Когда погаснет свет софитов

За всё, что пройдено в пути -

благодарю,

Я оставляю лучшее -

и ухожу.

      Мир вокруг полыхал в пожаре желания, опаляя жаром два жаждущих тела, трущихся кожей о кожу. Хёнджин тонул в сладких поцелуях. Его губы, обжигающе нежные, скользили по влажной мягкости губ Феликса, вытягивая из него сдавленные стоны и прерывистые вздохи. Плавно смещая акцент ласк, он приник к шее Ликса, ловя знакомые любимые ноты почти стёршегося за долгие часы близости парфюма, теперь смешавшиеся с их общим, пьянящим ароматом.       Внутри него пульсировала страсть, перетекающая в невыносимую нежность, разливавшуюся по венам огненной лавой. Он прикусил нижнюю губу, лизнул контур подбородка, спустился ниже, выцеловывая трепетный пульс на шее, проводя языком по хрупким очертаниям ключиц. Кожа под его губами была горячей, бархатистой, и Хёнджин отчётливо чувствовал мелкую дрожь, как отклик на каждое его касание.       Феликс под ним был напряжён от сильного возбуждения, и его глухие, задушенные стоны вырывались каждый раз, когда губы Хёнджина исследовали изгибы его тела. Стройные, сильные ноги Феликса обвили его талию с отчаянной силой, впиваясь пятками в спину, прижимая, вжимая, убирая малейшее расстояние между ними. В этом движении было не просто желание, а невысказанная необходимость быть ближе, от которой у Хёнджина перехватывало дыхание.       И Хёнджин окончательно терял остатки контроля, его губы и зубы находили упругие горошины сосков, прикусывая и лаская их, погружаясь в это сладкое безумие всё глубже, смешивая их общие, сбившиеся с ритма, дыхания.       Хёнджин оторвался от груди Феликса, и его взгляд, тяжёлый и затуманенный, медленно пополз вверх, пока не встретился с глазами Феликса. Те были словно жидкое золото, расплавленное в горниле страсти, в расширенных зрачках полыхал огонь вожделения.       — Джинни… — его голос срывался на хриплый шёпот. — Скажи, что ты любишь меня… — Каждое слово вырывалось на коротких выдохах. — Просто скажи, что любишь…       Ничего не ответив, Хёнджин импульсивно прижался к горячим губам, соскальзывая к влажной коже подбородка Феликса, оставляя обжигающие следы. Его ритмичные движения бёдер не прекращались ни на секунду, сохраняя безжалостный темп, заставляя Феликса вздрагивать и глухо стонать.       — Ты знаешь, Ликси… — голос Хёнджина был непривычно низким, с хрипотцой, выдававшей, как сильно его собственная плоть подвластна этому безумию. Он на мгновение отклонился назад, давая тому глоток воздуха. — Ты… самое лучшее, что случалось со мной…       Но этих слов было мало. Феликс, дрожащими пальцами, поднял ладони к его лицу. Кожу обожгло прикосновением. Он аккуратно, нежно, откинул тёмные, слипшиеся от пота пряди со лба Хёнджина, заглядывая в его глаза, словно пытаясь прочесть там то, что так отчаянно хотел услышать.       — Скажи, Джинни, скажи, что лю… — его тихая и отчаянная мольба снова почти сорвалась с губ.       На этот раз Хёнджин не дал ему договорить. Он накрыл его рот своим, сминая губы в безжалостном поцелуе. Языки сплелись в яростном, безудержном танце, зеркаля движения соединяющихся тел. Хёнджин чувствовал, как нарастает, скручивается узел возбуждения внизу живота, и как в ответ на его собственный приближающийся оргазм, всё тело Феликса в его руках затряслось в преддверии финального, совместного наслаждения.

***

      Феликс лежал на сбитых простынях, ещё хранивших тепло их тел, и медленно, лениво возвращался в реальность. Хёнджин уснул минут десять назад, долго ворочаясь и бессознательно прижимаясь к нему, как бы ища во сне тепло и заботу. Усталость после изматывающего тура взяла своё, и теперь он спал словно ребёнок: его лицо утонуло в подушке, расслабленные губы были приоткрыты, одна рука всё ещё сжимала край простыни рядом с Феликсом, а длинные, прекрасные ноги были раскинуты в разные стороны. Хёнджин был прекрасен и уязвим в своём сне, и Феликсу потребовалась недюжинная сила воли, чтобы оторвать от него взгляд.       Но это ничего не меняло. Потому что Феликс уже всё для себя решил. Давно. Это вызревало в нём медленно, постепенно, мучительно. Оно не было сиюминутным порывом, вспышкой отчаяния. Это ощущалось как единственно возможный исход. Здоровье подводило всё ощутимее с каждым месяцем, боли в спине превратились в постоянного, ненавистного спутника, пробивавшегося даже сквозь действие самых сильных анальгетиков. При бешеном ритме жизни 24/7, где каждая минута была расписана, он понимал, что долго так не продержится. Да и его эмоциональное состояние не добавляло позитива в его жизнь.       Долгое время он находился под гнётом чувства долга и давящей, удушающей ответственности перед другими. Он пытался утешить себя мыслью, что если станет совсем плохо, то его поддержат руки любимого человека. Он свято верил, что Хёнджин будет его опорой, его уверенностью в завтрашнем дне, его светлым домом, куда всегда захочется возвращаться.       Но затем безрадостные мысли разрушили всё то доброе и хорошее, что было в его душе. Он стал замечать, что перестал быть для Хёнджина тем единственным, незаменимым солнцем, вокруг которого вращается весь мир. Тот, чьи прикосновения ещё час назад заставляли его тело гореть, был щедр на свою любовь и ласку ко всем. Другие мемберы легко получали его объятия, его сияющую улыбку, его заботу. И Феликс, наблюдая за этим со стороны, с каждым разом всё острее чувствовал гулкую пустоту внутри.       Он больше не был главной навигационной точкой в системе координат Хёнджина. Он стал просто маршрутом по умолчанию. Удобным, привычным, но… легко заменимым. А ещё он всё чаще и чаще не был в приоритете. И эти мысли были в сотню раз хуже физического состояния его сдающего тела. Если в вопросах спины ещё оставались слабые надежды на профессионализм медиков, то ситуация с Хёнджином была патовой. Он хотел быть услышанным, но его не хотели слушать.       Феликс поднялся с кровати. Каждое движение ему давалось с большим трудом. Спина отзывалась глухой болью, напоминая, что он принял правильное решение. Задержав дыхание, он плавно скользил по полу босыми ногами, подбирая разбросанные вещи — чёрную футболку, тёмную толстовку, джинсы графитового цвета.       На пороге он замер, бросив последний, печальный взгляд через плечо. В слабом свете, пробивавшемся из-за штор, силуэт Хёнджина казался таким близким и таким далёким одновременно. Он устал, так устал делить свою любовь на двоих. Как будто бы существовало две его версии: прежний, счастливый и беззаботный Ликс, и нынешний, изнурённый и опустошённый, медленно угасавший внутри собственного тела. Эта изматывающая внутренняя борьба вычерпала из него всё до дна, выбила почву из-под ног, оставив после себя лишь горький осадок сожалений и разочарований.       Он медленно обвёл взглядом комнату в последний раз, цепляясь за знакомые очертания, словно выжигая их в памяти, откладывая их в копилку воспоминаний, что будет согревать его в грядущем одиночестве. И тогда его взгляд упал на компьютерное кресло, где прислонившись друг к другу сидели неразлучные Джинирет и Ббокари, одетые в свои крошечные парные аутфиты. В глазах у Феликса предательски защипало, и он яростно смахнул навернувшуюся влагу. Чёрт. Эти плюшевые зверьки хранили в себе слишком много их с Хёнджином совместных моментов.       Стиснув зубы, он резко развернулся к двери и потянулся к ручке. Но не смог. Сердце пропустило удар, а затем зачастило в бешеной пляске пульса, и в следующее мгновение он уже был у кресла, сжимая в дрожащих пальцах мягкое тельце Джинирета. Он прижал его к груди, вдыхая знакомый, уютный запах. Ббокари он бережно уложил на кровать, чуть поодаль от спящего Хёнджина, словно оставляя ему частичку себя на прощание.       Больше не оглядываясь, он вышел, тихо закрыв дверь.       В гостиной комнате их общей с Сынмином квартиры царил неестественный, пугающий порядок. В тёмном углу, возле большого шкафа стоял собранный чемодан, а рядом — лёгкая дорожная сумка.       Феликс ещё раз посмотрел на Джинирета, аккуратно поправил ему крошечную молнию на курточке, расстегнул боковой карман сумки и уложил его внутрь, старательно удобно устроив внутри, будто подготавливая ребёнка к путешествию.       Не теряя времени, Феликс обул кроссовки, натянул капюшон толстовки, и вышел, аккуратно закрыв дверь. До рассвета оставалось несколько часов — идеальное время, чтобы раствориться в ещё спящем городе.       Ни о чём не подозревая Хёнджин беззаботно спал и ему снился сон, где они с Феликсом купались в тёплых водах океана. Озорные волны накатывали на них, иногда накрывая с головой. Феликс очаровательно отплёвывался от солёной воды, щурил глаза и подставлял лицо под яркое, слепящее солнце. Хёнджин обнимал его за талию, чувствуя, как их тела поддерживает водяная поверхность, и ощущал себя самым счастливым человеком на свете.       А за гранью снов, в реальности, в центре опустевшей кровати, в полоске уже тускнеющего лунного света, остался одиноко лежать Ббокари. Его жёлтые лапки были беспомощно раскинуты в стороны, а вышитые глаза с недоумением смотрели в пустоту, словно не в силах понять, куда же исчез его вечно улыбчивый, очаровательный плюшевый друг.       Сеул в этот час висел в хрупком равновесии между сном и бодрствованием, в синеватом пограничном пространстве, где ночь уже не властна, а день ещё не настал. Последние звёзды таяли в размывающейся тьме, и лишь бледный, почти призрачный серп луны цеплялся за небосвод, отбрасывая слабые, размытые тени. Воздух был прохладен и прозрачен, пахло влажным асфальтом после ночной промывки и далеким дымком из труб где-то на окраинах. В переулках царила глубокая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев под лапками случайно пробежавшей кошки и сонным гулом самолёта высоко в вышине.       Потихоньку мегаполис пробуждался. Где-то вдали мелькали первые одинокие огни — жёлтые квадраты окон, фары редкой машины. Небо на востоке начинало менять оттенок. Сизая мгла медленно разбавлялась акварельными разводами — перламутрово-розовыми, холодными сиреневыми, пока где-то у самой линии горизонта не проступила тонкая, светящаяся кайма — предвестница медленно появляющегося солнца.       Тишину начал нарушать первый утренний шум. Открывались кофейни, и в воздух потянулся соблазнительный аромат свежесмолотых зерен. Послышался отдалённый гул первого поезда метро. Мягко шелестели шины одиноких такси, раздавались отзвуки быстрых и уверенных шагов по тротуару. Сеул сбрасывал с себя покрывало ночи, встречая холодное утро нового дня.       Отойдя на безопасное расстояние, достаточное, чтобы силуэты знакомых домов растворились в утренней дымке, Феликс остановился под сенью платана. Его пальцы, холодные и чуть дрожащие, последний раз скользнули по экрану смартфона. Он перепроверил корректность настройки автоматической отправки сообщений. Таймер безжалостно отсчитывал время до того момента, когда его прощальные слова будут доставлены на устройства всех мемберов. Затем, не дав себе ни мгновения на раздумья, он запустил процесс полного обнуления. Анимированные иконки на экране погасли, сменившись безжизненным чёрным полем, на котором замер логотип производителя. Разжав пальцы, он бросил устройство в урну. Глухой стук пластика о металлическое дно заставил Феликса неприятно поёжиться. Обратной дороги нет.       Из кармана он достал новый, бюджетный гаджет. Разблокировав экран, его пальцы привычными движениями вызвали приложение такси. В поле «Пункт назначения» он вбил: аэропорт Инчхон. Палец завис над кнопкой «Вызвать» на долю секунды, будто прислушиваясь к реакциям внутри себя.       Жалел ли он, что всё получается именно так? Глубоко внутри, где прятались нереализованные мечты и боль от расставания, — возможно. Но он уже всё решил. Феликс был твёрдо убеждён: со сцены, как и из спорта, нужно уходить вовремя. Не тогда, когда тебя начинают терзать травмы и жалость зрителей сквозит в аплодисментах, а на пике, в сиянии успеха и красоты, чтобы в памяти людей ты остался сверкающей звездой, а не её угасающим отблеском. Он невольно представил себе лица ребят — шок в глазах, недоумение, может, даже гнев. Сердце сжалось. «Они попереживают, — попытался он убедить себя, глотая комок в горле. — И со временем всё забудется. А у меня… у меня, возможно, будет шанс начать всё с чистого листа».       Тихо шелестя шинами, подъехало такси. Феликс сел в прохладный салон. Аккуратно захлопнув дверь, он не спешил выныривать из своих размышлений. Он знал прописную истину: жизнь улыбается тому, кто ей рад. И он обязательно будет улыбаться своей новой жизни. Правда, когда-нибудь потом, но не сейчас. В данный момент ему нужно было просто смотреть вперёд, на убегающую вдаль дорогу, и не оглядываться назад.       Сознание возвращалось к Хёнджину нехотя, как медленный рассвет, расползающийся над Сеулом. Он просыпался лениво, ощущая каждую мышцу — всё тело было тяжёлым, размягчённым, приятно ломящим от вчерашней близости. Мысли путались в сонной паутине, и он сладко потянулся, выгибая спину, как довольный кот, запоздало ищущий тепло на остывшей простыне. Его рука инстинктивно потянулась через кровать, чтобы притянуть к себе Феликса, вдохнуть его запах с утра, поцеловать родные губы… но встретила лишь холодную, пустую льняную ткань.       Ладонь легла на опустевшее место. В голове мелькнула ленивая догадка: Ликси, наверное, встал раньше. Может быть, он в душе? Он прикрыл глаза, прислушиваясь, пытаясь уловить сквозь сонный морок в голове отдалённый шум воды, голос, скрип двери… Но в квартире висела гулкая тишина.       Тревожное чувство кольнуло в груди. Он аккуратно спустил ноги с кровати. Взгляд скользил по комнате, выхватывая детали и складывая их в тревожный пазл — вещей Феликса нигде не было. Неприятное, холодное и липкое чувство подползло к горлу, сжимая его. Его взгляд, метавшийся в лихорадочном поиске, сразу наткнулся на одинокую фигурку, лежавшую на кровати со стороны Феликса. Это был Ббокари. Жёлтый плюш казался неестественно ярким в сером утреннем свете, его маленькие лапки были беспомощно раскинуты.       Хёнджин медленно взял игрушку в руки. Длинные пальцы обхватили плюшевое тельце.       — Хей, Ббок… — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — А где же Джинни?       Он смотрел в безжизненные вышитые глаза, ища в них ответа. Но Ббокари ожидаемо молчал. И тогда паника, сдерживаемая до этого, прорвалась наружу. Тяжёлая, удушающая волна накатила на него, опутывая липкой паутиной леденящего страха.       Не выпуская плюша из рук, он ринулся осматривать квартиру.       Он проверил ванную — душ был сухим, полотенца аккуратно висели на вешалке. Кухня тоже была пустой и чистой. На автомате, уже почти не веря, заглянул в комнату Сынмина, хотя отлично помнил, как сам уговаривал его поехать к Чанбину.       Он отчаянно сжимал плюшевую лапку в своей ладони. Сделав несколько неуверенных шагов по направлению к спальне, в тщетной надежде, что, возможно, он что-то упустил, быть может, Феликс просто спрятался в шкафу в какой-то дурацкой игре. Его размышления остановил резкая, вибрация входящего уведомления. В груди кольнуло болезненным предчувствием.       Смартфон лежал на тумбочке, его экран загорелся холодным синим светом. Дрожащие пальцы Хёнджина сжали гаджет: он отчётливо видел, что ему пришло от Феликса письмо по электронной почте.       Он тапнул по уведомлению. И в следующее мгновение мир разбился на мелкие осколки.       «Джинни, мне очень сложно даются эти строчки. Это письмо я стирал бесчисленное количество раз, переписывал и снова садился за него, потому что ты заслуживаешь правды, какой бы она ни была.       Я бы хотел поблагодарить тебя за всё наше время, за весь пройденный путь. За каждый общий момент, за каждое воспоминание, что теперь выжигает меня изнутри. Я вижу нас прошлых так ярко, так чётко — двух влюблённых мальчишек с горящими глазами, — что мне иногда до физической боли хочется ничего не помнить и не чувствовать, просто чтобы сердце не разрывалось на части.       В какой-то момент я осознал, что тебе тесно. Быть скованным, привязанным какими-то обстоятельствами, пусть даже и мной — это не твой путь. И знаешь, я тебя не виню в этом. Ни капли. Но только я… я так не могу. Я хочу быть уверенным, что моя любовь является для кого-то не удобной привычкой, не маршрутом по умолчанию, а насущной необходимостью. Воздухом, без которого нельзя.       Я не смогу себя сломать, перестать быть тем, кто я есть, а ты… ты не сможешь измениться. И не должен. Поверь, даже если сейчас будет адски больно — так надо. Это как резать по живому, чтобы остановить стремительно распространяющееся заражение. Лучше закончить раньше, чем когда станет слишком поздно и исправлять нужно будет уже не отношения, а друг друга.       Ты — лучшее, что было со мной. Самое яркое, самое тёплое, самое дорогое моё воспоминание. Прости, что не хватило сил остаться. И просто за всё меня прости».       Хёнджин смотрел на экран, но буквы расплывались в бессмысленные серые пятна. Горячие, солёные капли, сорвавшись с длинных, мокрых от слёз ресниц, оставляли на щеках влажные, жгучие дорожки и падали на стекло гаджета, заставляя слова «лучшее, что было со мной» расползаться в безобразные водянистые кляксы. Он пытался прочесть письмо снова, вцепившись в телефон так, будто от этих слов зависела его жизнь, но зрение отказывалось подчиняться.       И тут, сквозь гул в ушах и комок в горле, он ощутил навязчивую вибрацию в ладони. Гаджет ожил, экран вспыхнул, освещая его заплаканное лицо холодным светом. Входящий вызов от Чана.       Неосознанным движением дрожащей руки он нажал на зелёную кнопку и поднёс телефон к уху. Пальцы были такими холодными и нечувствительными, его заметно потряхивало, он с большим трудом сфокусировался на голосе Чана.       — Хёнджин, — голос в трубке прозвучал хрипло, сдавленно. В нём не было обычной уверенности, ощущалось, что Чан тоже потерян. — Надежды мало, но спрошу. Ликс с тобой?       Горло Хёнджина сжалось так сильно, что стало нечем дышать. Он попытался что-то сказать, но из груди вырвался лишь надломленный, громкий всхлип, полный отчаяния.       На другом конце на секунду воцарилась тишина.       — Всё ясно. Не уходи никуда, — распорядился Чан, и его голос внезапно стал твердым, вернув себе командные нотки. — Мы все подъедем сейчас. Держись.       Связь прервалась. Хёнджин безвольно разжал пальцы, и телефон с глухим стуком упал на пол. Он не видел, не слышал, не хотел думать. Его ноги подкосились, и он рухнул на кровать, в то самое место, где ещё остался запах Феликса. Он сжался калачиком, прижимая обеими руками Ббокари к груди так сильно, что, казалось, плюшевый цыплёнок вот-вот разорвётся.       Его мозг, перегруженный болью, отказывался обрабатывать информацию. Мысли не складывались в предложения, а лишь метались обрывками. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все остальные внешние звуки. Он просто лежал, потерянный и разбитый, ему хотелось заснуть и снова проснуться в том моменте, где в его руках был Феликс.       Приблизительно через час, который для Хёнджина растянулся в вечность, в прихожей послышались приглушённые голоса и осторожные шорохи. Каждый звук заставлял его вздрагивать. Он поднялся с кровати, натянул джинсы и футболку и босыми ногами вышел в гостиную.       Картина, представшая перед ним, была в мрачных тонах. Мемберы рассредоточились по комнате, такие же потерянные, как и он сам. Сынмин и Чанбин сидели на диване, плечом к плечу, рядом с ними — Джисон и Минхо, на кресле — Чонин. Их взгляды были прикованы к узорам на обивке, к ворсинкам ковра, к собственным пальцам — лишь бы не встречаться с глазами друг друга. И только один Чан стоял спиной ко всем у окна. Тишина была невыносимой. Привычный мир стремительно рушился, и что делать дальше, никто не понимал.       Первым нарушил гнетущее молчание Чан. Он не оборачивался, его голос звучал чётко и ровно.       — По последним имеющимся у меня данным, Феликс разорвал контракт с компанией, — он сделал небольшую паузу. — Нанял агента, который урегулировал все юридические вопросы и оплатил огромную неустойку.       Его плечи, обычно такие прямые, сейчас были ссутулены. У него не было сил повернуться и встретиться взглядом с мемберами, увидеть в их глазах то же смятение, что пожирало его изнутри.       Сынмин поднял голову. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были полны растерянности и детского недоумения.       — А где… где сам Феликс? — тихо спросил он, и его голос дрогнул. — И что… что происходит?       Наконец, Чан медленно развернулся. Его взгляд был усталым и потухшим, казалось, что он осунулся. Он обвёл всех присутствующих взглядом, ненадолго задержавшись на бледном, застывшем лице Хёнджина.       — Полагаю, что происходит на самом деле, — он произнёс это мягко, без упрёка, — знает один Хёнджин. Но мы не будем ничего спрашивать. Феликс ушёл. Он не вернётся, — Чан сделал глубокий вдох. — Думаю, что это и так понятно, исходя из тех писем, что мы все получили.       Его слова повисли в воздухе, а затем до всех стало доходить осознание происходящего. Что можно было сказать? Слова казались ненужными, уже ничего не будет как раньше. Они просто сидели в этой тишине, каждый наедине со своей болью, в опустевшем пространстве, где они все только что потеряли своего друга.       — Я поеду его искать, — тихо, но отчётливо проговорил Хёнджин.       Шесть пар глаз разом устремились на него. Взгляды, полные неверия и щемящей жалости, смотрели на него с невысказанными вопросами. Он стоял посреди гостиной, бледный, с заплаканными глазами, но он был как никогда решителен.       — Хёнджин, — голос Чана прозвучал устало, от беспомощности он развёл руками. — Где? Где ты будешь его искать? Он мог уехать в буквально любую точку мира: в какой-то мегаполис, который поглотит его без следа, в глухую деревню, где не ловит связь, на остров в океане или в юрту на краю земли. Ты можешь скитаться годами и не найти даже намёка на его присутствие.       — Всё равно, — упрямо, почти по-детски мотнул головой Хёнджин. Его взгляд был твёрдым. — Я буду искать, пока не найду. Простите, — его голос дрогнул, он посмотрел на всех собравшихся, задерживаясь на каждом лице, пытаясь найти хоть каплю поддержки. Его взгляд на миг встретился со взглядом Джисона, но тот сразу же отвёл глаза.       Не дожидаясь дальнейших обсуждений, Хёнджин развернулся и направился в прихожую. Он присел на низкую тахту, чтобы натянуть кроссовки. Пальцы плохо слушались, шнурки постоянно выскальзывали из дрожащих рук. В этот момент из гостиной вышел Чан. Он остановился в дверном проеме, его массивная фигура заслонила свет.       — Точно всё решил? — спросил он, и в его голосе проскользнули нотки заботы и участия.       Хёнджин не ответил сразу. Он потянулся к полке тумбочки, где перед этим усадил плюшевого Ббокари. Его длинные пальцы обхватили мягкое тельце, и он прижал игрушку к груди, словно самое дорогое, что у него осталось. Затем он поднял взгляд на Чана.       — Я не смогу жить, зная, что всё закончилось вот так, — его голос сорвался на последнем слове. — Я найду его. И пусть он посмотрит мне в глаза и скажет всё то же самое. Тогда… тогда, может быть, я смогу это принять. Или… — он сделал над собой усилие, — возможно, у меня получится что-то исправить. Пусть шанс один на миллион. Я буду держаться за эту надежду. Это всё, что у меня сейчас есть.       Чан молча подошёл ближе. Он не стал ничего говорить, не стал отговаривать. Он просто крепко обнял Хёнджина, заключив его в свои сильные, надёжные руки. На мгновение Хёнджин обмяк в этом объятии, принимая эту необходимую поддержку от друга, от того, за кем он шёл все последние годы.       Спустя несколько часов Хёнджин оказался в привычной обстановке — в своей комнате, в квартире, которую он делил с Чанбином. Знакомые стены, любимые вещи, мольберт в углу — всё было как прежде, но теперь казалось ненужным и бессмысленным. Он медленно опустился на край кровати, пальцы бессознательно сжали край одеяла, и он начал думать о самом главном: куда мог уехать Феликс?       В голове, несмотря на усталость и боль, начал выстраиваться аналитический план. Самым логичным и очевидным вариантом была, конечно же, Австралия. Там его корни, родители, сёстры, старые друзья, язык, на котором он думал до того, как Корея стала его вторым домом. Это было безопасное убежище, место, где можно было бы спрятаться и прийти в себя.       Но в этой очевидности таилось самое главное противоречие. Это первое место, где бы его стали искать. Компания, коллеги, возможно, даже фанаты — все бы бросились искать его именно там. Феликс был не настолько наивен, чтобы не понимать этого. Он всегда обладал способностью предвидеть шаги других, действовать на опережение.       И всё же… Всё равно. Даже если кажется банальным решением, даже если это тупик, начать нужно именно отсюда, с родины Феликса. Он представил себе дом его родителей, куда он должен заехать, посмотреть им в глаза, попытаться объяснить всё, рассказать, насколько их сын важен ему, что он готов на всё, чтобы исправить ситуацию. Даже если его не станут слушать, даже если выгонят, он будет пробовать.       Возможно, они ничего ему не скажут. Возможно, будут холодны и закрыты, защищая покой своего сына. Но, может быть, он сможет найти хоть какие-то зацепки, которые подскажут, куда ему двигаться дальше.       Он достал телефон, и холодный синий свет экрана озарил его осунувшееся лицо. Пальцы скользнули по стеклу, открывая приложение авиакомпаний. Первым и единственным пунктом в его маршруте значился Сидней. Он тапнул на первый доступный рейс — вылет был завтра утром. Времени на раскачку, на сомнения, на прощания больше не было.       Отложив гаджет, Хёнджин достал из-под кровати свой небольшой чемодан. Расстегнул молнию и начал складывать вещи: простые футболки, джинсы, тёплый худи, несколько кепок, носки, нижнее бельё. Никаких Versace и прочих брендов. Одежду он подбирал максимально неброскую, лишнее внимание сейчас было ни к чему.       Потом его взгляд упал на верхнюю полку шкафа. Он потянулся и достал оттуда компактный чёрный рюкзак, который ему когда-то подарил Феликс. «Для твоих скетчбуков, Джинни», — сказал он тогда, сияя своей солнечной улыбкой. Хёнджин прижал рюкзак к груди, словно в его ткани могла сохраниться частичка того тепла. Он медленно и нежно провёл по прочному нейлону пальцами, будто через расстояние и время это прикосновение могло достичь кожи Феликса, передать ему всю свою боль и неозвученные чувства.       В этот рюкзак он стал укладывать самое сокровенное и необходимое: дорогие сердцу скетчбуки, набор отточенных карандашей, уголь, стёртые до основания ластики. Потом разложил базовые средства для ухода, планшет. На дно он бережно постелил мягкое пушистое полотенце, создавая импровизированное гнёздышко, и усадил туда Ббокари, поправив ему крошечную шапочку. Жёлтый плюшевый цыплёнок смотрел на него вышитыми глазками, словно одобряя его план. «Мы поедем искать их вместе», — прошептал Хёнджин, застёгивая молнию.

***

      Чёрный Mini Cooper мягко скользил по дорогам Сеула, а в салоне было тихо. Минхо вёл машину молча, его пальцы мерно постукивали по рулю в такт негромкой музыке, но взгляд был устремлён куда-то далеко за пределы лобового стекла. Он был погружён в себя, и Джисон это видел. Он заметил, как напряжена его линия плеч, как тень сомнений и размышлений лежит на его красивом лице.       Джисон понимал, что его что-то гложет, но также знал, как устроен Минхо — бесполезно пытаться разговорить его раньше времени. Он замкнётся ещё глубже. Нужно было просто ждать.       Уход Ёнбока болезненным эхом отозвался в каждом из них, раскалывая привычный мир на «до» и «после». Вот только Джисон… Джисон был в курсе всего с самого начала. Еще с той первой, робкой и пугающей мысли Феликса, высказанной шёпотом в темноте одного из коридоров компании. Не зря их называли саншайн-близнецами — между ними не существовало секретов. Они были двумя половинками одного целого, и мысль одного плавно перетекала в сознание другого, не требуя лишних объяснений.       И Джисон безоговорочно поддержал решение Феликса. Не потому, что считал его единственно верным, а потому, что понимал — иного выхода для его лучшего друга просто не существует. Он всегда был на связи, готовый выслушать, поддержать, и сейчас не собирался бросать его. Только вот знать об этом никому больше не следовало.       Взгляд Джисона скользнул к профилю Минхо, который неосознанно хмурил брови, будто внутренние переживания доставляли ему дискомфорт.       «А как бы поступил я? — подумал он. — Если бы я оказался на месте Феликса?» Чёткого ответа не было. Минхо редко говорил о чувствах вслух. Он не расточал громких слов и пышных признаний. Но он подтверждал любовь каждым своим действием — горячей чашкой любимого напитка, поданной утром в постель, тёплым свитером, накинутым на плечи, когда в студии было холодно, терпеливой поддержкой после трудного дня. Его любовь была не в словах, а в реальных поступках. И Джисон был любим. Он не просто знал это — он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Ему не нужно было спрашивать или сомневаться. Это чувство жило в нём тихой, нерушимой уверенностью, тёплым светом.       Когда они зашли домой, Джисон почувствовал долгожданное облегчение. В родных стенах их квартиры Минхо всегда оттаивал, как будто сбрасывая с плеч все проблемы и заботы и переключаясь на того человека, который ему был важен и нужен.       Джисон снял мокасины у входной двери и босыми ногами направился в сторону ванной. Мысли его витали то в размышлениях о Феликсе, то возвращались снова к Минхо. Он открыл кран, зазвучал шум воды, но его взгляд бесцельно блуждал по белой глади раковины. Он даже не заметил, как рядом бесшумно появился Минхо.       — Сон-и, ну что ты, простудишься… — его голос прозвучал тихо, он был наполнен заботой и любовью.       С этими словами Минхо плавно, почти по-кошачьи, опустился на корточки перед ним. Его изящная, тёплая ладонь потянулась к обнажённой ступне Джисона. Тот, не говоря ни слова, облокотился о прохладную керамику раковины для равновесия и приподнял ногу, поставив её на согнутое колено Минхо, чтобы тому было удобнее. В руках у Минхо оказался тёплый и пушистый носок, на котором была вышита забавная мордочка Либита. Медленно, бережно, он натянул его на холодную ступню. Потом проделал все те же действия и со второй ногой.       Когда Минхо выпрямился, их взгляды встретились. Он не отрывал тёмных, сейчас особенно глубоких глаз от Джисона, и в них читалась вся буря его переживаний.       — Что смотришь, хён? — тихо спросил Джисон, возвращая ему этот пристальный взгляд и цепляясь глазами за любимые и родные черты.       Минхо сделал небольшой вдох, словно собираясь с мыслями, и его взгляд на мгновение опустился в пол, прежде чем снова подняться.       — А ты… — он запнулся, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность, — ты не исчезнешь вот так… одним днём?