И тишина, что была между Нами была, кричала громче любого слова.

Последующие дни прошли в напряженном, зловещем затишье. Краткий больше не бушевал. После ухода Ёшки ярость в нем, казалось, сгорела дотла, оставив после себя плотный, тяжелый пепел холодной решимости. Он перестал сопротивляться персоналу. Он позволял делать себе уколы, перевязывать рану, кормить его с ложки. Но он не разговаривал. Он отвечал на вопросы врачей односложно, кивком или покачиванием головы. Его глаза, прежде полые или полные огня, теперь стали просто пустыми. Не пустыми от безысходности, а пустыми, как у хорошо обученного солдата, выполняющего приказ без всяких эмоций. В палату к нему пришел психолог — немолодая женщина с спокойным, внимательным взглядом. Она попыталась завести разговор, осторожно, издалека. Краткий слушал её, глядя в окно, и на третий вопрос о том, что он чувствует, ответил, не поворачивая головы: – Ничего. Абсолютно ничего. Вы можете истолковать это как угодно. Как шок, как отрицание, как защитный механизм. Мне все равно. Я просто жду момента, когда меня отсюда выпишут. Его тон был ровным, бесстрастным, техническим. Он говорил о себе, как о неисправном механизме. Психолог что-то записала в своем блокноте. Ёшка приходил каждый день. Он оставлял у дверей палаты пакеты с едой, книгами, чистой одеждой. Он не заходил внутрь, зная, что его присутствие будет лишь катализатором нового взрыва. Он разговаривал с врачами, с медсестрами, пытаясь выстроить картину происходящего. – Он не в депрессии, в ее классическом понимании, - объяснял ему главврач. — Тот всплеск агрессии был… странным, но позитивным знаком. Это была борьба. Но теперь… Теперь он выбрал другую тактику. Полный уход. Эмоциональный вакуум. Это опасное состояние. В нем нет желания жить, но нет и открытого желания умереть. Есть лишь пассивное ожидание. И в таком состоянии человек способен на самые непредсказуемые поступки, если что-то выведет его из этого ступора. Хорошая новость в том, что физически он почти восстановился. Рана заживает. Инфекция побеждена. Мы выписываем его послезавтра. У Ёшки сжалось сердце. – И что мне с ним делать? - спросил он, и в его голосе звучало отчаяние. – Быть рядом, - пожал плечами врач, — Но не давить. Он должен сам найти причину, чтобы… ну, чтобы просто существовать. Пока что единственной его сильной эмоцией был гнев. На вас, на того человека, на весь мир. Возможно, вам стоит… отдалиться. Чтобы этот гнев не превратился во что-то еще более разрушительное. Настал день выписки. Ёшка пришел за ним, нервно теребя ремень своей желтой сумки. Краткий был уже одет в свою старую, поношенную одежду — пурпурную рубашку, жилет. Он стоял у окна, глядя на улицу, и казался таким худым и хрупким. – Все готово, - тихо сказал Ёшка. — Можешь… Можешь ехать ко мне. На первое время. Краткий медленно повернулся. Его взгляд скользнул по Ёшке, не задерживаясь. – Нет, - ответил он просто. — Я поеду домой. – Но… ты уверен? Один? – Я всегда был один, - его голос был плоским, как лист бумаги. — Просто теперь я это наконец понял. Он прошел мимо Ёшки, не глядя на него, и вышел в коридор. Ёшка последовал за ним, чувствуя себя не спасителем, а тюремщиком, ведущим заключенного на свободу, которую тот не хочет. Они ехали в такси в гробовом молчании. Краткий смотрел в окно, и по его лицу нельзя было понять, видит ли он улицы, людей, машины, или просто смотрит в никуда. Когда они подъехали к дому, Краткий вышел из машины, не прощаясь и не благодаря. Он подошел к своей двери, все еще хранившей следы взлома, и остановился. – Дверь… Я починил, И купил еды. Оставил внутри. Краткий кивнул, все так же не глядя на него. Он открыл дверь и переступил порог. Затем обернулся. В его глазах не было ни ярости, ни ненависти, ни боли. Была лишь абсолютная, леденящая душу пустота. – Ёшка, - произнес он своим новым, бесстрастным голосом. — Больше не приходи. Не звони. Не пиши. Ты спас мне жизнь. Поздравляю. Теперь твоя миссия окончена. Оставь меня в покое. Это не просьба. Это условие моего дальнейшего… существования. Он захлопнул дверь. Прямо перед носом у Ёшки. Тот услышал щелчок замка. Негромкий, но окончательный. Как щелчок затвора, закрывающегося навсегда. Ёшка остался стоять на лестничной клетке, один, с ключами от чужой жизни в кармане и с тяжелым пониманием, что его друг, тот сложный, жестокий, ранимый Краткий, которого он знал, возможно, только что умер окончательно. А тот, кто остался за дверью, был лишь его бледной, безжизненной тенью, обреченной на вечное странствие по руинам собственной души.