Падший бессмертный

Глава 4 Ни чистоты, ни скверны, по какому мерилу судить? Вожделение и его утоление, с кем о нём говорить? Инь Сюань в простом одеянии, подошёл к Залу Чистого Сияния. Лёгким движением руки он остановил евнухов, готовых возвестить о его прибытии, и один вошёл во внутренние покои. Едва он приблизился к двери, как из-за неё донесся полный отчаяния старческий голос: — Да это же невозможно! Инь Сюань узнал голос императорского лекаря Нань Цзяхэ, но в нём не было привычной сдержанности, лишь паника. — Лекарство-император должно бить точно, состоять из малого числа компонентов, но в большой дозе; лекарства-подданные их чуть больше, но в меньшем количестве, дабы восполнить недостигнутое императором; лекарства-посыльные следуют за подданными, служа проводниками, и их доза ещё меньше! Такова суть врачевания со времен «Внутреннего канона», а ты всё в клочья порвёшь! Дозы спутаны, император не император, подданные не подданные, да это же яд, а не спасение! Не говоря уж о твоём истощении крови и ци, даже здоровяк от такого сляжет! Другой, слабый и вялый голос отозвался с ленивой безучастностью: — Ты не я, откуда тебе знать, что для одного яд, а для другого лекарство? Успокойся, старый лекарь, не кипятись. Рецепт я переписал сам, и если что случится, вина лишь на мне, тебя не тронут, не бойся. — Да не в вине дело! Лекарь что отец и мать больному, и я не позволю тебе по прихоти всё губить! Этот рецепт менять нельзя! Если господин упорствует, прошу доложить Его Величеству для решения! — Его Величество? Хе хе, гляди, ещё и на тебя гнев обрушит за то, что мешаешь мне тихо отойти в мир иной... Эй, шучу я, шучу, старик, не злись, злость здоровью вредит. Пятнадцать лет в заточении, а характер ни капли не изменился! — с горьким сожалением подумал Инь Сюань. Как же вышло, что после уговоров какого-то даоса он, сам того не ведая, выпустил на волю эту напасть? Он глубоко вздохнул, собрался с духом и резко распахнул дверь. Нань Цзяхэ трясся от ярости, но, увидев императора с тёмным лицом, тут же поклонился, выкрикивая приветствие. Тот, кто только что так бойко рассуждал, полулежал в изголовье и слабым голосом, казалось готовый вот-вот испустить дух, произнёс: — Умирающий не в силах приветствовать Ваше Величество как должно. Инь Сюань взмахом рукава сбросил на пол испещрённый пометками рецепт и отрезал ледяным тоном: — Готовить по этому рецепту! Если умрёт, то сам виноват! Нань Цзяхэ замешкался, хотел что-то сказать, но не посмел. Под тяжёлым взглядом императора он лишь поднял рецепт, с отчаянием вздохнул и вышел. Инь Сюань медленно приблизился к кровати, возвышаясь над лежащим, и окинул его взглядом. Дворцовые слуги уже смыли грязь с тела, облачили его в свежее одеяние, спутанные волосы кое-как вымыли, и теперь они влажными прядями свисали на плечи. Кожа от долгого отсутствия солнца отливала мертвенной бледностью, а тело иссохло до крайности, казалось, на скелет натянули бумагу и накрыли мешковиной. Весь его облик вызывал омерзение. В памяти Инь Сюаня черты того лица давно стёрлись, и хотя между бровей ещё угадывалась тонкая вертикальная красная чёрточка, похожая на старый шрам, он не мог сопоставить этого измождённого узника с тем самым шестым дядей-принцем, чья улыбка когда-то ослепляла. Инь Сюань нахмурился и бросил ледяным тоном: — Инь Юньмо! Хватит корчить из себя жертву, не то верну тебя обратно! — Инь... Юньмо... — Тот, кажется, и не услышал угрозы, ухватившись лишь за эти два слова и бормоча их. Его взгляд рассеянно блуждал в пустоте. — Знакомое имя... Наверное, мое. — Что, в темнице до того досиделся, что даже имени своего не помнишь? — усмехнулся Инь Сюань. Сойти с ума от долгого заточения дело нередкое, но в случае с этим человеком он был уверен, это всего лишь очередная уловка. Инь Юньмо неловко потрогал выбритый дочиста и теперь непривычно гладкий подбородок. — Как меня не назови, всё равно собой останусь. В подземелье, кроме меня, лишь змеи да крысы, кому там меня по имени называть? Инь Сюань с детства наслушался его странных речей, потому не стал вдаваться в слова и перешёл в нападение: — Инь Юньмо, ты снюхался с даосом из обители Сюаньюй по имени Вэй И, научил его запугать меня сказками, чтобы выбраться из темницы. Знаешь ли, что это величайшее преступление? Инь Юньмо изобразил искреннее удивление: — А я-то думал, Ваше Величество из милосердия велел тому даосику подстроить всё это, чтобы помиловать и выпустить меня на свет! Выходит, я сам себя обманул. — Ты!.. — Инь Сюань поперхнулся от злости, и ему тут же захотелось позвать стражу, чтобы выволокли наглеца обратно. Он сжал кулак в рукаве, вдруг осознавая, что эмоции берут верх. Годы тренировок в сдержанности, годы привычки не выказывать ни гнева, ни радости, и все это рухнуло в одночасье, заставив молодого императора встрепенуться. Он вспомнил детство, как этот человек доводил его до белого каления, и в душе поднялась новая волна ненависти. — Вэй И уже мчится на север. Можешь отпираться, но когда он вернётся в столицу, я допрошу вас обоих, пока не признаетесь! — А если даос и вправду отведёт беду от границы, как тогда Ваше Величество со мной поступит? Инь Сюань бесстрастно ответил: — За заслуги перед государством даётся награда, за обман императора суровая кара. Награды и наказания по закону, заслуги и вины не взаимоисключают друг друга. Инь Юньмо хлопнул в ладоши и рассмеялся: — Мой Сюань-эр вырос! — Безумец! — Инь Сюань нахмурился и рявкнул: — Я терплю тебя раз за разом лишь из уважения к императорской крови, но если ещё раз посмеешь оскорбить Меня словом, не жди пощады! Инь Юньмо опешил, и криво усмехнулся: — В младенчестве ты был куда милее, пухлый, как булочка, стоило протянуть руки, и ты уже тянешься к волосам, подразнишь погремушкой, и ты хохочешь без устали, а уснёшь, слюнки по подбородку... Подрос, тоже забавен, слова ещё не выговаривал хорошо, а уже бегал за мной с криком «шестой дядя», а звучало это прямо как в поговорке «хочу свинью украсть*1»... Стал постарше, и превратился в маленького хитреца, вечно с каменным лицом. Но стоило поддеть, и маска слетала, являя истинную суть, вот это было весело... А теперь, увы. Он тяжело вздохнул и безразлично добавил: — Ваше Величество, не пойми превратно, я не про тебя, я про племянника моего третьего брата. Едва он заговорил о покойном императоре, как лицо Инь Сюаня позеленело от ярости. — Ты смеешь вспоминать отца при мне... Без стыда и совести! — От гнева он даже забыл о самоназвании «Чжэнь*2», его лицо стало бледным, а зубы заскрипели. — Соблазнять старшего брата, осквернять императорский дворец... Да ты хоть знаешь, что такое долг, честь, стыд, три устоя и пять добродетелей?! — Четыре столпа это долг, честь, стыд и совесть. Долг не выходит за рамки умеренности, честь не навязывается сама, стыд не скрывает зла, совесть не следует кривизне. Три устоя: император, образец для подданного, отец для сына, муж для жены. Пять добродетелей: человеколюбие, долг, ритуал, мудрость и верность. — Лицо Инь Юньмо не отражало ни тени раскаяния. — А Ваше Величество знает ли, кто установил эти четыре столпа, три устоя и пять добродетелей? — Древние святые мужи! — А до святых мужей? Когда устои ещё не были установлены, разве люди переставали быть людьми? Инь Сюань стиснул зубы: — То, что отличает человека от зверья, это порядок в устоях и добродетелях! — Хорошо. Ты говоришь, что нарушение устоев, это звериное поведение. Но после сотворения мира, в первобытные времена, Нюйва и Фуси*3, брат и сестра, соединились, и лишь так родился человеческий род. Значит ли это, что эти двое божеств тоже звери? — Боги... это боги, люди, это люди! Нельзя их смешивать! — Ладно, оставим богов, поговорим о людях. Почему двоюродные брат и сестра могут жениться, а родные это уже мерзость? — Родные брат и сестра одного корня, одной фамилии, это внутреннее родство, а внутреннее нельзя смешивать. Двоюродные, всего лишь внешние родственники, фамилии разные, не в одном храме предков, вот и можно. — Человек рождается от семени отца и крови матери, наследуя от родителей поровну. Где же тут «внутреннее» и «внешнее»? Если близкое родство запрещено, то и родные, и двоюродные браки равно греховны. Неужели святые мужи не постигли столь простой истины? — Инь Юньмо разошёлся не на шутку, опёрся на изголовье и пустился в рассуждения без умолку. — В древности не знали о грехе кровосмешения, даже родные брат и сестра вступали в брак, ведь люди не знали, что от близких по крови дети часто рождаются глупыми, больными. Лишь с развитием медицины открыли: «Если брать в жёны однофамильную, супруги рождают больных, и род не умножается». То есть корень запрета на браки между братьями и сёстрами не в этике и узах, а в том, чтобы род умножался. А между теми, кто одного пола, размножения и быть не может. Какая разница в фамилиях или корнях? Главное, взаимное согласие. Он наслаждается, никому не мешает. В чём же грех? — Никому не мешает? Твоё поведение... а как же Моя мать?! — Третий брат мой, ветреник и ловелас. Ещё до моего заточения у него было восемь наложниц и двенадцать фавориток, не говоря о служанках и мужчинах-любовниках, которых и не счесть. Откуда Вашему Величеству знать, что без одной ночной забавы с Инь Юньмо он бы вдруг стал верным мужем твоей матери? Инь Сюань онемел, а через миг набросился с новым упрёком: — Достойный мужчина ростом в шесть с половиной чи*4, а пресмыкается под другим, извиваясь в наслаждении! Неужели не чувствуешь, как тело твоё погрязло в грязи и мерзости? — Хе. Это тело нечисто. А Ваше Величество, говоря такое, сам того не зная, уже обличаешь себя. — Инь Юньмо рассмеялся и нараспев продекламировал: Тело мужское нечистое? У меня есть, у тебя тоже.  Слюна, влага грязная? У меня есть, у тебя тоже.  Семя ян мерзкое? У меня есть, у тебя тоже.  Будда сказал, если тело нечисто, в нём вонь и тлен.  Тело лишь мешок смрадный, не достойно ни любви, ни жалости.  Даосы же тело зовут котлом, и истинный огонь плавит пилюлю,  Всё плохое очищает, и остаются чистые мысли.  В смертном мире море вожделений; от его бедствий не уйти.  Войди в желание, выйди из желания, вернись к истоку, к сути. Инь Сюань уставился на него в оцепенении, а строки эхом отдавались в голове: У меня есть, у тебя тоже... Войди в желание, выйди из желания... Много лет назад, та сцена, Инь Юньмо в разгаре страсти поворачивает голову к нему, эти холодные, пронизывающие глаза и внезапная улыбка, вместе с вопросом, от которого кровь стыла в жилах, всё это пронеслось в памяти вихрем. Лишь годы спустя, когда Инь Сюань начал понимать дела мужские, он осознал смысл той картины. С тех пор он не раз просыпался в кошмарах, с этим шёпотом в ушах, в холодном поту. И с тех пор ненавидел этого человека за его бесстыдство. И теперь эта небрежная фраза «войди в желание, выйди из желания» должна стереть всё? Всю эту детскую растерянность, смятение, шок, отвращение и затаённую злобу? Как же, держи карман шире! — Полная чушь! — холодно отрезал Инь Сюань. — Теперь на границе беда, и сверхъестественные силы Я сам увидел. Но словам Вэй И поверю. Каковы бы ни были твои с ним отношения, пока оставлю тебя, может сгодишься как заложник. Сиди здесь, в заброшенном зале. Если ступишь за порог, Я прикажу страже в пурпурных одеждах убить без пощады! Увидев, как император, взмахнув рукавом, уходит, Инь Юньмо вдруг вспомнил что-то важное и крикнул ему вслед: — Не забудь велеть слугам приносить еду три раза в день! Сноски: *1. «Хочу свинью украсть, но не могу найти забор, чтобы привязать её», эту поговорку используют, чтобы покритиковать чьи-то непрактичные, наивные или преждевременные планы. *2. Чжэнь это исключительное местоимение «Я» (или «Мы»), которое использовал император Китая. *3. Нюйва и Фуси изображены как прародители, возродившие человеческий род после потопа и установившие социальные порядки. Они символизируют союз мужского и женского начал. *4. Шесть с половиной чи в эпоху династии Тан равнялись примерно 1.92 метра. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum