Падший бессмертный

Глава 6 Что скрывает в себе давний недуг? Войдя в сон, можно обрести путь Солнце уже скрылось за западными горами, и багрянец заката померк, оставив на небе лишь тонкую полоску света. Та всё цеплялась за край горизонта. То слабела, то вновь разгоралась. В лесу сгущались сумерки, но глаза ещё различали очертания. Цзо Цзиннянь шагал по ковру из поблёкшей травы и опавшей листвы, озираясь и крича: — А-Мо! А-Мо! Вдруг с деревьев донёсся озорной смешок. Лицо Цзо Цзинняня озарилось. Он распахнул объятия, запрокинул голову и воскликнул: — А-Мо! Из густой листвы спрыгнула алая тень, прямиком в его руки. Это был юноша лет пятнадцати-шестнадцати, одетый в ярко-красные одежды. Кожа его была бела, а широкие рукава и подол украшала золотая вышивка, переплетающиеся лозы и ветви. Длинные чёрные волосы были убраны под золотую корону с держащим в клюве свой хвост резным жаворонком. Корона открывала высокий, гладкий как нефрит, лоб, и на нём, между бровей, виднелась тонкая, похожая на шрам, красная черта. — Сегодня ты пришёл так рано, Сяо Цзо, — с усмешкой произнёс юноша, которого назвали А-Мо. Цзо Цзиннянь приник носом к его шее, вбирая знакомый аромат. — Потому что спешил поделиться радостью. — И что же случилось? — Трёхлетний застарелый недуг исцелился в одно мгновение, без единого лекарства. Разве не чудо? — Когда ты успел пораниться и заболеть? И где? — удивился А-Мо. Цзо Цзиннянь протянул руку, коснулся спины сквозь ткань, почувствовав гладкую и ровную кожу. И лишь тогда до него дошло, что всё это происходит во сне. Сон этот был загадкой, и снился каждую ночь уже целых пятнадцать лет. Пятнадцать лет назад он был всего лишь десятилетним мальчишкой. Семья его пала жертвой ужасной трагедии, и в пламени выжил лишь он один. Сжимая в окоченевших пальцах предсмертный дар отца, родовую реликвию, он спотыкаясь, брёл сквозь метель, пока не свалился без сил в заброшенном, полуразрушенном храме в горах. Он замёрзший и голодный, свернулся калачиком за алтарём и забылся беспамятным сном от изнеможения. Вдруг скрипнула дверь, и вошёл юноша в алых одеждах, лет пятнадцати-шестнадцати. Он взял мальчика за руку и сказал с улыбкой: — Пойдём, найдём местечко потеплее и поедим досыта. — Кто ты? — вспомнив родительские наставления, Цзо Цзиннянь вырвал руку и уставился на незнакомца с подозрением. — Меня зовут А-Мо. А что это у тебя в свёртке? Цзо Цзиннянь лишь сильнее прижал к себе свёрток, пальцы впились в деревянную шкатулку мёртвой хваткой, и процедил сквозь зубы: — Не твоё дело! Уходи! Юноша же продолжил улыбаться: — Так, просто спросил. Не кипятись. Не бойся, я из тех, что как возьмутся за книгу, так и засыпают. Мне эти старые книженции ни капли не интересны, так что оставь их себе, читай на здоровье. Только подожди лет десять, прежде чем открывать. — Почему? — Потому что сейчас ты ещё дитя. А детям положено есть, пить и играть, такова их природа. К чему им книги? Цзо Цзиннянь понемногу ослабил хватку и спросил уже не так резко: — Странно ты говоришь... А едой угостишь, как обещал? — Угощу, но здесь слишком холодно. Найдём место потеплее. — А-Мо протянул руку. — Дай-ка свою ладонь. — Мы же даже не знакомы... Зачем тебе меня угощать? — Как не знакомы? Ты же Цзо... И хватит вопросов! Терпеть не могу, когда дети корчат из себя взрослых. Давай руку, живее! — А-Мо, уже с нетерпением, ухватил его за локоть. Цзо Цзиннянь почувствовал, как мир закружился в вихре света и теней, а воздух задрожал, как вода от брошенного камня. В испуге он зажмурился. А когда открыл глаза, то увидел себя у пылающего костра в ночном лесу. Неподалёку виднелась небольшая бамбуковая хижина под соломенной кровлей. — Жареный дикий кролик, а на его косточках суп с лесными грибами? — А-Мо, держа в руке пару кроличьих ушей, с энтузиазмом поинтересовался. Цзо Цзиннянь сглотнул слюну и энергично кивнул. Насытившись, он повалился на спину, подложив под голову полешко, и смачно рыгнув, растянулся на траве. А-Мо щёлкнул его по лбу: — На сегодня достаточно. В первый раз не стоит задерживаться надолго. Приходи завтра к ночи. — О чём ты? — не понял Цзо Цзиннянь. А-Мо рассмеялся: — Если не проснёшься сейчас, можно и вовсе не проснуться! Запомни! Выйдешь из храма горного бога, и иди на восток. Не пройдёшь и трёх ли, увидишь дом. Там живут охотники, муж с женой, люди добрые и честные, дело своё знают. Признаешь их приёмными родителями, и будешь жить спокойно. А этот свёрток с собой лучше не носить, найди недалеко от храма укромное местечко и закопай. Выкопаешь через десять лет. Видя, что мальчик всё ещё в оцепенении, А-Мо толкнул его в плечо и прошептал: — Эй. Цзо Цзиннянь резко очнулся и обнаружил себя всё тем же свернувшимся калачиком на груде прелой соломы за алтарём. Выходит, это был всего лишь сон. Странно, но после пробуждения в животе ощущалась приятная сытость и тепло, а в теле прибавилось сил. Недолго подумав, он решил последовать совету юноши из сна. За храмом, у подножия старого дерева, вырыл глубокую яму, уложил туда свёрток, засыпал землёй, утрамбовал и тщательно замёл следы. А затем, пробиваясь сквозь северный ветер и снежную круговерть, в одиночку отправился на восток, и в самом деле вскоре набрёл на горную хижину с теплящимся в окошке светом. Эта бездетная чета охотников приняла его с душевной теплотой. С тех пор дни его проходили в учении грамоте и боевым искусствам или в горных походах с приёмными родителями, а ночами, едва смыкая веки, он неизменно встречал во снах того самого юношу в алых одеждах. А-Мо не обучал его ни письму, ни боевым искусствам. Он лишь водил его повсюду, предаваясь забавам и всевозможным проказам. То уведёт под водопад, к глубокому озеру, и заставит скакать по торчащим из воды замшелым камням, а потом с хохотом наблюдать, как тот шлёпается в воду и вылезает мокрой курицей. То подстрекает карабкаться без верёвки по крутому утёсу, чтобы добыть ягоды из расщелин скалы. То привяжет к лодыжкам мешки с песком и заставит гоняться в гуще леса за оленёнком для ужина, а потом заменит песок на свинцовую дробь, а дробь, на увесистые железные болванки. Подобные «упражнения» доставляли Цзо Цзинняню немало мучений, но в них всегда находилась капля новизны и задора. Порой Цзо Цзинняню казалось, что А-Мо попросту потешается над ним. Как-то раз глубокой ночью тот привёл его на непроглядно чёрное, дикое поле и, ткнув пальцем в небольшой земляной холмик, велел копать. В итоге Цзо Цзиннянь вырыл груду истлевших костей. Он остолбенел от ужаса, обливаясь ледяным потом, а А-мо рядом хлопал в ладоши и глумился над его трусостью. Затем он бросил ему спальный коврик и оставил ночевать в одиночку среди могил, а сам умыкнул из груды костей древний меч Циньян. Сделав шутливый поклон, А-Мо сказал: — Что не принёс с собой при рождении, то не унесёшь и после смерти, куда лучше отдать потомкам, да послужит вещь им впрок. А ты, маленький Цзо, не поскупись, зажги для великого воителя побольше благовоний. Отчего Цзо Цзиннянь не знал, плакать ему или смеяться. Единственное, чему А-Мо обучал его со всей серьёзностью, было сидение в медитации, по часу каждую ночь. Но это сидение не походило ни на обычную позу лотоса, ни на циркуляцию внутренней энергии; А-Мо называл его «сидением в забвении». — Что такое «сидение в забвении»? — в тот год Цзо Цзинняню стукнуло двенадцать, и он уже был крепким, рослым подростком. — В Наньхуа чжэньцзине*1 сказано: «Отвергнуть тело, отринуть ум, оставить форму и знание, слиться с Великим Путём»*2, вот что такое сидение в забвении. — ...Не понимаю. А-Мо вздохнул и уселся скрестив ноги: — Ладно, попробую проще. В даосском «Наньхуа цзине», то есть в «Чжуан-цзы», есть притча: однажды Янь Хуэй пришёл к Конфуцию и сказал: «Я сделал шаг вперёд». Учитель спросил: «В чём же?» Янь Хуэй ответил: «Я позабыл о жэнь(человеколюбии) и и (справедливости)». Конфуций молвил: «Хорошо, но этого ещё недостаточно». Через несколько дней Янь Хуэй снова предстал перед учителем: «Я сделал шаг вперёд». Конфуций снова спросил: «В чём же?» Янь Хуэй ответил: «Я позабыл о ли (обрядах) и юэ (музыке)». Конфуций сказал: «Хорошо, но этого ещё недостаточно». Прошло ещё некоторое время, и Янь Хуэй вновь явился к Конфуцию: «Я сделал шаг вперёд». Учитель в третий раз спросил: «В чём же?» Янь Хуэй ответил: «Я достиг состояния забвения». Удивлённый и смущённый, Конфуций спросил: «Что же такое забвение?» И тогда Янь Хуэй произнёс тот же вопрос. Конфуций воскликнул, что ученик превзошёл учителя, и пожелал следовать за ним. — Забвение... — Цзо Цзиннянь в раздумье повторил это слово и, так ничего и не уловив, спросил: — Что именно забыть? — Забыть вещи. Забыть небо. Забыть себя. — Объясни ещё проще. А-Мо улыбнулся: — Хорошо, спрошу иначе, ты с детства занимаешься боевыми искусствами, поза лотоса и циркуляция ци для тебя не в новинку. Когда ты закрываешь глаза и медитируешь, но внутренняя сила ещё не потекла, что ты видишь? Что слышишь? О чём думаешь? Лицо Цзо Цзинняня омрачилось, он стиснул зубы и выдавил: — Я вижу бьющее до небес пламя и превращающийся в пепел родной дом, слышу стоны и мольбы родных в этом огне. Я вижу отца, который денно и нощно хмурится у плавильного горна, слышу его вздохи: «Дело невыполнимо! Но делать придётся, что поделаешь!». Я вижу, как в дом тайно проникают подозрительные люди в масках и ведут с отцом беседу, один из них задирает рукав, и на руке проступает кроваво-красная татуировка. Слышу, как они шепчут отцу угрозы: «Если правда выплывет, весь род будет вырезан под корень!». А думаю я лишь об одном, об отмщении! О том, чтобы рассчитаться за всё! — Он резко вдохнул и замолчал. Юноша посмотрел на него: — Забудь об этом. В глазах Цзо Цзинняня вспыхнула ненависть: — Кровную обиду, гибель отца и истребление рода? Как это можно забыть?! — То, что благородный муж мстит, даже через десятилетие, вовсе не значит, что все эти десять лет ты должен гореть ненавистью, теряя своё истинное «Я». Пока час ещё не настал, тебе следует научиться забывать. Забыть обиду, забыть тревоги, забыть все мирские расчёты. Забыть внешние вещи, забыть небо и землю, забыть наконец и самого себя. Лишь когда забыты и вещи, и твоё «Я», когда внутри не ощущаешь тела, а снаружи не отличаешь неба от земли, когда вся твоя сущность погружается в состояние пустой ясности, без единой соринки, только тогда достигается внутреннее очищение и естественное слияние с Великим Путём. Вот в чём истинная суть сидения в забвении. — ...А после забвения что? — Тогда, пребывая в этой пустой ясности, ты сможешь успокоить дух и сосредоточить его в ключевых точках, то есть сфокусировать на даньтяне*3, и научишься превращать цзин*4 в ци*5. Это и есть основа алхимического пути*6, закладка фундамента. — Фундамент... — пробормотал Цзо Цзиннянь. — Кажется где-то я это слышал... А после закладки фундамента? А-Мо усмехнулся: — Куда торопиться? В «Книге о Дао» сказано: «Сидение в забвении это основа долголетия». Путь от забвения до превращения цзин в ци, это лишь первый, самый начальный шаг, так называемая малая закладка фундамента. Сейчас тебе бы освоить забвение, а о превращении цзин в ци и думать пока рано. — Почему? У меня нет способностей? — Дело не в способностях, а есть ли у тебя сейчас та самая цзин, которую можно превращать? — А-Мо с насмешливым блеском в глазах прошёлся взглядом ниже его пояса. — Превращать цзин в ци лучше всего в момент «рождения ян», малыш. А ты вообще знаешь, что это такое «рождение ян»? Цзо Цзиннянь проследил за его взглядом и, догадавшись, покраснел до корней волос: — Мне уже двенадцать, я не малыш! А-Мо расхохотался и, ловя момент, шлёпнул его между ног: — Мал не мал, погоди, когда волосы отрастут там, вот тогда и поговорим! Цзо Цзиннянь в смущении отпрыгнул, но увернуться не успел. Не желая сдаваться, он тут же полез в ответную атаку. Они с хохотом повалились на землю, барахтаясь и пинаясь. Когда оба выдохлись, Цзо Цзиннянь лёг на спину, закинув руки за голову, и глядя в ночное небо, произнёс: — В том свёртке, что оставил отец, лежали семейные алхимические манускрипты. Но он никогда не позволял мне в них заглядывать. Говорил: «Старику поздно за меч браться, ребёнку рано Дао постигать». Потому ты и велел мне выкопать их и читать только повзрослев, да? А-Мо... кто ты на самом деле? Почему мне кажется, что ты знаешь всё и можешь всё? Юноша в алых одеждах устроил голову у него на животе и, бормоча сквозь дремоту, лениво ответил: — Я — А-Мо Сяо Цзо. Тебе и этого достаточно. Время мчалось вскачь, годы тянулись чередой. Во снах Цзо Цзиннянь постепенно превращался из ребёнка в статного юношу, а А-Мо по-прежнему оставался тем же пятнадцатилетним парнишкой. Цзо Цзиннянь чувствовал в этом странность, но, размышляя, приходил к выводу, что сны по природе своей призрачны. Однако если бы кто-то сказал, что А-Мо всего лишь плод его воображения, он ни за что не поверил. Каждое его слово, каждая улыбка были полны такой живости, что не могли быть простой выдумкой! Он твёрдо верил, что где-то в этом мире существует юноша в алых одеждах и золотой короне, с лицом небожителя, и что по воле судьбы они встречаются в его снах. — О чём задумался? — А-Мо легонько похлопал по обхватившей его талию руке намекая высокому юноше опустить его на землю. Цзо Цзиннянь очнулся, улыбнулся и отпустил. — Так, ни о чём. Вспомнил, как ты учил меня сидению в забвении. — Ну и как, преуспел? — с улыбкой спросил А-Мо. Цзо Цзиннянь в смущении потупился. — Во время медитации могу войти в состояние, где нет ни вещей, ни себя... но до того истинного слияния с Дао, где мысли улетучиваются, мне, кажется, ещё далеко. Хотя... «рождение ян» случается со мной нередко. А-Мо скривил губы. — Это у тебя просто похоть разыгралась, вот ян и поднялся! А не то истинное «рождение ян», что рождается само собой из покоя и сосредоточенности! Цзо Цзиннянь неловко рассмеялся над самим собой. — Выходит, либо таланта у меня нет, либо путь Дао не для меня. — Путей к Дао несчётное множество, и сидение в забвении лишь один из них, — махнул рукой А-Мо. — А вот в боевых искусствах у тебя истинный дар. Доведи их до совершенства, и сможешь войти в Дао через путь воина. — Подождём, пока достигну совершенства. К счастью, теперь яд из тела вышел, внутренняя сила восстановилась и даже, кажется, возросла... Ладно, не будем об этом. Чем сегодня займёмся? А-Мо таинственно прошептал: — Сокровище украдём. — Какое сокровище? И где? — Не торопись, всё расскажу, когда придёт время. А сейчас я проголодался. Пошли есть. Сноски: *1. Классический даосский текст «Чжуан-цзы» (также известный как «Наньхуа чжэньцзин», «Истинная каноническая книга Наньхуа»), созданный около IV-III веков до н.э. *2. «Отвергнуть тело, отринуть ум, оставить форму и знание, слиться с Великим Путём», это перевод знаменитого определения «сидения в забвении». *3.Даньтянь, это ключевое понятие в даосской алхимии и практике цигун. Это основные энергетические центры в теле человека. *4. Цзин, одна из трёх фундаментальных субстанций (наряду с ци и шэнь) в китайской философии и медицине. Это плотная, материальная основа жизни, унаследованная от родителей и пополняемая из еды и воздуха. *5. Ци, это фундаментальное понятие, означающее жизненную энергию, дыхание, тонкую субстанцию, пронизывающую всю вселенную и тело человека. Ци это энергия, которая возникает из Цзин. *6. Основа алхимического пути, здесь речь идёт о даосской внутренней алхимии (нэйдань). В отличие от внешней алхимии (вайдань), которая искала эликсир бессмертия в химических реакциях, внутренняя алхимия рассматривает тело человека как символическую «печь», а психические и физиологические процессы, как ингредиенты и этапы создания «бессмертного зародыша» и достижения просветления. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum