Когда погаснет свет софитов

      Всю ночь Хёнджин метался в постели, не в силах обрести покой. Тишина в комнате казалась тяжёлой, давящей, нарушаемой лишь тревожным биением его собственного сердца. Сначала его раздражало всё вокруг: подушка казалась невыносимо мягкой; одеяло жгло, словно сотканное из ядовитых растений; а простыня натирала нежную кожу, будто грубая наждачная бумага, напоминая о каждом случайном движении.       Когда измученное сознание наконец провалилось в беспокойный сон, его встретили в своих удушающих объятиях кошмары. В одном он, после долгих поисков, наконец догнал Феликса в безлюдном переулке, но тот лишь обернулся и холодно, без тени былой нежности, рассмеялся ему в лицо. Его голос был словно механическим и чужим: «Я никогда тебя по-настоящему не любил. Это была лишь привычка». В другом сне Феликс уже был с кем-то другим — смутным, бестелесным силуэтом — и с искренним, почти детским недоумением в глазах спрашивал: «Хёнджин? А почему ты вообще решил, что ты мне интересен?»       Хёнджин вскочил с кровати в холодном поту. Сердце колотилось с такой силой, что отдавалось глухой болью в висках и горле, и ему казалось, будто грудная клетка вот-вот не выдержит и разорвётся. Он судорожно пытался успокоить бешеную пляску пульса, давя ладонями на виски так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги.        Но паника, тот липкий морок ужаса, что зародился в снах, уже просочилась в реальность. Она обволакивала его ледяным, осязаемым страхом, который сковывал мышцы и заставлял жадно дышать ртом, словно выброшенная на берег рыба.       И тогда в его мысли, будто отравленная стрела, проскочил самый ужасный вопрос: а что, если точка невозврата уже пройдена? Если в душе Феликса реально больше нет места для него? Вдруг он дошёл до такого состояния отчаяния и усталости, когда его сердце окаменело настолько, что там не осталось ничего, кроме равнодушия? Что тогда делать? Как дышать, как просыпаться, как жить с этой зияющей, кровавой дырой в душе, которая, казалось, с каждым часом не затягивалась, а только росла, поглощая, словно чёрная бездна, последние остатки его самого?       Хёнджин снова откинулся на подушки, уставившись в потолок. На его белой поверхности утренний свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, уже начал рисовать бледные, дрожащие узоры — первые признаки наступающего дня, который ему совсем не хотелось встречать.       Чёрт, почему всё должно было быть так невыносимо сложно? Его годами учили петь, танцевать, держать безупречную осанку на сцене, улыбаться, когда хочется плакать, но никто и никогда не учил его решать такие мучительные, душераздирающие уравнения жизни — задачи, где было слишком много неизвестных, а единственный видимый ответ, к которому сходилось всё, был один: его ждёт боль.        И виноват в этом был только он один.       Он совершенно не понимал, как жить дальше. Будущее, ещё вчера такое ясное, сияющее общими планами и мечтами, теперь расплывалось перед глазами, как грязное, запотевшее стекло, за которым не разобрать ни контуров, ни красок. Сознание, перегруженное горем и чувством вины, отказывалось строить планы дальше ближайшего часа, дальше простейших автоматических действий.       Решив, что больше не выдержит ни минуты в этой давящей тишине, он резко, почти с рывком, встал. Ноги, ватные и непослушные, сами понесли его в ванную. Он надеялся, что ледяные струи воды смоют с него остатки кошмаров, липкий пот отчаяния и хоть немного прояснят сознание. Нужно было собираться в аэропорт. Это намерение было единственно ясным, неоспоримым пунктом в полном, оглушающем хаосе его мыслей. Эта цель была ему понятна и казалась не сильно сложной в осуществлении.       Уже сидя в такси, которое мягко перестраивалось в утреннем потоке машин, Хёнджин натянул капюшон своей серой худи ещё ниже, почти до козырька кепки, пытаясь создать себе хоть какое-то подобие защищённости, скрыться от всего мира. Он вздрогнул всем телом, когда в его руке, сжимающей телефон, началась назойливая вибрация. Он посмотрел на экран, и свет от него в полумраке салона озарил его осунувшееся лицо.       Чан-хён.       Палец замер над кнопкой ответа — он не спешил подносить трубку к уху. Глупый, животный страх сжимал горло: он боялся, куда этот разговор мог его завести, какие ещё тяжёлые новости мог он узнать в ближайшие минуты. Но и проигнорировать этот звонок он не мог.       Это же был Чан. Его самый любимый хён. Их связывало слишком многое: не просто годы в одной группе, а мгновения жизни плечом к плечу, общие победы и падения, трудности, которые они проходили, постоянно поддерживая друг друга. Хёнджину вдруг вспомнились те редкие, тихие ночные разговоры на кухне, когда они были единственной отдушиной и пониманием друг для друга в ситуациях, о которых нельзя было рассказать даже самым близким.       — Чан? — его собственный голос звучал в его ушах приглушённо, чужим и неуверенным шёпотом.       — Хёнджин, ты ещё в Сеуле? — голос Чана донёсся из трубки хрипло, вымученно. В нём слышалась не просто усталость, а физическая боль, будто каждое слово давалось ему с трудом.       — Чан, я еду в аэропорт, — Хёнджин ответил, изо всех сил стараясь вложить в свой голос спокойствие, хотя внутри всё сжималось в один тугой, болезненный узел. — У меня рейс в Сидней через два часа.       На другом конце провода последовала короткая, но тяжёлая пауза. В тишине было слышно лишь прерывистое дыхание Чана. Будто он собирался с мыслями или с силами, чтобы произнести следующие слова.       — Я уладил все дела в компании, — наконец сказал он, и в его тоне сквозь усталость пробивалась знакомая Хёнджину уверенность. — Группа официально уходит в перерыв на год. Пиарщики уже занимаются… в общем, правдоподобными объяснениями для всех. — Он сделал ещё одну крошечную паузу. — Надеюсь, тебе хватит этого времени.       И затем его голос изменился. Лидерская жёсткость смягчилась, уступая место тёплым ноткам заботы. О, Хёнджин очень хорошо знал эти интонации, Чан включил функцию заботливого родителя.       — И… Хёнджин?       — Да?       — Обещай мне, что если я тебе буду нужен — по-настоящему нужен — ты позвонишь мне из любой точки мира. И я приеду, найду тебя где бы ты ни был. Обещай.       В этих словах не было пустых обещаний. Чан всегда был человеком слова и дела и он пришёл бы на помощь к любому из них, не сомневаясь ни секунды. И Хёнджин почувствовал, как напряжение, которое сдавливало его грудь, отступает, позволяя сделать первый по-настоящему глубокий вдох за многие часы.       — Обещаю, — уверенно ответил он, и на его пересохших губах появился слабый, едва уловимый намёк на улыбку.       Он завершил звонок, и телефон тихо скользнул на его колени. В груди, там, где ещё недавно зияла ледяная пустота, теперь разливалось непривычное, но такое желанное приятное тепло. Слова Чана прибавили ему не только сил, но и крошечную, драгоценную каплю того самого оптимизма, которого так отчаянно не хватало. Он не был один. Да, его мир рухнул, но у него был тот, кто всегда прикроет спину, кто подставит плечо, кто поддержит — без лишних слов и без осуждения.       Добравшись до аэропорта, Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок, знакомый каждому публичному человеку. Инстинктивно он натянул чёрную кепку буквально на самые брови, а сверху расправил широкий, громоздкий капюшон простой серой худи. Глаза он спрятал за неброскими, с большими линзами, солнечными очками. Узнаваемые, шикарные Gucci, которые он когда-то так любил, остались дома. Сейчас самым оптимальным выбором было слиться с окружающей обстановкой, не привлекая к себе внимания.       Он внутренне сжался, готовясь к привычному сценарию: к любопытным взглядам, к шёпоту, к срывающемуся где-то визгу, к толпе, которая может вырасти из ниоткуда за секунды. Но ничего не происходило. Никто не обращал на него внимания.        Люди спешили по своим делам, уткнувшись в телефоны, таская за собой чемоданы. Если стэй и были где-то в зале регистрации, то ему несказанно повезло — никто не нарушил его личных границ.       И тут, в этой казалось бы, в привычной суете, его накрыла волна воспоминаний. С горькой, тоскливой остротой он вспомнил, сколько таких же регистраций они прошли вместе с Ликсом. Казалось, каждая зарубежная поездка начиналась у этих стоек. Сколько милых, незаметных тогда моментов, которые он раньше воспринимал как данность, как белый шум, как что-то, что будет длиться вечно. Он ясно увидел, как сонный Феликс утыкался ему в плечо, прячась от назойливых вспышек камер, как грел свои вечно холодные, миниатюрные ладони в его тёплых карманах, как доверчиво, словно ребёнок, заглядывал ему в глаза, ища внимания и любви.       Чёрт…       А это, оказывается, так больно. Так невыносимо больно.       Хёнджин чуть не согнулся от внезапной, физической боли, что сжала ему горло и солнечное сплетение. Он чуть не застонал вслух, сжав челюсти до хруста. В голове пронеслись едкие, уничижающие слова: «Получай, придурок. Сам дров наломал, теперь нечего ныть и жалеть себя. Теперь надо всё исправить любой ценой».       И с этой мыслью, заставив себя выпрямиться, он твёрже взял ручку чемодана и направился к стойке регистрации на свой рейс, чтобы снова обрести того, кого он потерял.

***

      Весь вечер Минхо не отходил от Джисона ни на шаг, словно был привязан к нему невидимой нитью. Он суетился вокруг него в их общей гостиной, где мягкий свет настенных светильников отбрасывал тёплые круги на пушистый ковёр и разбросанные по дивану декоративные подушки.       Он спешил подать чашку чая именно в тот момент, когда Джисон уже тянулся к чайнику, протягивал ему печенье из коробки, хотя та и так стояла рядом с рукой Джисона. Каждое движение Минхо было немного преувеличенно, немного не в такт обычному, спокойному ритму их жизни.       Минхо заглядывал в глаза Джисону при каждом удобном случае, будто искал в их тёмных глубинах ответы на свои вопросы. Его касания становились чаще и навязчивее: он то и дело поправлял прядь волос, бережно проводил пальцем по рукаву пуловера Джисона, притягивал его к себе за плечи, будто случайно. Он ластился, как большой, но внезапно неуверенный в себе кот, который пытался заслужить внимание тихим мурчанием и трением о ноги.       Джисон наблюдал за этими переменами сначала молча, с легким удивлением, которое постепенно перерастало в нарастающее беспокойство. Он ловил на себе этот пристальный взгляд, чувствовал излишние прикосновения, но молчал, пытаясь разгадать правила этой странной игры. Однако на третьем за вечер, откровенно преувеличенном восклицании о том, какой Джисон невероятно красивый и какой же он вообще молодец, что смог включить телевизор с первого раза, терпение Джисона лопнуло.       — Минхо, что происходит? — его голос звучал мягко, но в нем явно слышалась тревога. Он взял Минхо за обе руки, остановив его бесцельную суету, и пристально, с легкой дрожью беспокойства, заглянул в его глаза, пытаясь поймать тот самый, спрятанный где-то глубоко взгляд. — Ты не заболел? С тобой всё в порядке?       Минхо потерялся под этим прямым, заботливым взглядом. Его уверенность, которую он с таким трудом натягивал на себя весь вечер, будто лопнувший воздушный шарик, сдулась в одно мгновение. Он отвёл глаза в сторону, его взгляд теперь был прикован к пушистым ворсинкам на ковре, и тяжело, почти неслышно вздохнул.       — Слишком глупо, да? — начал он тихо, и его голос звучал непривычно хрупко и смущённо. — Это выглядело… слишком глупо?       Он всё ещё не смотрел на Джисона, его плечи слегка ссутулились, выдавая ту уязвимость, которую он так старательно скрывал за завесой навязчивой заботы.       — Ты раньше себя так никогда не вёл… — сказал Джисон, и в его голосе звучала мягкая, почти невесомая усмешка, смешанная с нежным недоумением. — По-моему, ты выполнил годовую норму прикосновений за один вечер.       Он тихо хихикнул, и этот звук, такой знакомый и домашний, будто пробил тонкую ледяную корку напряженности. Одним плавным, уверенным движением он притянул Минхо к себе, обняв за плечи, и Минхо почувствовал, как его доведённое до предела переживаниями тело на миг обмякло в этой внезапной, но такой желанной близости.       Он обнял его в ответ — крепко, почти отчаянно, зарывшись лицом в мягкую ткань его пуловера. Его объятие было не просто тёплым и нежным — оно было каким-то обречённым, словно Минхо пытался запомнить на ощупь каждый сантиметр любимого тела, будто сейчас из темноты прихожей кто-то действительно выйдет и отнимет у него Джисона навсегда, без права на возвращение. Его пальцы цепко и бессознательно впились в спину Джисона.       — Пойдём, — произнёс Джисон, его голос звучал спокойно и уверенно.       Он мягко высвободился из объятий, но не отпустил Минхо далеко — его рука нашла его ладонь и взяла её в свою, крепко и надёжно. Не дожидаясь ответа, он лёгким движением начал вести его в сторону своей спальни.       Минхо не сопротивлялся. Он лишь молча, почти инстинктивно, сжал руку Джисона ещё сильнее, нежно переплетая их пальцы. Он пошёл следом, шаг в шаг, не сводя глаз с их сплетённых рук, этот простой жест наполнял его сердце ещё большей любовью.       Комната Джисона встретила их мягким рассеянным светом и привычной, уютной обстановкой, которая за годы стала для Минхо родной. Над изголовьем широкой кровати и по краю зеркала туалетного столика растянулись милые гирлянды, чьи лампочки в виде крошечных солнышек и нежных цветочков отбрасывали на стены тёплые, танцующие тени. Воздух пах чистым бельём, лёгкой нотой сладкого парфюма и тем неповторимым, успокаивающим ароматом, который Минхо всегда ассоциировал только с Джисоном, но идентифицировать точный состав компонентов он не смог бы.       На открытых полочках над письменным столом царил эклектичный, но милый порядок: коллекционные динозавры разных форм, цветов и размеров соседствовали с глянцевыми фигурками инопланетных захватчиков из любимых аниме, создавая абсурдную и трогательную вселенную, отражающую внутренний мир хозяина. В углу, на специальных подставках, были расставлены три гитары: акустическая с потёртым грифом, бас с блестящими ладами и электрогитара с узнаваемым изгибом. Минхо задержал на ней взгляд, и сердце на мгновение сжалось от тёплых воспоминаний. Это был «Стратокастер», точная копия инструмента Джимми Хендрикса, за которую Джисон бился на онлайн-аукционе почти до самого рассвета, нервно ходя по комнате и прикусывая губу. Минхо тогда сидел тут же, на краю кровати, подбадривая его и подсовывая чай с жасмином и османтусом, чтобы хоть немного заземлить Джисона и снизить градус его волнения.       На стенах, как яркие островки многочисленных увлечений, висели слегка потрёпанные временем постеры любимых фильмов Джисона. Среди них, занимая почётное место, висел классический постер «Парка Юрского периода» — оригинал с размашистым, чуть выцветшим автографом самого Стивена Спилберга в углу. Минхо мельком бросил на него взгляд, и в голове автоматически, с лёгким ужасом, пронеслась мысль о том, в какую же астрономическую сумму мог обойтись этот кусок бумаги. Но эта мысль тонула в общей волне нежности и слишком сильных чувств к обладателю всех этих диковинок и чудес.       Джисон настолько глубоко, необратимо пророс в самую суть Минхо, что тот уже давно перестал видеть чёткую границу между ними. Их души переплелись корнями, как столетние деревья в одном лесу, делясь радостями и печалями. Они были двумя половинками одного целого, сообщающимися сосудами, где уровень счастья в одном автоматически поднимался или падал в другом; двумя сторонами одной медали, которая не имела ценности без её оборота. Мысли Джисона часто отзывались эхом в его голове, а его собственные шутки рождались уже с расчётом на знакомую, тёплую реакцию. Эти отношения значили для него всё, они составляли основу его жизни.       Именно поэтому ситуация Хёнджина и Феликса подействовала на Минхо не как печальная новость о тех, кто был ему близок, а как прямое землетрясение в центре его собственной вселенной. Она не просто огорчила его — она буквально выбила твёрдую почву из-под ног, обнажив зияющую, тёмную пропасть тревоги.       Если такое могло случиться с теми, чья связь казалась незыблемой, то почему не может прозойти и внутри их пары?       Вдруг и он тоже был недостаточно убедителен в выражении своих чувств?       Вдруг его любовь, такая привычная и повседневная, как утренний кофе, на самом деле не доходила до Джисона в нужной концентрации, не звучала как непреложная истина?       Проклятые, навязчивые мысли зашевелились в темноте, нашёптывая самое страшное: а что, если его ершистая, саркастичная натура, которую он всегда считал своей особенностью, на самом деле была тихим ядом для того, кого он любил? Что если его шутки с подвохом, его привычка отгораживаться иронией вместо того, чтобы говорить слова любви и восхищения, годами душили Джисона, не давая тому спокойно и по-настоящему счастливо дышать полной грудью?       Может, Хан, такой солнечный и открытый, все эти годы просто молча терпел, залечивая внутренние раны своей безмерной добротой? Эти мысли были ужаснее самой невыносимой физической боли, они грозили переписать всю историю их отношений, превратив его из любящего партнёра в слепого тирана, который даже не заметил, как ранил самое дорогое.       Его мучительный мысленный поток прервал Джисон. Он мягко, но настойчиво подтолкнул Минхо к краю кровати, застеленной мягким пледом в крупную клетку. Ещё не вышедший из пучины своих тревог, немного дезориентированный, Минхо позволил усадить себя. Он сфокусировался на лице Джисона только тогда, когда тот взял его за подбородок тёплыми, чуть шершавыми от постоянного контакта со струнами пальцами, и бережно развернул к себе, заставив встретиться взглядом.       — Минхо, давай поговорим, — голос Джисона звучал нежно, но в нём слышались решительные нотки. Его карие глаза, обычно полные озорных искр, сейчас были серьёзными и глубокими, как два тихих горных озера. — Я вижу, как ты съедаешь себя изнутри. А возможно, причины для этого есть только в твоей голове, а не в реальности, — он проговорил это, не отводя взгляда ни на секунду, словно пытался силой своего внимания прогнать все сомнения своего любимого человека.       Минхо вернул ему взгляд, и в его глазах мелькнула целая буря чувств — страх, надежда, уязвимость. Он тихо, сдавленно вздохнул, словно признавая собственную слабость.       — Скажи честно, Сон-и, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный и насмешливый, сейчас дрогнул, став тихим и хрупким. — Тебе хорошо со мной рядом? Я… наверное, далёк от идеала прекрасных принцев, про которых пишут в сказках. — Он отвёл глаза на мгновение, рассматривая узор на пледе, прежде чем снова нашёл в себе силы поднять их. — Я могу быть грубоватым, когда устаю. Я не слишком удобный — занимаю всё пространство в жизни. Я местами раздражительный и до боли саркастичный… — Его слова лились теперь быстрее, будто поток, прорвавший плотину. — И, наверное, в твоих глазах я совсем не романтик… не тот, кто носит на руках и пишет стихи на рассвете…       Он замолчал, и в этой паузе сквозила вся его неуверенность. Минхо чуть отстранился, плечи его слегка ссутулились. Это была защитная поза человека, который подсознательно готовился к удару, который сам же и спровоцировал. В его потухшем взгляде читалось ожидание того, что Джисон, наконец, вздохнёт с облегчением и подтвердит его самые страшные сомнения: да, это была ошибка, ты прав, с тобой нелегко, и я устал. Минхо замер, затаив дыхание, ожидая, что хрупкий мир, который он сам же сейчас раскачивал, рухнет в один момент.       — И это всё? — Голос Джисона прозвучал с чистым, почти ошеломлённым облегчением. Яркая, солнечная улыбка озарила его лицо, разглаживая все следы минувшей тревоги, словно услышанное позволило ему сбросить с плеч невидимый, но тяжёлый груз. — В этом и есть вся суть твоих переживаний? Серьёзно?       Не дожидаясь ответа, он плавно, с грацией, которую Минхо в нём так обожал, перетёк к нему на колени, устроившись сверху и плотно обвив его ногами за спиной.       — То есть сам ты не видишь, что с тобой я буквально свечусь, как новогодняя гирлянда? — продолжил Джисон, его глаза, такие тёплые и карие, сияли в полумраке комнаты. Он взял Минхо за лицо ладонями, нежно удерживая его взгляд. — Что моя любовь к тебе, вредный котяра, день ото дня становится только сильнее, как какой-нибудь затяжной вирус, от которого нет лекарства?       Он замолчал на мгновение, будто обдумывая что-то, а потом его губы растянулись в ещё более озорной улыбке.       — Да и потом, — произнёс он таинственно тихо, — не всех же принцев любят в сказках. Я, как выяснилось, больше по огнедышащим драконам.       И тогда Джисон рассмеялся своим заливистым, заразительным смехом, который мог разогнать любую хандру.       Минхо сначала лишь неверяще уставился на него. Его мозг, ещё секунду назад зацикленный на саморазрушительных сценариях, отказывался обрабатывать этот внезапный поворот. Но под ладонями он чувствовал тепло Джисона, видел неподдельную нежность в его глазах, и ледяная стена сомнений внутри сначала дала трещину, а затем — рухнула.       Его собственный смех прорвался наружу — сначала тихий, сдавленный, а потом всё более громкий и свободный, сливаясь со смехом Джисона в гармоничный дуэт. В этом смехе было облегчение, стыд за свою глупость и бесконечная благодарность.       Не отпуская его взгляда, Минхо ухватил Джисона за плечи — крепко, но нежно — и, подчиняясь внезапному порыву нежности и игривости, легко опрокинул его на лопатки на кровать. Он оказался сверху, поддерживая себя на локтях по обе стороны от головы Джисона, и теперь его взгляд, уже без тени сомнения, был полон неподдельной любви, которую он так боялся недодать.       Одним стремительным движением он сократил оставшееся между ними ничтожное расстояние и накрыл губы Джисона своими. Этот поцелуй не завоёвывал и не подчинял, он был воплощением безграничной нежности, в которой Минхо был полон решимости утопить любимого человека, смыть прочь все его глупые страхи и оставить только одну истину, в которой они принадлежат друг другу.       Его пальцы погрузились в мягкие чёрные пряди Джисона. Они не сжимали, а ласкали, с бесконечной бережностью перебирая локоны, ощущая их шелковистую текстуру под подушечками пальцев.       Поцелуй Минхо был нежным, но настойчивым. Он ласкал губы Джисона своими, то едва заметно прикусывая нижнюю, вызывая легкую дрожь, то мягко захватывая в плен верхнюю, словно вкушая самый сладкий из возможных нектаров.       Джисон отвечал ему пылко, его руки поднялись, чтобы придержать лицо Минхо, большие пальцы нежно провели по скулам, зафиксировав его в этом поцелуе, не давая отодвинуться ни на миллиметр. Он прижимался к Минхо всем телом, словно пытаясь стереть последние границы, раствориться в нем, и его ответный поцелуй был таким же глубоким и полным безоговорочного доверия.       Оторвавшись от его губ, Минхо не стал медлить. Его пальцы, ещё секунду назад перебирающие волосы, нашли край мягкого пуловера Джисона. Он медленно стянул ткань через голову, открывая взгляду любимую медовую кожу. Собственную одежду он сбросил с себя одним быстрым, нетерпеливым рывком, и в следующее мгновение его обнажённое, горячее от желания тело снова прижалось к Джисону, ища и находя долгожданное единение.       Джисон распахнул свои невозможные, огромные и выразительные глаза и в них отразилась целая вселенная чувств: доверие, страсть, полная отдача. Его губы, слегка приоткрытые, выдохнули тихий, сдавленный стон, когда ладони Минхо вновь заскользили по его телу. Он изнывал от этих прикосновений, он плавился под ними, всем существом стремясь навстречу.       И мгновение застыло. Оно зависло в тесном, душном пространстве между их сплетёнными телами, в сбивчивом, горячем дыхании, смешивающемся воедино, в мареве сладкого, опьяняющего желания, что окутывало их, как самый густой туман. В этом остановившемся времени не было прошлых сомнений и будущих тревог — только пульсирующее настоящее, где существовали лишь они двое.       Минхо покрывал тело Джисона поцелуями, как паломник, обретший самую ценную святыню. Ни один сантиметр его кожи не оставался без внимания: от впадин ключиц до изгибов рёбер, от плоского живота, вздрагивающего под губами, до тонкой линии талии.       Его самого ощутимо потряхивало от нахлынувшей волны желания, собственное болезненное возбуждение плотно упиралось в грубую ткань джинсов, но он игнорировал этот дискомфорт, заглушая его единственной целью. Ему было жизненно необходимо, чтобы этот важный, исцеляющий разговор не остался просто словами в воздухе. Он жаждал закрепить все сказанные слова соединением их тел, стерев в нём все следы собственных сомнений.       Оторвавшись от уже покрасневших, обласканных сосков, Минхо медленно подтянулся вверх. Его язык, горячий и влажный, скользнул по чувствительной дуге шеи Джисона, вырисовывая невидимые отметки обожания. Он прильнул губами к самому уху и хрипло прошептал:        — Ты моё всё… Смысл всей моей жизни… Я скучаю по тебе даже тогда, когда ты рядом…       Джисон громко, без стеснения стонал, его голова запрокинулась на подушку, обнажая длинную линию горла. Он облизывал пересохшие от частого, прерывистого дыхания губы, пытаясь собрать мысли воедино. Его ответные слова, такие же нежные, но окрашенные глубокой, ответной страстью, были немного сбивчивы, но от этого лишь искреннее:       — Минхо-я, ты мой… Никогда не… не сомневайся… Чувствуешь? Чувствуешь, как… как я тебя хочу? Знаешь, как сильно я тебя люблю?..        Он пытался сфокусироваться, чтобы говорить связно, но каждое новое прикосновение Минхо, каждый страстный шёпот, растворяли логику в огненном водовороте ощущений.       — А ты только мой, Джисон-а, слышишь? — шёпот Минхо был быстрым, сбивчивым, горячим и вплетался между влажными поцелуями, которые он оставлял на вспотевшей коже плеча и ключицы. — Даже если… если ты захочешь уйти, я не отпущу. Не могу, не знаю, как дышать без тебя, не умею… и учиться не хочу, понимаешь?       Это была не угроза, а всего лишь голая, отчаянная правда, вырвавшаяся наружу из самого тёмного уголка его души, где прятался липкий страх. Он на мгновение оторвался от медово-золотистой кожи, натянутой над напряженной мышцей, и вонзил зубы в стык шеи и плеча, оставляя метку, заявляя своё право обладания любимым человеком.       Джисон дёрнулся всем телом в его руках, коротко и звонко вскрикнул от неожиданности, а затем прижал Минхо ещё ближе к себе и, найдя губами выступающую ключицу, отзеркалил укус. Боль была сладкой и мгновенно растворилась в море удовольствия.       Минхо довольно ухмыльнулся в кожу на его груди. Эта странная, животная игра, эта любовь Джисона к взаимным, почти что звериным меткам, не была для него неожиданностью. Наоборот, это был их ещё один способ сказать «ты мой» без слов.       Он наклонился ниже, и его губы продолжили прокладывать влажную, огненную дорожку вниз, по трепещущему животу, пока не достигли натянутой кромки мягких спортивных штанов. Там он остановился, и его горячий язык лизнул нежную, почти бархатистую кожу чуть ниже пупка. Он собрал губами сладковатый, знакомый аромат фруктового геля для душа, который так обожал Джисон.       Медленно, словно растягивая каждый миг для мучительного и сладкого предвкушения, он спустил с бёдер Джисона мягкие спортивные штаны вместе с тонким бельём. Игнорируя явно возбуждённый, подрагивающий член, он мягко, но уверенно развёл его бёдра в стороны, открывая доступ к более интимному пространству. Его язык лизнул мошонку, а затем он вобрал в рот поочерёдно оба яичка, лаская их и нежа во рту. Джисон издал протяжное, глубокое скуление, выгнув спину дугой, его пальцы впились в простыни, чувствуя, как волны удовольствия прокатились по всему телу.       Минхо выпустил тонкую, блестящую струйку слюны, позволив ей медленно, словно тягучий мёд, стечь вниз, прямо на сжавшееся, розовое кольцо мышц. Он приподнялся на локтях, и его взгляд, полный тёмного любопытства и власти, встретился с затуманенным взглядом Джисона. На пробу, едва касаясь, он толкнулся одним пальцем. И тут же его губы растянулись в развязной, торжествующей ухмылке — палец скользнул внутрь с поразительной лёгкостью, почти не встречая сопротивления.       — Джисон-и, — прошептал он, его голос был низким и немного хриплым от возбуждения, — ты готовился? Так надеялся почувствовать меня внутри?       Он толкнул язык за щёку, рассматривая лицо партнёра с выжидающим, пытливым выражением, наслаждаясь его реакцией.       Джисон ухмыльнулся в ответ и произнёс:       — Я хочу тебя всегда. Мне всегда тебя мало. Я — алчный, жадный, ненасытный зверь, и я всегда кусаю больше, чем могу проглотить.       Не отводя пронзительного взгляда, который, казалось, прожигал Джисона насквозь, Минхо протолкнул внутрь ещё один палец, осторожно растягивая. А затем плавно перетёк вниз, удобно устроившись между разведённых ног. Его дыхание обжигало чувствительную кожу Джисона.        Он медленно, с явным наслаждением облизнул требующий внимания, напряжённый член по всей его длине — от основания до покрасневшей, влажной головки. Но он не спешил брать его в рот. Вместо этого он дразнил, лишь касаясь кончиком языка самых чувствительных мест, провоцируя, выводя Джисона на грань терпения, заставляя его тело извиваться в немой мольбе и стонать всё громче.       Перехватив Джисона за тонкую, изящную талию, такую хрупкую в его сильных ладонях, Минхо мысленно простонал от совершенства этих линий, от податливости этого тела, доверчиво отдававшегося ему. В одном плавном, властном движении он перевернул его на живот, мягко заставив встать на колени. Теперь у Минхо был прямой VIP доступ к уже блестящему от слюны и предварительных ласк, розоватому входу.       — Дыши, Сон-и, — довольно, с низкой, бархатной нотой в голосе протянул Минхо, чувствуя, как под его руками дрожит каждый мускул такого любимого тела. Он наклонился, и его горячий язык нежно лизнул уже немного растянутое его пальцами колечко мышц, почувствовав, как оно рефлекторно сжимается и тут же расслабляется в ожидании.       Джисон дёрнулся всем телом, издав короткий, задушенный писк, когда волна острого, почти шокирующего удовольствия пронзила его. Но Минхо крепкими руками уверенно зафиксировал бёдра Джисона, не оставляя ни малейшей возможности отстраниться, ускользнуть от этих пытливых, властных ласк.       И тогда язык Минхо начал творить настоящее волшебство. Он не просто касался — он исследовал и завоёвывал. Он неспешными движениями гладил нежную кожу, затем кружил и дразнил узким, острым кончиком, едва касаясь самого чувствительного центра. А потом — решительно толкался внутрь, выбивая у Джисона глубокий, сдавленный стон, который растворялся в подушке.       Иногда, чтобы добавить остроты, Минхо слегка впивался зубами в чувствительную кожу ягодиц рядом, оставляя на ней неяркие, но заметные розовые следы. Каждый такой укус заставлял Джисона вздрагивать, а его кожа алела ярким цветом, словно вспыхивая метками страсти Минхо. — Минхо, пожалуйста-а-а-а… — Джисон выдохнул, и его голос, обычно такой звонкий, звучал плаксиво, с растянутыми, дрожащими гласными. — Я хочу тебя… я не могу больше терпеть…       Он начал протяжно скулить, а пальцы бессильно вцепились в скомканные простыни.       Минхо в ответ лишь коварно ухмыльнулся, снова впиваясь зубами в мягкую, податливую кожу ягодиц, оставляя ещё один алый след. Но затем, к мучительному разочарованию Джисона, он отстранился. Не спеша он потянулся к туалетному столику у кровати. Его пальцы безошибочно нашли верхний ящик, щёлкнули замком, и оттуда он достал тюбик смазки и пару серебристых пакетиков.       Джисон в этот момент перевернулся на спину. Его лицо, залитое румянцем, с глазами, блестящими от невысказанного желания, было обращено к Минхо. Взгляд его был почти умоляющим, когда он, запинаясь, начал говорить:       — Минхо… давай сегодня… без всего, без защиты. Я хочу… я хочу до конца почувствовать тебя в себе.       Минхо замер, смотря прямо в эти огромные, тёмные глаза. И он буквально потонул в этом взгляде, потерялся в его глубине, в той абсолютной уязвимости и доверии, что в нём светились. Без лишних слов, лишь с лёгким, почти незаметным кивком, он отбросил фольгированные пакетики на пол и уже через секунду нависал над Джисоном.       Он ловко щёлкнул колпачком тюбика, выдавил на пальцы достаточное количество прозрачного лубриканта. Сосредоточенно, не сводя с Джисона глаз, он обильно смазал вздрагивающий розовый вход, затем медленно, с наслаждением наблюдая за реакцией партнёра, толкнул туда палец, проталкивая вязкую, скользкую субстанцию внутрь. Затем он распределил оставшееся количество прохладного геля по собственному напряжённому, пульсирующему члену. И наконец, приставил влажную головку к всё ещё слегка сжимающемуся мышечному колечку, чувствуя, как всё его тело содрогается в предвкушении.       Минхо медленно толкнулся, преодолевая сопротивление. И в этот миг они оба сдавленно простонали. Этот звук был полон облегчения и такого острого наслаждения, что на мгновение померкли все остальные чувства.       Не разрывая зрительного контакта, Минхо подхватил Джисона под коленками, мягко, но настойчиво ещё сильнее разводя его ноги, открывая его для себя полностью. Но двигаться быстро он не спешил. Его взгляд, тёмный и пристальный, скользил по каждому мускулу на лице Джисона, ловя все оттенки эмоций, отслеживая, как меняется выражение его глаз.       Лоб Джисона покрылся мелкой, блестящей испариной, и тёмные вьющиеся волоски мокрыми завитками прилипли к запотевшим вискам. Его губы, яркие и влажные, были приоткрыты, и он закусывал нижнюю, пытаясь собраться, сфокусировать расплывающийся от удовольствия взгляд на лице Минхо.       — Я прошу тебя… двигайся, Минхо, — выдохнул Джисон, и каждое слово давалось ему с трудом, вырываясь на коротких, прерывистых вздохах, будто воздуха совсем не хватало. — Я так… так хочу тебя…       Его голос дрожал, смешиваясь со стонами. Минхо видел, как тело Джисона уже подстраивалось под него, как мышцы бёдер дрожали от напряжения. Минхо просунул свои сильные, уверенные руки под горячую, влажную спину Джисона, притянул его навстречу себе так близко, что между их животами не осталось и миллиметра свободного пространства. И только тогда он начал двигаться в размеренном ритме.       Их стоны слились в один хриплый, переплетённый звук, прерываемый только влажными, отчётливыми шлепками кожи о кожу. Звук был настолько интимным и откровенным, что от него по спине бежали мурашки.       В поисках ещё большей близости губы Минхо нашли губы Джисона. Они целовались неистово, сминая друг о друга, сталкиваясь зубами в порыве страсти.       Минхо плавно наращивал темп движений, смещая угол проникновения, отыскивая то самое, заветное место внутри Джисона, которое заставляло его вздрагивать всем телом. Джисон оторвался от его губ с тихим, влажным звуком и, запрокинув голову назад, подставляя под поцелуи горло и начал стонать — громко, без тени стеснения.       Минхо обхватил ладонью истекающий смазкой, горячий и твёрдый член Джисона. Его пальцы сомкнулись в уверенный захват, и он синхронизировал ритм движений руки со своими собственными, глубокими толчками, создавая для Джисона двойную, одновременную волну стимуляции, от которой тот буквально терял рассудок.       Джисон метался на простынях, уже мокрых от пота, его тело изнывало от интенсивности наслаждения. Он бормотал обрывки фраз, моля остановиться от переизбытка чувств и тут же, на том же выдохе, выстанывая хриплые просьбы не прекращать ни на секунду. Его сознание, казалось, плавилось от противоречивых импульсов.       По участившейся, мелкой дрожи, охватывающей всё тело Джисона, по тому, как его бёдра начали судорожно подрагивать и двигаться навстречу каждому толчку, по скулению, застрявшему на одной высокой, вибрирующей ноте, Минхо чувствовал приближение оргазма Джисона. Внутри него самого, внизу живота, завязывался раскалённый, тугой узел напряжения, готовый вот-вот взорваться фейерверком ощущений. Но он изо всех сил сдерживал себя, ему отчаянно, до боли хотелось кончить вместе. Он замедлил ритм, продлевая агонию, удерживая их обоих на самой острой грани, в этом сладком, невыносимом предвкушении.       — Давай… со мной, давай вместе, — выдохнул Минхо, его голос был хриплым от напряжения.       Его движения стали ещё глубже, но чуть медленнее, будто он вымерял последние сантиметры, которые отделяли их от края.       Рука Минхо на члене Джисона двигалась в том же ритме, что и он сам, сжимая член на каждом проникновении, замедляясь, когда он почти выходил, выжимая из партнёра всё новые порции сдавленных рыданий и скулежа. Минхо прильнул губами к уху Джисона, и его шёпот был горячим:       — Вот так… вот так, мой хороший, покажи мне… покажи, как ты любишь меня…       Джисон больше не мог отвечать. Его тело выгнулось неестественно, все мышцы окаменели на мгновение, растворяясь в моменте наивысшего напряжения. Он приоткрыл рот в беззвучном крике, закатил от удовольствия глаза, его пальцы впились в предплечья Минхо, оставляя синяки.       Видя, как Джисон тонул в своём оргазме, чувствуя, как изнутри его сжимали судорожные, горячие спазмы, Минхо позволил себе отпустить себя. Его собственный стон был низким, почти рычащим, полным облегчения и триумфа. Он вогнал член в Джисона до упора, толкаясь последний раз, и его тело затрясла серия мощных конвульсий, выплёскивая всё накопившееся напряжение, жар, всю ту любовь и страх, которые копились в нём весь вечер.       Он рухнул на Джисона всем весом, но тут же перекатился на бок, притянув его к себе вплотную. Грудь их вздымалась в унисон, кожа липла к коже, в ушах стоял гул. Они дышали хрипло и прерывисто.       Минхо провёл ладонью по мокрым волосам Джисона, откинул слипшиеся пряди. И только тогда, когда пульс начал понемногу успокаиваться, он прошептал, прижимаясь губами к его влажному виску:       — Никогда не сомневайся во мне. Ты — моя целая Вселенная. Если тебя не будет, то и меня не будет. Понимаешь?

***

      Приземлившись в Сиднее, Феликс не терял ни минуты. Даже затяжной перелёт через океан и смена часовых поясов не смогли притупить его собранность и верность намеченному плану действий. Он чётко осознавал, что его преимущество — лишь несколько часов форы. Мысль о том, что за ним могут отправиться в погоню, не казалась ему паранойей. В глубине души он почти не сомневался, что Чан, его австралийский названный брат, сорвётся с места первым. О Хёнджине… о нём он старался вообще не думать, эту боль он отодвигал подальше, в самый тёмный угол сознания, где она пульсировала ноющей, незаживающей раной.       Назвав таксисту адрес дома родителей в пригороде, Феликс откинул голову на прохладную виниловую спинку сиденья. За окном проносились знакомые, но отчего-то сейчас чужие пейзажи: раскидистые эвкалипты, аккуратные домики с черепичными крышами, яркая, слепящая глаза зелень.       Он был на родине, в родном городе. Казалось бы, эта знакомая обстановка, этот воздух, напоённый запахом океана и горячего асфальта, должны были даровать хоть крупицу успокоения. Но вместо этого в душе творилась настоящая сумятица. Она была похожа на бурное море после шторма: на поверхности ещё плавали обломки, а в глубине уже клубилась новая, тёмная волна. Голову терзали беспокойные мысли, они роились, как осы, жаля воспоминаниями, сомнениями и холодным, рациональным страхом перед тем, что он натворил.       Знакомые улицы не несли утешения — они лишь подчёркивали, как далеко он ушёл от того мальчика, который когда-то мечтал отсюда о том, чтобы быть известным на весь мир, чтобы стать звездой. Теперь он вернулся сюда, но уже другим — сломленным, бегущим, и от этого осознания становилось невыносимо горько и одиноко, родные пейзажи никак не могли ему в этом помочь.       Едва переступив порог родительского дома, он тут же утонул в объятиях. Тёплые, пахнущие домашней выпечкой и привычным парфюмом руки матери обвили его шею, крепкие, загорелые руки отца сомкнулись на его спине, а сестры, вскрикивая от восторга, повисли на нём с боков. В этом хаотичном, тесном, душном переплетении рук и слёз он наконец-то, впервые за долгие месяцы, позволил себе спокойно выдохнуть.       Здесь всё было по-другому. Его безоговорочно любили. Не за голос, не за талант, не за улыбку на камеру, не за успех. Его любили просто потому, что он был, просто потому, что он нужен и важен. Здесь не было необходимости отвоёвывать своё место под солнцем, доказывать, что ты достоин внимания и ласки. Любовь здесь не была наградой — она была воздухом, которым дышали все в этом доме. Его любили вопреки всему: вопреки расстоянию, вопреки славе, вопреки его собственным ошибкам и сомнениям.       С детских лет в этой семье царило безоговорочное доверие. Его решения поддерживались по умолчанию — будь то выбор кружка в школе или решение уехать на другой конец света. У него никогда не было секретов от родителей, а с сёстрами он был близок до полного растворения границ: они знали все его глупые страхи, первые влюблённости, мечты и разочарования. И сейчас, чувствуя безоговорочную поддержку, он понял, что вернулся не просто домой, а в место на карте, где его всегда будут ждать и любить.       Забрав с собой несколько вещей, свёрнутых в компактный рюкзак, и выпив наспех глоток горького, обжигающего кофе с кусочком влажного, шоколадного маминого фирменного брауни, Феликс заторопился. Каждая минута в этих стенах, хоть и была бальзамом, одновременно убаюкивала его опасным чувством ложной безопасности. Он не мог себе этого позволить.       Перед уходом, опустившись на корточки у порога и шнуруя конверсы, он снова, уже в который раз, но на этот раз с особой серьёзностью, попросил родных:       — Никому не говорите ни слова о том, что я был здесь или куда направляюсь. Кто бы ни звонил, что бы ни говорил, кто бы ни просил — обещайте не выдать моего секрета.       Оливия тихо спросила:       — А кто… кто должен приехать-то к нам? — Она сделала паузу, и добавила ещё тише: — Хёнджин?       Имя прозвучало резко и болезненно, словно дверь захлопнулась на сквозняке. Феликс дёрнулся всем телом, будто от внезапного удара. Его пальцы замерли, на мгновение перестав затягивать шнурки на новеньких конверсах. Он медленно поднял голову, и его глаза, обычно такие тёплые, теперь были полны такой невысказанной муки, что Оливия инстинктивно отпрянула.       — Оливия! — резко, почти шипя, одёрнула её Рейчел, ущипнув за локоть. В её голосе звучало предостережение и напоминание о той черте, которую не стоит переступать.       Феликс опустил взгляд, делая вид, что снова сосредоточен на шнурках. Голос, который он выдавил из себя через мгновение, был натянутым, искусственно ровным, чтобы не выдать степень своего волнения:       — Да скорее всего никто не приедет, Ливи. Это я… просто на всякий случай. На всякий пожарный.       Феликс знал, что они не верят. И знал что они из любви к нему, сделают вид, что поверили.       Обнявшись со всеми ещё раз на прощание, впитывая тепло родных тел, как будто беря его с собой в дорогу, он вышел из дома. В припаркованной у обочины неприметной серой машине его уже ждал водитель. Машина должна была увезти его в Сиднейский порт.       До места, куда он держал путь, не ходил сухопутный транспорт. Туда не вели дороги, которые можно было бы найти на карте. Собственно, и долететь туда можно было в основном только на частных джетах или старых, видавших виды чартерных самолётах. Либо же добраться по воде на катере или на небольшом пароходе, что он и собирался сделать.       Эта изолированность, эта труднодоступность были ему как никогда на руку. С каждым шагом, удаляющим его от родного порога, с каждым километром, набираемым машиной, он чувствовал, как размываются все контуры его прошлой жизни.       Он был как никогда близок к своей цели: затеряться так, чтобы его никто и никогда не нашёл. Он больше не будет Феликсом, он станет призраком, растворится как рябь на воде, исчезнет, не оставив следа в памяти. Это забвение сулило ему покой.       Но как скоро он сам сможет всё забыть?