Кочевники, офицеры и завоевание сердца

Пронёсшийся свист и топот незнакомых копыт разбудил его. Гомон целой толпы приближался к лежавшему у холма офицеру, разгоняя начавших трапезу шакалов. Как понял Юра, его жизнь защищала только на совесть сшитая в родных краях дедовская шинель. Победные хихиканья трусливых животных прервались вырвавшейся, и достигшей цели, стрелой, вызывая у подстреленного шакала короткий вой. Группа мужчин еще издалека выпустили несколько стрел, окончательно отбивая у хищников желание доесть добычу. Громкий шум и крики незнакомых людей гнали животных дальше, и только сейчас Плисецкий понял, что его и его кобылу одолели самые примитивные голодные псы, боящиеся любого шороха. Стыд и позор для фельдфебеля. Лишь бы дед об этом не узнал ­– издевок не оберешься. Прикрыв глаза от усталости, Юра вспомнил, что совсем забыл посмотреть на спасителей. Снова разлепив тяжелые веки, сквозь налипшие на лицо волосы молодой человек увидел группу высоких крепких юношей. Столпившиеся у небольшой, выкопанной Юрой, ямы, они заглядывали внутрь и, очевидно, обсуждали невеселое положение офицера на незнакомом языке. Несколько парней слезли с лошадей и, не снимая прикрывавшей лица ткани, принялись ровнять снег, чтобы без последствий вытащить человека на ровную землю. Метель прекратилась, остался только тихий и медленный снег. Выбравшись на поверхность при помощи парней, Юра с натянутой гордой миной оттолкнул поддерживающие его руки и тут же пожалел об этом. Забыв про раненую ногу, он ожидаемо снова подкосился и рухнул на землю. Гордости снова как не бывало. – Чего стоишь, дурень? Помоги встать. – Зло взглянув в миндалевидные глаза одного из ребят сказал Плисецкий. – Ну? Совсем не бельмеса, что ли? По толпе прошлись шепот и смешки. Глубокие темные глаза смотрели, казалось, не на Юрия, а в самую душу. Он сразу вспомнил рассказы деда степных жителей. – Бұл ақ бетке не болды екен? (что этому белолицему надо?) – Подошедший к центральному парню, молодой человек кивнул на Юрия. Тот, в ответ, пожал плечами. – Какой обед? – Юра не понял о чем речь, поэтому пытался имитировать слова на свой манер. – Дай руку, говорю! – Өзі итерген, енді өзі сұрап тұр. (Сам оттолкнул, теперь сам обратно просится) – Қыз сияқты (Как девчонка) – Сказал третий тише остальных, явно думая, что его не услышат, и посмеялся, на что центральный неодобрительно айкнул. От голоса этого центрального (Юрий решил пока звать его так) по спине пробежали мурашки. Парень снял закрывающую лицо ткань и у Юры мурашки уже не пробежали, а проскакали. Почти галопом. Точеные черты лица, широкая линия челюсти, прямой нос и эти обалденные темные глаза с полуопущенными веками. Кожа загоревшая, черные волосы, отчасти скрытые под шапкой из меха, и в целом образ крепкого всадника с луком в руках окончательно задержали внимание Плисецкого. Стараясь сильно на этом не концентрироваться, он принялся искать вокруг свои вещи. Только заметил потухший костер, и только сейчас сообразил, что пару часов назад в полном отчаянии и нежелании умереть от холода скинул туда свою теплую одежду. Штанина, пропитавшаяся кровью, напоминала о том, что у Юры теперь большие проблемы. – Слушай, принц на коне, у тебя вещи теплые есть? Одежда там, сапоги? У меня тут проблемка, не сказал бы, что большая… – Плисецкий активно жестикулировал, поддерживая незнакомую для них речь, хлопая себя по одежде и обуви. Не желая слушать невнятный бубнеж дальше, молодой человек в центре отрезал только короткое: – Жоқ. (нет) – Вот и я свои сжег, бляха-муха… – Юра совсем опустил голову, представляя позорное ожидание помощи из ближайшего родного округа. – Знал бы, что так будет, то в жизнь бы сюда зимой не сунулся. Плисецкий говорил уже шепотом, зная, что даже если будет кричать – толку нет. Он в мире, куда еще не добралась его хваленая цивилизация. А значит, есть только холм, растерзанная лошадь и семеро насмехающихся кочевников. Послал же Бог таких помощников. Его рассуждения прервал стоящий рядом с центральным парень. – Оны мұнда өліп қалсын ба? Аяғына қарашы – көпке бармайды. (Оставим его здесь умирать? Посмотри на его ногу – долго он не протянет) – Ол сол генералдарға ұқсап тұр, қарашы – қандай сән-салтанатпен киіген (На этих генералов похож, глянь, какой разодетый) – поддакивал второй. Услышав единственное знакое слово Юра вскинул голову, глаза у него загорелись: – Да, да! Генерал! По дружбе, подними меня на свою кобылку, отвези до округа. Мы тут недалеко, верст 700 и... Сообразив о чем просит, он замолк и снова опустил голову. Он просит об услуге кочевника, чью землю приехали, по сути, отбирать. Глупости. Даже если на этих присоединениях настаивают их же ханы. – Бірақ әке адамды далада өліп жатқаны туралы естіп қалса – тайып тастайды (Но если отец узнает, что оставили человека в поле умирать – прибьет) – У третьего, кажется проснулась совесть – Қонақ болмаса да – адам ғой... (Пусть нежеланный гость, но человек, все-таки) – уже в заключеннии сказал главный. Так его в новое звание окрестил Юра. – Да Господь милостивый, вы или проваливайте, чтобы над душой не стоять, или... Плисецкий не успел закончить оскорбление, как главный наклонился перед больной ногой и, прощупав кость и саму рану, утвердительно кивнул сам себе. Плисецкий даже не успел ничего ответить, как сильные руки подхватили его под колени, придерживая за спину, а сам кочевник направился к лошади. – Чего ты меня как девицу в беде несешь? Сам пойти смогу, поставь на землю, живо! – Юра для убедительности даже рукой оттолкнул парня подальше от себя. – Аузыңды жап (закрой рот). – Было сказано так грубо, что Плисецкий и не зная слов моментально притих, позволяя так же держать себя и взваливать впереди всадника на лошадь. Передвигаясь по белоснежной и тихой степи, Юра начинал осознавать всю суть положения. Он, как и прежде один, сам за себя, а теперь еще и попал в компанию сомнительных дикарей на конях. Языка не знает, все жутко болит и жжет, живот начало сводить от голода, а тело замерзло так сильно, что если они проедут еще лишние пару миль, он точно умрет таким позорником. Менің атым Отабек (Меня зовут Отабек) – всадник похлопал себя по груди, украшенной золотыми орнаментами. Не трудно было догадаться, что новоиспеченный спаситель решил представиться. – Я – Юрий Плисецкий, фельдфебель Сибирского линейного батальона. – он обернулся, посмотреть на доходчивость мысли. Ожидаемо, тот удивленно похлопал глазами. – Ладно, невежда. Он сделал еще одну попытку, повторяя за Отабеком. Приложил руку к груди четко сказал: – Я – Юра. Отабек слегка улыбнулся, кивнув. – Жарайды, жора (Хорошо, дружок) – Какой на хрен Жора? – Юрий удивленно открыл глаза, лицо больше выражало скуку, чем злость. – Юра я, а Жорами будешь дружков по кибиткам своих называть. Всадник рассмеялся чему-то своему и, ударив поводья, приспустил вперед, придерживая раненого офицера одной рукой. Под копытами звонко хрустел свежевыпавший снег. Через легкий туман начали угадываться очертания небольших войлочных домиков. Чем ближе они становились, тем меньше Юрию хотелось туда ехать, но крепко державший его за талию парень, казалось, ничего не замечал. Погнавшие впереди всех другие парни быстро достигли строений и навстречу последней лошади, на которых сидели Отабек с Юрой, двинулись несколько тепло одетых стариков и женщин. Неодобрительно смотря на прибывших путников, низкорослый старейшина сильнее запахнул традиционные одежды и поманил к себе Отабека. Тот, отпустив поводья и талию офицера, ловко спрыгнул с коня. Приложив руку к груди и слегка наклонив голову, он почтительно поздоровался, за что мужчина, что-то пробормотав, ударил юношу по плечу. – Сенің достарың бәрі айтыпты, ақымақ. Мен саған не деп айтқан едім? Неге оны аулға әкелдің? Егер бүкіл әулетіміз қауіпке тап болса, әйелдер мен олардың балаларын өлтіру – сенің кінәң болады, Отабек. (Твои друзья все рассказали, дурень. Знаешь, кто он? Что я тебе говорил? Зачем ты притащил его в деревню? Если вся наша семья будет в опасности, ты будешь виноват в смерти наших женщин и детей, Отабек) – Все то время, пока этот старик агрессивно тыкал сухими пальцами в грудь парня, лицо Отабека темнело с каждым словом. – Әке, бірақ сен өзің айтады ғой... (Отец, но ты ведь сам говорил…) Старик после слов Отабека, казалось, взорвался еще больше: – Мен саған туған-туыстарымыз туралы айтқанмын! Жерлестер туралы! Сенің жақсы пейілің бір күні сені өлтіруі мүмкін, ақымақ. (Я говорил тебе о наших родных! О земляках! Твоя доброта тебя погубит когда-нибудь, простофиля) Наступила мрачная тишина. Рядом стоявшие женщины и девушки со страхом и одновременным беспокойством смотрели то на Плисецкого, то на его многострадальческую ногу. Старик, тем временем, исподлобья взглянув на собравшуюся семью и затем и на Юру, тяжело выдохнул. Взяв Отабека за меховой воротник он приблизил его к себе. – Оны киіз үйге кіріз де, анаңа жарасын қарап, қайнатпа дайындауын айт. Одан көзін алма. (Заведи его в юрту и скажи матери, чтобы посмотрела рану и сварила отвар. И глаз с него не спускай) Отабек энергично кивнул. Отвесив еще один короткий поклон и заслужив еще один толчок в плечо с уставшим «ұятсыз» (бессовестный) он поспешил обратно к лошади, и взяв ее за поводья стал вести к одному из строений. Так же молча сняв Плисецкого с коня и проведя внутрь, усадил его на пол около натопленной в середине печи. Сам же Отабек вышел, оставив офицера один на один с расшитыми стенами и кучей одеял. Такой домик Юре не понравился. Судя по количеству народа и по количеству этих сооружений, они живут здесь как скот в хлеву. Спят, даст Бог, хотя бы по 5, а то и больше. Ни стола, ни стула. Даже ненавистная казарма казалась раем после такого. От оценки семейного имущества его отвлекла вошедшая в дверь женщина. Роскошный белый платок на голове, расшитый серебряными нитями и длинная меховая шубка. Казалось, вошла не женщина, а выставочный экспонат, вся в ожерельях и браслетах. В руках она держала небольшой таз с замоченным полотенцем. Присев около Плисецкого на колени та бесцеремонно сдвинула штанину и, видно, была к такому не готова, потому что незнакомое протяжное «ой ба-ай» Юра понял снова без перевода. Оценив ситуацию, она взяла размоченное в травах полотенце, и приложила к ране. До этого момента Юра не думал, что его нога болит настолько сильно и от неожиданности простонал от накатившей боли. В дом вошел Отабек, держащий небольшую глубокую пиалу в руках. Встав позади Плисецкого, он быстро сжал щеки и влил горькую жижу в рот. Плохо стало теперь абсолютно от всего. Голову начало мутить, раны саднить  в десяток раз больше, а спокойные лица горе спасателей стали вообще невозможными. – Добить меня решил, умник. – Сказал он, одергивая пальцы Отабека от своего лица. – Просто так не избавишься, я дойду до ставки и… В голове все поплыло окончательно, и Юра завалился назад, падая на колени черноволосого всадника со спокойным лицом. Дальше уже через сон он чувствовал копошение рядом, потом холод, потом снова небольшой шум и тепло. Тело стало настолько ватным, что он даже глаза открывал с трудом. Сквозь ресницы он осмотрел место: Снова войлочный домик, но уже не такой богатый. Деревянные реи поддерживали стены, сверху, через круглое отверстие было видно уже ночное небо. Юра повернул голову и увидел небольшую разогретую печь и знакомое лицо, линии которого так красиво подсвечивал огонь. Кажется, он задремал, но услышав Юрино копошение открыл миндалевидные глаза и посмотрел на него. – Прости. Было шумно, да? Я принес тебя сюда. Они думают, пока ты будешь спать там – можешь убить. Или Юра все еще не проснулся, или этот парень действительно говорил на знакомом языке. Молчание, которое Отабек воспринял по своему, затянулось. – Не говори «спасибо». Плохо, очень плохо говорит. С ужасным акцентом и ошибками, но хвала небесам, Юра теперь не сойдет с ума в этом дурдоме. – Спасибо, говоришь? – Юра вяло огляделся вокруг и, приметив что-то потяжелее, ухватился и замахнулся. Силенок не хватало для нормального броска, поэтому выглядело жалко. – Я тебе дам «спасибо». Так по твоему «спасибо» отхожу, что забудешь, в какую сторону идти свою скотину пасти надо! Принес неизвестно куда, напоил какой-то дрянью, затолкал в душную коморку и я еще «спасибо» говорить должен? В порыве гнева он дернул ногой под тяжелым одеялом и снова взвыл. Обеспокоенный юноша быстро подорвался помочь, но взгляд зеленых глав пригвоздил его на месте. – Подойдешь еще раз – лицо расцарапаю. – Юра для убедительности даже дернулся в его сторону, чем вызвал довольно смешное зрелище. Сильный кочевой батыр в коротком шоке отходит назад, прячась за печку. – Странный. Я помогаю, а ты не хочешь. И то не дрянь, это жусан. Полынь, по вашему. Болит ведь все тело. Это мой аул и здесь живет моя семья. Та юрта – юрта моей семьи, а эту я поставил специально для тебя. Оба были гордые до невозможности, поэтому больше ничего друг другу не сказали. Гордость пересилил только голод, отозвавшийся в пустом желудке офицера, поэтому со стыда еще больше завернувшись в одеяло, он нахмурился и пытался сосредоточиться на чем-то другом. Казах снова зашуршал постелью, а потом до Юры донесся яркий запах мясного бульона. В неловкой тишине Отабек сунул тому что-то под нос. – Держи кесе (тарелку), поешь. Если умрешь – хоронить тебя будет негде. Холодно, земля застыла. Юра быстро развернулся к юноше, почти выбив тарелку из рук. Услышав такую причину продолжения его жизни, он хотел только посмеяться. – Себя похорони, чабан. – Плисецкий хотел его обидеть, но в ответ увидел только скромную теплую улыбку. – Умный. Так быстро учишь наши слова. Поживешь здесь еще – станешь родным. – Не дождешься, невежда. Взяв тарелку с бульоном из рук, он отвернулся и выпил пару глотков. Гады, вот что-что, а еда получилась вкусной. Юра и сам не заметил, как доел все, что было налито, а со временем еще и подставлено рядом. Какой-то хлеб, какое-то мясо, что-то очень соленое, от чего Юра сначала сплюнул непривычный вкус, а потом, распробовав, доел. Сидящий рядом кормилец только довольно хмыкнул и вышел из юрты. Плисецкий, пользуясь временным одиночеством, с чувством выдохнул и завалился на матрасы и снова посмотрел на небо через отверстие в потолке. Хозяин снова вернулся, неся в руках что-то громоздкое. Опустившись около почти засыпающего Юрия, он сложил вещи рядом и, немного потушив огонь в печи, лег спать напротив. Только Плисецкому мешал заснуть один вопрос. Шепотом он позвал Отабека: – Эй, скакун. – В ответ ему только промычали. – Ты где язык-то выучил? Засланный, что ли? Снова шуршание одеяла. – Отец – торговец. Часто приходилось продавать другим народам вещи. А с вашими новыми порядками опасно не знать языка врага. – Юра снова хотел что-то возразить, но вовремя промолчал. Отчасти правду же говорит. – Это не единственный язык, который я знаю. Последние фразы он говорил уже совсем сонным и дальше Плисецкий слышал только сопение, поэтому зарылся носом поглубже в одеяла и заснул следом.