними. Конвульсии наслаждения трясли его, выжимая всё до последней капли. Чернов кончил почти одновременно, его тело напряглось, из горла вырвался глухой, хриплый стон, и его семя обильно хлынуло поверх семени Устинова, завершая картину их абсолютной, животной близости. Тишина. Её нарушало только тяжелое, прерывистое дыхание. Воздух был густым и разгоряченным, наполненным запахом секса, пота и кожи. Солнечный луч, сместившись, теперь освещал последствия – блестящее, белесое месиво на их животах, на всё ещё сцепленных руках. Устинов сидел, глядя в потолок сквозь пелену блаженного опустошения, не в силах пошевелиться. Чернов медленно разжал пальцы. Он посмотрел на свою ладонь, залитую их смешавшимся семенем, потом на живот Устинова. В его взгляде не было ни отвращения, ни триумфа. Было лишь глубокое, темное удовлетворение. Он перевёл взгляд на Устинова. Тот уже прикрыл глаза, откинув голову на спинку дивана, грудь часто вздымалась, лицо было залитом румянцем и потом. Беззащитное. Покорное. Его. В глазах Чернова вспыхнула искра чего-то опасного, опьяняющего, выходящего за рамки даже только что случившегося.  – Игорь, – сказал он тихо, голос был хриплым от напряжения. – Посмотри на меня. Веки Устинова дрогнули, и он открыл глаза, поднимая голову. Перед глазами всё ещё плыло, но он заметил этот взгляд, затем увидел ладонь. Ледяная волна смущения накатила следом за угасающими спазмами удовольствия. – Что, салфетку подать? – слабо хмыкнул он, пытаясь спрятаться под маской иронии. Взгляд Чернова, острый и одержимый, скользнул по лицу Устинова. Он поднёс пальцы, вымазанные в их общей сперме, почти вплотную к его губам. – Открой рот. Это не было просьбой. Это был приказ, высеченный из стали. Безумный, не оставляющий пространства для сомнений.  Устинов напрягся всем телом. По спине пробежал холодок, но это был не страх. Это было предвкушение. – Ты совсем тронулся... – прошептал он беззвучно. – Не исключаю, – усмехнулся Чернов, не убирая руки. Его взгляд был неумолим. Он видел борьбу на лице Устинова. Видел, как того накрывает шок и то же желание. Это лишь подлило масла в огонь его собственного опьянения. Его пальцы коснулись нижней губы Устинова, оставляя на ней белёсый след. Внутренний протест Устинова закипел и погас, не успев вырваться. Он смотрел, как смесь их спермы стекает по пальцам Чернова, на его серьезное, почти строгое лицо... и высунул кончик языка, робким движением облизывая губу. Первое ощущение было шокирующим. Он почувствовал горьковато-соленый, совершенно чужой и при этом глубоко свой вкус. Он вздохнул, подавив рвотный спазм, и его губы сомкнулись вокруг указательного пальца Чернова. Чернов замер, наблюдая. Каждый нерв в его теле пел. Он чувствовал тепло и влажность рта Устинова, движения его языка. Он видел, как тот морщится, подавляя рефлексы, и это зрелище было слаще любого оргазма.  – Да... вот так, хороший мальчик, – прошептал он, теряя остатки разума. Он водил пальцем по языку Устинова, засовывая его глубже, размазывая сперму по его рту и губам.  Устинов, покрасневший до корней волос, продолжал, переходя к среднему пальцу. Теперь он делал это уже не просто покорно, а с какой-то отчаянной, сконцентрированной старательностью, которая еще больше сводила Чернова с ума.  Когда Устинов закончил со вторым пальцем и переходил к следующему, Чернов не выдержал. Он отстранил его лицо от своей руки, глядя на него горящими глазами. В них была такая всепоглощающая жажда, что у Устинова перехватило дыхание. – Достаточно, – прошептал Чернов. И, не дав опомниться, притянул Устинова к себе, впиваясь в его губы страстным, глубоким поцелуем.  Он вылизал его губы, разделяя остатки вкуса, который Устинов только что собрал с его руки – вкуса их общего безумия. Они целовались, уставшие, опустошенные, смущённые до глубины души и спокойные, как никогда. И в этом поцелуе не было ни прошлого, ни будущего. Только этот миг. Только этот диван, это смешанное дыхание и этот солоноватый, абсолютно честный вкус друг друга на губах. Дома Устинов долго ворочался в постели. Жена что-то спросила, мелькнула в комнате – он кивнул машинально. Её руки были привычны, родны, но внутри всё горело другим. В памяти снова и снова вспыхивало – диван, тяжелое дыхание, чужое тело, этот поцелуй, от которого перехватывало дыхание. Он и хотел бы забыть, но честнее было признать: он с нетерпением ждал следующей встречи.