То, что спрятано от всех

Полтора часа дороги в город пролетели незаметно, как в тумане. Устинов почти не помнил, как ехал – он не слышал радио, не замечал светофоров. Руки сами крутили руль, ноги давили на педали, а в голове стучало: скоро, скоро, скоро. Напряжение, копившееся эти два дня на даче, должно было наконец найти выход. Он почти физически ощущал, как его тянет к тому кабинету на четвертом этаже, как металлическую стружку к магниту. Он припарковался, закурил у входа, сделал две глубокие затяжки. Взгляд метнулся на чёрные стёкла четвертого этажа. Его пальцы задрожали, когда он бросал окурок в урну. Но не от волнения – от нетерпения. Утро в офисе было таким же, как всегда: с самого утра все уже суетились, по коридору распространялся запах свежего кофе, тут и там звучали голоса. Устинов прошёл в свой кабинет, повесил сумку, снял куртку. Ноги будто сами понесли его на этаж ниже. Но дверь в кабинет Чернова была закрыта. Это ещё ничего не значило, Чернов мог быть где угодно, мог задерживаться. Устинов вернулся в свой кабинет, включил компьютер, но не садился. Он стоял у окна, смотрел на парковку и ждал, когда в поле зрения появится чёрная служебная машина. В девять утра состоялось традиционное совещание начальников отделов, но Чернова на нём не было. Устинов ощутил, как внутри что-то тревожно дрогнуло. К десяти он не выдержал и зашел в приемную, где сидела секретарь директора – Ирина Юрьевна, женщина с лицом бесстрастного сфинкса. – Директор на месте? Нужно акт подписать. Ирина Юрьевна посмотрела на него поверх очков. – Алексей Владимирович в командировке. Улетел вчера вечером, вернется в четверг. Слова прозвучали ровно и буднично, но для Устинова они были словно град из камней. В ушах зазвенело. – В четверг? – переспросил он, и его голос прозвучал слишком сдавленно. – Да, в четверг в обед будет здесь. А пока все вопросы по документам к Николаю Ивановичу. Устинов кивнул, развернулся и пошёл обратно. Командировка. Четверг. Три дня. Он зашёл в свой кабинет, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В груди что-то опустилось, осело тяжёлым, бесформенным комом. Жажда, копившаяся всё воскресенье, вся эта отчаянная надежда зацепиться за чужой взгляд, оказалась мыльным пузырём, лопнувшим ещё до касания. Он пытался работать. Подписывал бумаги, отвечал на вопросы, кивал, говорил что-то деловое на совещаниях, но делал это механически, будто его сознание плавало где-то рядом, не касаясь происходящего. Он ловил себя на том, что по пять минут смотрит в одну точку на мониторе, не видя текста. Временами его накрывала волна беспричинного, дикого раздражения – на коллег, на шум, доносившийся из столовой, на собственный свитер, сдавливающий горло. В обед он вышел покурить. День был прохладным, ветреным. Он стоял у стены, курил уже вторую сигарету подряд, но облегчения не было. Только горький привкус никотина и ощущение, что его обманули. Не Чернов – сама жизнь. Пообещала какой-то выход и вдруг забрала. Вечером он поехал на дачу. Дом встретил его знакомой давящей тишиной. Он сварил себе пельменей, съел их, не ощущая вкуса, убрал посуду. Лёг спать рано, но долго ворочался, слушая, как скрипит дверь и воет ветер в печной трубе. Мысли были путаными, обрывистыми. Не о Чернове даже, а просто о том, как тихо. Слишком тихо. Вторник и среду он прожил в каком-то полуоцепенении. Работа, дача, снова работа. Разговоры с коллегами свелись к коротким, отрывистым поручениям. Во время телефонных разговоров голоса звучали откуда-то издалека, будто из другого измерения, а он ловил себя на том, что забывает, о чём ему говорили минуту назад, а иногда и вовсе не слушает. В четверг утром, заходя в здание, он уже не испытывал того острого ожидания. Была лишь глухая надежда: сегодня всё это наконец закончится. Чернов появился после обеда. Устинов услышал его голос в коридоре – низкий, ровный, отдающий распоряжения, – и тот ударил по нему, как разряд тока. Он замер за столом, затаив дыхание, но шаги удалялись от кабинета. Сердце колотилось, и глубоко внутри что-то ёкнуло – не радостью, а скорее тревогой. Ждать было легче, чем получить. Они почти не виделись в течение дня. Чернов нырнул в водоворот срочных дел, совещаний, звонков. Их взгляды пересеклись один раз – в коридоре. Чернов кивнул ему сухо, по-деловому, как любому другому сотруднику, и продолжил разговор с начальницей отдела кадров. Устинов почувствовал укол обиды. Чернов был здесь, в пределах досягаемости, но недоступен. И эта недоступность была даже хуже, чем его физическое отсутствие. К концу дня Устинов понял, что не поедет никуда. Мысль о даче вызывала тошноту. Мысль о квартире, где его ждали (или не ждали, он уже не знал) жена и дети, была невыносима. Оставаться в офисе было самым простым выходом. Он сидел в кабинете в полумраке, курил у открытого окна. За окном уже темнело, зажигались уличные фонари. Внезапно дверь открылась и на пороге показался Чернов. Он был без пиджака, рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, галстук ослаблен, в руках какие-то бумаги. Он выглядел уставшим, но собранным, как всегда. Его взгляд скользнул по темноте кабинета, по тлеющей сигарете в руках Устинова, а затем и по нему самому. – Почему в темноте? – спросил он просто. Устинов пожал плечами. – Не заметил, как стемнело. Чернов вошёл, оставляя дверь открытой. Он подошел к столу, положил перед Устиновым бумаги. – Твоё письмо в Москву. Посмотри завтра, там кое-что нужно поправить. Устинов кивнул. – Хорошо. Чернов не уходил. Он стоял, смотрел на Устинова, потом перевел взгляд на окно, на дым, медленно тающий в темноте. – Домой не торопишься? – спросил он, и в голосе не было иронии, скорее усталое любопытство. Устинов потушил сигарету и бросил окурок в окно. – Не хочу ехать. – Не хочешь домой? Этот вопрос, заданный так просто, сломал последний внутренний барьер. Устинов опустил голову, провел рукой по лицу. Слова вырвались сами, тихо, без эмоций: – Я съехал на дачу. В воздухе повисла пауза. Устинов не смотрел на Чернова, боясь увидеть в его глазах насмешку, равнодушие или, что было бы еще хуже, жалость. Он слышал только мерное тиканье настенных часов да отдаленный гул города из открытого окна. – Надолго? – наконец спросил Чернов. Устинов усмехнулся коротко, беззвучно. – Не знаю. Пока не надоест. Чернов молчал. Он просто смотрел на него, словно оценивая состояние человека перед собой. В его лице что-то дрогнуло – не жалость, а что-то более твёрдое и понятное только ему. Признание. Узнавание. – Голодный? Устинов поднял голову и посмотрел на него, не понимая вопроса. – Что? – Я спрашиваю, голодный ли ты, – повторил Чернов, и в его голосе зазвучала знакомая сталь, которая тут же смягчилась. – Я не обедал. Устинов всё ещё смотрел на него, не моргая. Затем медленно кивнул. – Я тоже. Чернов помолчал ещё несколько секунд. Потом он чуть кивнул, коротко, как будто ставя точку в каком-то внутреннем споре. Голос его, когда он заговорил, был ровным, без эмоций, но в самом этом спокойствии сквозила непоколебимая решимость. – Поехали ко мне. Поужинаем. Устинов, наконец, моргнул. Но он не понял. Его мозг отказался обрабатывать эти слова. Они висели в воздухе, нелепые и невозможные. Это было нарушением их единственного, но самого главного негласного правила. Дом – неприкосновенная территория. Последний рубеж, за которым ещё теплились остатки их старых жизней. – К тебе? – Устинов проговорил это глупо, по-детски растерянно. – Да. Или предпочитаешь сидеть здесь в темноте? – Нет, просто... – Тогда собирайся, – перебил его Чернов. Его голос снова приобрёл привычные директорские нотки. – Я жду внизу. В машине Чернова пахло его парфюмом – резким, холодным. Устинов сидел молча, глядя в окно. Город проплывал мимо, огни мелькали, но он почти не видел их. Он ехал в самое сердце запретной зоны. Туда, куда он никогда не должен был попадать.