Кочевники, офицеры и завоевание сердца

Проснувшись, первое, что увидел Юрий – пустую постель напротив и уже остывший котел печи. Лениво потянувшись и поняв, что пережил за прошлый день слишком много, он снова упал на постель, позволяя дальше проваляться. Это ведь не казарма, здесь никто его трогать не станет. Спустя еще несколько часов Плисецкого разбудил скрип тонкой деревянной двери юрты, пропуская в себя молодого юношу.             – Эй, айналайын (голубчик), я думал солдаты встают рано. – Он оставил у ног какой-то таз и небольшую пиалу. Видимо, похожая на вчерашнюю, дрянь. – Поднимись. Раны обработать нужно.             Попытка Юры полежать в одиночестве с треском провалилась, и он открыл глаза, приподнимаясь на подушке.             – С чего решил, что я солдат?             – У тебя глаза солдата. – Буднично заявил казах, откидывая с ног теплое одеяло и разворачивая укутанную в ткани ногу. – И отец сказал. Учти: если попытаешься что-то сделать – отправишься на корм шакалам. Они все еще ждут тебя.             Юру от этих слов передернуло от воспоминаний, и он с обидой отвернулся от помощника.             – Все в штыки воспринимаешь. Сами не в курсе, что это ваш хан у нас помощи просит? Я просто выехал по приказу, а ты и твой отец меня уже на костер подвесить готовы. Как ведьма средневековая. Казахскую инквизицию решили провести?             Отабек поднял взгляд, который Плисецкий охарактеризовал бы как «сложный» и еле сдержал смех.             – Это… Не совсем то, что ты… – Начал Отабек с запинкой. – Не обзывайся.             – Ты не знаешь что такое «инквизиция», да?             – Да… Юра не сдержался и тихо рассмеялся, продолжая смущать непонимающего казаха, за что тот, смочив тряпку в воде, плюхнул на больную ногу. Плисецкий взвыл, машинально толкнув от себя юношу подальше, от чего тот вывернул таз с настоем. Завязалась небольшая драка, где офицер пытался защитить и так больную ногу от мстительных нападок, а Отабек, стараясь, наоборот, помочь, прижимал руки Плисецкого по швам, усаживаясь сверху и сжимая их сильными бедрами. Как итог: разбросанные вещи, перевернутые матрасы, все-таки забинтованная заново рана и мокрые парни, один на другом. Слишком близко лицами друг к другу. Теперь даже неловко. Тяжелое дыхание после борьбы даже не пыталось выровняться, заставляя удерживать друг друга и дальше. – Раздавишь сейчас. – Юра первый не выдержал такой близости и бедрами попытался скинуть Отабека с себя. – Тебя чем тут кормят таким, а? Отабек поддался избавлению и ослабил хватку, давая русскому возможность снова двигаться. Прокашлявшись и молча собрав вещи он стал, и, кинув короткое «переоденься, одежду я принес», вышел из юрты, плохо скрывая вспыхнувший румянец на щеках. Юра надеется, что его красные щеки он не заметил. – Что же это… – Плисецкий поднимается и, посмотрев на идеально забинтованную ногу (какими страданиями), бубня под нос, принялся стягивать с себя одежду. Холодный воздух поднимал на коже мурашки и заставлял ежиться, поэтому он схватил первое, что попалось под руку, чтобы накинуть на себя. Все равно был такой беспорядок, что вещи оказались напрочь перепутаны. Одевшись в, видимо, традиционное темно-синее пальто он осторожно обулся и, прихрамывая, добрался к выходу из теплого войлочного домика. Выглянул на улицу и понял, что жизнь в этой огромной «семье» течет уже давно: женщины на ногах, занимаются домашними делами; дети играют в снегу, замотанные в теплые ткани так, что видно только темные глаза; мужчины пропадают на конном выезде, скорее всего, потому что Юра их не замечает. Проходя по вытоптанной дорожке, Плисецкий подходит к одной из девушек и, жестами указывая, спрашивает «что помочь?». Та, осмотрев Юру с головы до ног, смущенно опустила глаза и помотала головой, скрывая улыбку. Плисецкий на этом не сдался и, в итоге, нашел себе занятие. Лучше бы этого не делал,  ей богу, отсиделся бы в юрте. Милая старушка радостно притащила Юре огромный таз чего-то неприятно хлюпающего и незнакомо пахнущего. Когда бабушка донесла второй таз, Юра осмелился взглянуть внутрь. Эмоциям не было предела, за чем последовало достаточно громкое: – Твою же мать, это кишки, то ли?! – Плисецкий одернулся от таза, в недовольстве скривив лицо. – Что за древний век, вы первобытные, что ли? – Түсіңбеймін не айтып тұрғаныңды. Міне – ікеш, міне – ет, тығып жібер, тез! Жылқы өзі-өзінен шужық болып шықпайды ғой. (Ничего не понимаю, что ты говоришь. Вот – кишки, вот – мясо, давай, запихивай! Лошадь сама себя колбасой не сделает) Старушка окунулась руками в эту гадкую жижу, и Юре осталось только, сморщившись, повторять за ней. Ничего из ее слов то он и сам не понял. Пока возился в этой дряни, спиной невольно чувствовал направленные на него взгляды. Кажется, несколько девушек и детей, смотря на него, шептались и хихикали. Какая-то взрослая женщина даже покачала головой с тихим «ұятсыз» (бессовестные). Ничего Юра не понимал, а вот руки уже затекли порядочно. Настолько униженным он еще никогда, кроме тренировки с сильными солдатами, себя не чувствовал. Закончив с последней «штукой» он устало закатил глаза и поднялся с табурета. Ноги ныли, сам он пах страшно, а беспокоящие его косые взгляды становились все назойливее, особенно с прибытием группы мужчин с охоты. – Бұл Отабектің шапаны емес пе? Жарамайды. (Это разве не шапан Отабека? Недопустимо) – Әнеки, қыз сияқты – қарашы, тамақ та дайындап жүр. Нағыз келін ғой. (Все-таки девчонка, значит. Глянь, и еду готовит уже. Настоящая невестка) – После этого несколько парней рассмеялись уже в голос, даже не пытаясь быть скромнее. – Жуырда соған үйлендіргелі жатқан оның қалыңдығы ма? (Это его избранница, на которой его скоро женят?) Дальше слов Плисецкий не слышал, потому что уже агрессивно топал на поиски Отабека, требуя объяснить, почему стал посмешищем с самого утра. Найдя его в одной из крупных юрт он, не успев услышать ни одного слова, уже за шиворот вел Отабека прочь за дверь, чтобы задать вопросы. – Ты какого черта меня на весь день на произвол судьбы здесь оставил? – Он ткнул пальцем казаху в широкую грудь. – И почему надо мной хохочут все? Кажется, вчера только чурались, а? За потоком слов и эмоций он не сразу заметил, как Отабек покраснел лицом почти до состояния больного лихорадкой. А еще Юра понял, что смущенный румянец на этой смуглой коже ему нравится особенно сильно. Нужно почаще доводить до такого. Отабек больше не мог терпеть и прикрыл Плисецкому рот своей крепкой ладонью и оттащил к их собственной юрте. – Ты зачем мой шапан надел? Дурак, ты знаешь, кем выглядел сейчас? – Он порылся в куче вещей, оставленной еще с утреннего беспорядка, и кинул что-то Юре в руки. – Этот я принес для тебя. А тот, что на тебе – мой. – И что с того? Заразный, что ли? И кем я выглядел в нем, позволь спросить? – Женой моей. – И если мне не ид… – Юра собирался продолжить, но быстро замолчал. – Кем, блять? – Мужской шапан может надевать только жена. У нас не так много теплой одежды, поэтому женам мы оставляем свою, когда та остается одна в юрте. Все шапаны индивидуальные как отпечатки пальцев. А тем, что ты нацепил мой, выставил и себя дураком, и меня... Слово прервалось хлесткой пощечиной, которую Плисецкий отвесил юноше. – На кой черт ты его вообще здесь оставил тогда, упырь? – От взгляда Плисецкого, кажется, воздух замерз. Даже невиновный бы раскаялся. Приложив холодную руку к горящей щеке, Отабек посмотрел на Юру и, промолчав, вышел за двери. Усевшись на невысокий порог юрты, он надулся и ушел куда-то в мысли, заново краснея в сердцах. – Подарило же небо такого… У Плисецкого хоть и рвалось наружу чувство справедливости, все же совесть начала есть изнутри раньше. Еще рука, давшая пощечину, болела, отдавая в раненое плечо. – Даже рожа из стали, вашу ж… Он быстро снял чужую одежду и надел новую, отданную Отабеком уже лично в руки. Постояв так немного в одиночестве и еще раз подумав над своим поведением он захватил шапан Отабека и вышел наружу. Найдя этого гордого батыра на пороге, он накинул на него одежду и присел рядом, неловко пихая в плечо. – Прости. – Пробубнил он больше в нос. – Ну откуда же я знал. Мы с тобой бардак там навели, ну я и схватил первое, что увидел. Надо было раньше тебя найти и спросить, а не ждать пока на смех подниму всю семью. Отабек улыбнулся краешком губ и посмотрел на Плисецкого. – Не бери в голову, я тоже виноват. Надо было сразу сказать, что трогать можно, а что нельзя. – Он выдохнул и, кажется, снова расслабился. – Пошли есть. Говорят, қазы ты готовил. – Что это еще такое? Вот эта гадость из тазика? – Не гадость. Конина в кишках. – Вы засовываете лошадь в собственные кишки?! Дикари! Изверги! – Юра снова завелся. – Была бы моя красавица здесь, пришлось бы ей ушки закрыть, чтобы такого кошмара не слышать! Они уже оба встали, продолжая перебранку, и так и шли, до самой главной юрты рассуждая, где заканчиваются границы культуры и в каком месте начинается кулинарный абсурд.