Когда погаснет свет софитов

      Перелёт в Сидней всегда ощущался чем-то большим, чем просто смена географической точки на карте. Это было сродни возвращению на родину. Сколько же времени раньше было проведено на этой солнечной, щедрой австралийской земле! Воспоминания о каждом туре, каждом пункте в расписании, каждом случайном выходном были бережно запечатаны теперь где-то в районе сердца, иногда всплывая в сознании и превращаясь в ноющую, незаживающую рану.       В груди снова сильно защемило так, что перехватило дыхание. Хёнджин зажмурился, будто пытаясь сдержать невидимую волну, готовую выплеснуться наружу. Он надвинул кепку почти на самый нос, и, медленно, цепляясь за поручень, начал спускаться по трапу самолёта.       Тёплые, по-австралийски щедрые солнечные лучи встретили его приятно, почти невесомо лаская открытую кожу на руках и шее, обещая покой и умиротворение. Ненароком, крадучись, в голову начали пробиваться картинки прошлого. Хёнджин вдруг отчётливо вспомнил, как они точно также раньше всей группой прилетали в Австралию.       И рядом всегда был Феликс.       Его прикосновения были особенными, немного похожими на солнечный свет — тёплыми, мягкими, необременительными. Они никогда не были настойчивыми, никогда не давили, не требовали. Хёнджин почти физически ощутил, как его миниатюрная, почти детская рука касалась робко, будто проверяя границы дозволенного.       Феликс вообще был удивительно тактильным — этим он отличался от других мемберов, и уж точно от самого Хёнджина. Хёнджин привык держать дистанцию, привык, что его личное пространство — это крепость, которую он открывал редким избранным. Но Феликс… Феликс умел быть ласковым в мягких прикосновениях, случайных касаниях пальцев.       Зал прилёта встретил Хёнджина привычной суетой. Гул сотен голосов смешивался в единую, неразборчивую какофонию, поверх которой то и дело врывались механические, бездушные объявления о прибывающих рейсах. Мимо него катились вереницы тележек с чемоданами, кто-то торопливо обнимался после долгой разлуки, кто-то нетерпеливо всматривался в стеклянные двери, откуда вот-вот должны были выйти пассажиры.       И Хёнджин оглядывался по сторонам и смотрел, жадно и болезненно впитывая детали чужого счастья. Справа девушка подпрыгивала на месте, завидев знакомую фигуру, а затем бросилась на шею парню. Рядом мужчина в строгом пальто сдержанно, но тепло обнимал пожилую женщину. А в углу, на скамейке, маленькая девочка тянула ручки к отцу, который уже бежал к ней, раскинув руки. Эти мгновения были полны ярких улыбок, поцелуев, прикосновений. Всего того, чего ему самому сейчас так отчаянно, до дрожи, не хватало.       Вот бы и его сейчас здесь встречал Феликс. Эта мысль возникла ниоткуда и тут же заполнила собой всё. Хёнджин отчётливо, до мельчайших деталей представил: вот Феликс выныривает из толпы, его лицо расплывается в той самой, солнечной, ни с чем не сравнимой улыбке, он летит к нему, раскинув руки, скидывая на ходу рюкзак, и его звонкий, счастливый голос перекрывает весь гул аэропорта: «Мой Джинни приехал!»       В горле встал ком. Хёнджин резко опустил голову, сильнее сжал ручку чемодана и зашагал к выходу, не глядя по сторонам. Потому что если он задержится здесь ещё на секунду, то может не сдержаться. А плакать посреди зала прилёта, где каждый второй был счастлив, он себе позволить не мог.       На стоянке перед аэропортом он взял такси. Хёнджин назвал адрес дома родителей Феликса. Нужно было с чего-то начинать поиски, и эта координата казалась самым логичным стартом. Если Феликса и нет там, то, возможно, кто-то из его семьи знает, куда он направился. Возможно, родители смогут… Нет, он не разрешал себе думать дальше.       Пока таксист, лениво комментируя пробки и погоду, вёз его к месту назначения, Хёнджин достал телефон. Палец сам собой набрал номер Чана. Гудок — и голос хёна, встревоженный, требовательный, обрушил на него шквал вопросов: как прошёл полёт, выспался ли он хоть немного, ел ли что-то в самолёте, не жарко ли в сиднейском аэропорту, и как он вообще, как он себя чувствует, чёрт возьми. Вопросы сыпались один за другим, не давая времени на развёрнутые ответы, и в этой привычной, суетливой заботе было что-то такое родное, что у Хёнджина непрошено, против воли тронуло губы подобием улыбки. Опция «заботливый родитель» у Чана всегда была активирована круглосуточно, когда речь шла о его «детях». Даже сейчас, когда казалось, проблема вылезала из проблемы, этот режим работал без сбоев.       В разговоре прошла большая часть пути. Хёнджин отвечал односложно, иногда уходя в «угу» и «всё нормально», но голос Чана, его хрипловатая, настойчивая интонация, действовали успокаивающе. Он не успел даже толком разглядеть пейзажи, мелькавшие за окном, понять, изменилось ли что-то с момента его последнего приезда. Районы сменяли районы: широкие магистрали с эвкалиптами по обочинам, аккуратные домики с зелёными лужайками, яркие вывески кафе и супермаркетов — всё сливалось в одно расплывчатое пятно за стеклом.       Уже стоя перед аккуратной калиткой дома семьи Феликса, Хёнджин замешкался. Его рука зависла в сантиметре от кнопки звонка, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Что он должен сказать? Как объяснить своё появление здесь, на пороге людей, которые, возможно, уже знают всё или, наоборот, ещё ничего не знают о том, что их сын исчез?       «Здравствуйте, я непроходимый болван и потерял Феликса», — прозвучало в голове, и он поморщился. Или, ещё лучше: «Здравствуйте, Феликс убежал из-за меня, не скажете, где он?». От нелепости, от чудовищной абсурдности этих мысленных сценариев Хёнджин даже зажмурился на секунду, сжав челюсти. Но иного варианта не было. Он приехал сюда не для того, чтобы красиво говорить. Он приехал, чтобы найти того, кто был ему жизненно необходим.       Он уже собрался с духом, чтобы сделать шаг на крыльцо, когда дверь распахнулась сама собой. И в следующее мгновение на него обрушился настоящий ураган под названием «сёстры Феликса». Они вылетели из дома с таким восторженным визгом, так что у Хёнджина заложило уши. Они повисли на нём с двух сторон, как маленькие обезьянки, цепляясь за руки, за плечи, за края его толстовки. Их голоса сливались в один неразборчивый, но невероятно живой поток: «Джинни!», «Ты приехал!», «А мы и не знали!», «А где Феликс? Он с тобой?», «Ты такой худой!», «Тебя надо кормить!».       Оливия умудрилась чмокнуть его в щёку, пока он пытался удержать равновесие. От этого неожиданного, такого тёплого жеста у Хёнджина что-то кольнуло под рёбрами. Рэйчел одним ловким привычным движением стащила с его головы кепку и тут же, прицокивая языком, принялась приглаживать его растрёпанные, спутанные после перелёта волосы. Её пальцы двигались быстро и заботливо, но при этом она то и дело замирала, с восхищением разглядывая его точёный профиль и острые скулы.       Хёнджин даже не успевал отвечать. Они говорили так быстро, перескакивая с темы на тему: о погоде, о его похудевшем лице, о том, знают ли мама и папа, о том, что в холодильнике есть свежий брауни, о том, почему он не предупредил, что прилетает. Их слова мелькали в одном беспрерывном потоке. Он просто кивал, старался улыбаться и изредка вставлял «да», «нет», «всё хорошо», понимая, что его голос звучит слишком тихо и хрипло на фоне этого живого, солнечного шума. И в этой сумятице, в этих цепких, тёплых руках, в этом навязчивом, но таком искреннем внимании, он вдруг остро, до слёз почувствовал, как ему не хватает Феликса. Его сёстры были словно его отражением — яркими, громкими, щедрыми на тепло.       Спустя несколько мгновений, когда шум и гвалт сестёр начал понемногу утихать, на пороге показалась мама. Она стояла в дверном проёме, вытирая руки о кухонное полотенце, и её лицо — такое родное, такое знакомое, — озарилось мягкой, тёплой улыбкой. А затем она распахнула объятия почти таким же жестом, каким это всегда делал Феликс.       Болезненная, удушливая волна тошноты подкатила к горлу мгновенно. Она была острой, как битое стекло, и такой большой, что Хёнджин на секунду испугался, что не сможет её перебороть. Перед глазами на миг всё поплыло. Но он спохватился, заставил себя сглотнуть эту горечь, расправил плечи и шагнул вперёд и обнял женщину в ответ. Её руки были тёплыми, пахли выпечкой, она вложила в это объятие всю материнскую радость от встречи. Папы дома не было, он уехал на работу, и Хёнджин испытал от этого факта странное, противоречивое облегчение.       Сёстры, энергичные и заботливые, словно маленькие феи-хлопотуньи, тут же утащили его наверх. Они вели его по лестнице, держа за руки, перебивая друг друга, рассказывая, что они недавно переставили мебель в комнате Феликса, что там теперь новое кресло, которое так удобно для чтения, и что в шкафу лежат чистые полотенца. Они отвели его в комнату Феликса, открыли дверь с таким торжественным видом, будто впускали его в святая святых, и строго-настрого велели: принять душ, отдохнуть с дороги и ни в коем случае не спускаться раньше, чем они его позовут на обед.       — И не вздумай сбежать! — пригрозила Оливия и захлопнула дверь.       Когда звук их шагов затих где-то внизу, Хёнджин остался один. В комнате было тихо. Он стоял посреди неё, чувствуя, как ноги становятся ватными, как дрожь пробирается в кончики пальцев. А потом он буквально сполз по закрытой двери на пол, не в силах больше держать себя в руках. Спина коснулась холодного дерева, голова упала на согнутые колени, и он просто сидел так, пытаясь выровнять дыхание.       В голове пульсировал участившийся пульс, отдаваясь глухой болью в висках. Он чувствовал себя плохо, просто хуже некуда. Он снова был здесь. Он даже боялся поднять глаза и посмотреть на кровать, где когда-то они лежали вместе, обнявшись, накрывшись с головой одеялом , целуясь и болтая друг другу разные романтические глупости. Всё в этом доме было пропитано самим Феликсом. Каждая вещь, каждый уголок хранили его тепло. И ещё — их общие воспоминания: за этим маленьким журнальным столиком они пили чай с пирожными, на этом подоконнике Феликс сидел, болтая ногами, и показывал ему на звёзды, а вон та толстовка, небрежно перекинутая через спинку стула, всё ещё могла хранить крупицы его запаха.       Здесь жили люди одной крови с Ёнбоком. Люди, которые любили его, растили его, знали его таким, каким он был до того, как мир узнал его имя. И с одной стороны, это знание согревало изнутри, разливалось где-то под рёбрами тягучим, смутным теплом. А особенно тот факт, что несмотря ни на что, его самого здесь принимали так тепло и радушно, как близкого родственника.       Хёнджин принял душ, и горячая вода немного расслабила затёкшие мышцы, но не смогла смыть тяжесть с души. Он долго стоял под струями, уставившись в одну точку на кафельной плитке, позволяя себе несколько минут слабости, пока пар не затянул зеркало густой белой пеленой. Но задерживаться в комнате было невыносимо. Каждая вещь здесь была связана с Феликсом, каждый уголок хранил отголоски их совместного прошлого, и Хёнджин боялся, что если останется там ещё хоть на минуту, то просто сломается. Он быстро вытерся, натянул чистое и, не глядя по сторонам, спустился вниз.       Вскоре его снова поглотил круговорот семейного тепла. Его утащили на кухню, где пахло только что приготовленной едой, усадили на самый удобный стул, пододвинули поближе тарелку с дымящимся кимчи чиге и пиалу с бульгогами. Его окружили лаской и заботой, как будто он был не гостем, а вернувшимся домой блудным сыном. Мама подкладывала ему добавку, приговаривая, что он слишком худой и что «мальчику нужно есть». Сёстры наперебой рассказывали новости, спрашивали про концерты, про перелёт, про то, нравится ли ему австралийское солнце после сеульской зимы. Они зорко следили, чтобы он хорошо ел, и Хёнджин послушно подносил ложку ко рту, хотя каждый кусок от волнения застревал в горле.       Он не хотел никого обижать. Эти люди приняли его как родного, открыли ему свой дом, своё сердце, и прямо в лоб спрашивать о Феликсе, разрушать эту хрупкую идиллию своими вопросами было бы жестоко и неуважительно. Он выжидал удобного момента.       И вскоре разговор свернул в удачное русло. Оливия, с азартом размахивая вилкой, что-то доказывала Рэйчел, и в пылу спора случайно упомянула имя брата.       — Кстати, а Феликс к вам не заезжал на днях? — спросил Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринуждённее, будто речь шла о погоде или планах на выходные. Он даже улыбнулся краем губ для убедительности, хотя улыбка далась ему с трудом.       На мгновение воцарилась тишина. Мама замерла с половником в руке, Рэйчел перестала жевать, и только очередной хит заиграл на колонке, стоявшей на окне. А потом Оливия, наклонив голову набок, с недоумением в глазах, ответила:       — Мы не видели Феликса с момента вашего последнего приезда летом, Хёнджин. — Её голос был спокойным, но в нём уже проскальзывала тень беспокойства. — А что-то случилось?       Паника резко подкатила к горлу. Сердце пропустило удар, затем забилось барабанным перестуком где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. Он смотрел в эти доверчивые, любящие глаза, которые сейчас смотрели на него с надеждой, что он скажет: «Нет, всё хорошо, просто глупое недоразумение». Но он просто не мог сейчас рассказать им всей правды. У него не было сил на оправдания, на извинения, на то, чтобы смотреть, как сменяется их теплота сначала недоумением, а потом — болью. Это была его ноша, его вина. И он должен был нести её один.       — Нет, ничего не случилось, — выдавил он, чувствуя, как пересохло во рту. Он опустил глаза в тарелку, боясь, что они выдадут его. — Я внепланово приехал по своему расписанию в Австралию… и слышал, что Феликс тоже собирался на какое-то мероприятие. — Он сделал паузу, заставляя себя улыбнуться. — Но, видимо, я что-то перепутал.       Тишина затянулась всего на секунду, но Хёнджину она показалась вечностью. А потом мама снова задвигалась у плиты, Рэйчел продолжила жевать, Оливия пожала плечами и переключилась на спор о том, кто лучше поёт в новой женской к-поп группе.       Прекрасно понимая, что больше ему никакой информации здесь не получить, Хёнджин решил не задерживаться. Каждая минута, проведённая в этом доме, наполненном теплом и заботой, становилась для него новой петлёй на шее.       Он поспешно попрощался со всеми, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Мама снова обняла его, прошептав на ухо что-то тёплое по-корейски, но Хёнджин так нервничал, что не расслышал слова сквозь пульсирующую в ушах кровь. Он сделал несколько селфи с девочками на память — Оливия обхватила его за талию, высунув язык в объектив, а Рэйчел просто прижалась щекой к его плечу. Он попросил их пока никуда не выкладывать снимки, сославшись на то, что хочет сделать сюрприз фанатам позже. Оливия надула губы, но кивнула, а Рэйчел внимательно посмотрела на него и сказала только: «Хорошо, Джинни. Как скажешь».       Он забрал свои вещи из комнаты Феликса, не позволив себе бросить прощальный взгляд на кровать, на стул с накинутой толстовкой, на подоконник, где было проведено много тёплых летних вечеров. Если он посмотрит туда сейчас, то не сможет уйти. А ему нужно было идти. Он поспешил на выход, чувствуя спиной их провожающие взгляды.       Уже спускаясь по ступенькам крыльца, он постоянно оборачивался и махал рукой семье Феликса. Они стояли в дверях и тепло улыбались ему. Хёнджин отвёл глаза, ускорил шаг и, не оглядываясь больше, захлопнул за собой калитку.       Что ж, здесь он не нашёл ни самого Ликса, ни ответов на свои вопросы. Это было ожидаемо. В такси, закрыв за собой дверь и назвав водителю адрес отеля в центре Сиднея, он наконец позволил себе откинуть голову на спинку сиденья. Прохладная виниловая обивка приятно коснулась затылка, и Хёнджин закрыл глаза. За окном проплывали незнакомые улицы, мелькали вывески на английском, яркие логотипы кафе, фигуры спешащих по своим делам людей.       Чужой город.       Чужая страна.       Но Хёнджин нутром чувствовал, что Феликс где-то здесь. Он всегда раньше ему говорил, что если когда-то уйдёт со сцены, то уедет в Австралию, чтобы жить там, где океан распахивает постоянно свои радушные объятия. Вряд ли он мог сильно изменить свои взгляды и уехать, например, в Исландию.       Мысли путались, хаотично нагоняя одна другую. Он должен найти Ёнбока, должен всё исправить. Сказать те слова, которые не успел. Объяснить, что он был слеп, глуп, что он не замечал, не ценил, принимал как должное. А когда потерял — понял, что задыхается и умирает. Потому что любит так, что сердце разрывается от одной мысли, что может быть слишком поздно и Феликс просто может не захотеть его слушать.       Хёнджин вздохнул.       Пожалуй, ему предстояло пережить самое тяжёлое время в его жизни.

***

      Феликс никогда не был из тех, кто, достигнув высот, отворачивается от своего прошлого. Даже когда его имя гремело по всему миру, а толпы фанатов осаждали аэропорты, он продолжал поддерживать дружеские отношения с несколькими парнями, с которыми дружил ещё в школе. Он не чувствовал себя мегазвездой в кругу старых друзей, не надевал маску, не играл роль. Он был просто тем самым Феликсом, с которым они когда-то прогуливали уроки, играли в футбол на заднем дворе и строили планы на будущее. Он считал, что известность никак не должна влиять на его круг общения, что настоящая дружба проверяется не лайками в соцсетях, а временем и расстоянием.       Особенно близко он дружил с Эриком. Тот был старше на пару лет, спокойный, рассудительный, с деловой хваткой, которая проявилась ещё в старшей школе, когда он организовал первую в своей жизни небольшую доставку еды. Пока Феликс колесил по миру, выступая в огнях большой сцены, Эрик плотно занимался гостиничным бизнесом, постепенно обрастая связями, проектами, амбициями. Они переписывались нерегулярно, но каждый раз, когда на экране телефона всплывало знакомое имя, Феликс чувствовал тёплый укол ностальгии. Это был кусочек другой жизни, которая была простой и настоящей, без софитов и расписаний.       Примерно год назад Эрик написал ему длинное, подробное письмо, к которому было прикреплено большое количество фотографий. Он сообщал, что наконец-то запускает давно задуманный проект — открывает гостиничный комплекс на Уитсандей. Это был остров, неподалёку от Австралии, где бирюзовая вода встречалась с белым песком, где коралловые рифы были видны с берега, а закаты отличались такой красотой, что казалось, будто кто-то разлил по небу жидкое золото.       Эрик сокрушался в письме, что, несмотря на всю привлекательность этого места для туристов со всего мира, нанять персонал на постоянную работу здесь — настоящая проблема. Люди приезжали на сезон, работали пару месяцев и уезжали, не желая связывать свою жизнь с островом, где зимой дуют ветра, а путь до материка занимал несколько часов на пароме. На приложенных фото Феликс разглядел строительную площадку на фоне бескрайнего океана, первый готовый бунгало с видом на закат, местных кенгуру, прыгающих прямо у дороги.       Феликс тогда, листая эти снимки, подумал, что если рай на Земле и существует, то он точно расположился на этом острове. Он даже ответил Эрику что-то вроде: «Чувак, ты живёшь моей мечтой», — и тогда это была просто шутка, просто слова, брошенные на бегу между репетициями и концертами.       А когда Феликс стал обдумывать план своего бегства, когда в голове уже начали складываться первые, ещё хаотичные очертания своего будущего, он вспомнил об этом письме. Помимо картинок райского места, в памяти всплыли слова Эрика о том, что он не может найти людей, которые остались бы надолго. Это было похоже на знак свыше, словно это была единственная открытая дверь в стене, которая сжималась вокруг него всё теснее.       Сначала он написал Эрику письмо без лишних подробностей: «Эй, помнишь, ты говорил, что нужны сотрудники? Это предложение ещё в силе?» Друг сначала не поверил. Прислал в ответ смайлик с закатившимися глазами и сообщение: «Феликс, перестань стебаться. Ты, наверное, забыл, кто ты?» Но Феликс ответил снова, а потом ещё раз, и ещё. Каждое новое письмо было спокойнее, твёрже, решительнее предыдущего. В них не было шуток, только взвешенные слова человека, который уже принял окончательное решение.       Уже через неделю они обговорили все детали. За это время Эрик успел перечитать их переписку раз двадцать, всё ещё не веря до конца, что этот безумный, немыслимый план был реальным. И когда они наконец поставили последние точки над i, Эрик буквально верещал и вибрировал от счастья, потому что ему казалось, что всё это происходит не с ним. Он давно говорил Феликсу, что хотел бы проводить с ним больше времени. Не на бегу, впопыхах, за кулисами или в перерывах между съёмками и записями, а как раньше в школе, когда они могли часами сидеть на заднем дворе, болтать ни о чём и чувствовать, что время принадлежит только им.       Эрик не раз приглашал его отдохнуть в один из своих люксовых отелей, обещая лучший номер, вид на океан и полное уединение. Но суматошная жизнь артиста, этот бесконечный калейдоскоп из перелётов, концертов, интервью и записи, иногда не позволяла Феликсу и родителей-то толком видеть, не то что выбираться на неспешный отдых к другу детства. Эрик понимал, не обижался, ждал.       И вот дождался — правда, совсем не так, как представлял.       Феликс сидел у иллюминатора парома, медленно идущего к острову, и смотрел в окно. Его взгляд, спокойный и отстранённый, скользил по бескрайней изумрудной глади океана, по барашкам волн, которые ветер гнал к горизонту, по редким чайкам, что кружили над мачтами. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в золотисто-розовые оттенки, и в этом свете всё вокруг казалось нереальным — как декорация к приключенческому фильму, который он когда-то видел, но никак не ожидал, что окажется в нём главным героем.       Он улыбался своим воспоминаниям, той безумной, лихорадочной неделе подготовки, ночным звонкам Эрику, когда он, задыхаясь от волнения, уточнял детали, и ворчливому, но тёплому голосу друга, который терпеливо объяснял всё снова и снова. Он никак не мог поверить, что у них получилось провернуть такую авантюру. Что всё сошлось: нужное место, нужный человек, нужный момент.       А ещё Феликсу было очень важно, что его понимали и принимали. Эрик не дознавался до подробностей. Ни разу не спросил: «Что случилось? Почему ты бежишь? Кто тебя обидел?». Он не пытался давать советы, которых не просили, не лез в душу с неуклюжими попытками утешить. Эрик просто был рядом всё это время. Он был тем самым огоньком в темноте, который светил ровно и спокойно, не задавая лишних вопросов, не требуя объяснений.       Они созванивались часто в последние дни, и этот немного смешливый, чуть хрипловатый голос друга, его привычка шутить в самые неподходящие моменты, его уверенное: «Не парься, Феликс, всё будет пучком» — всё это вселяло в Феликса надежду, что всё и правда наконец-то наладится, что он сможет выдохнуть. Он верил, что здесь, на краю земли, где океан сливается с небом, а ветер приносит лёгкий бриз, он сможет начать всё сначала.       Феликс наклонился немного вперёд, почти прижавшись лбом к прохладному стеклу иллюминатора, и наконец увидел, что на деревянном пирсе, уходящем далеко в бирюзовую гладь, стояла знакомая фигура. Это был Эрик. Даже на расстоянии, в сумерках угасающего дня, он узнал бы эту широкую, чуть сутулую спину, эту привычку засовывать руки в задние карманы джинсов и слегка раскачиваться с пятки на носок в ожидании.       Сердце болезненно сжалось. Оно пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Сколько же они не виделись вживую? Феликс попытался подсчитать, перебирая в голове даты, перелёты, графики, но мысли путались, отказываясь выстраиваться в хронологию. Год? Два? Три? Как быстро летит время, когда ты вечно куда-то бежишь. Как много важного проносится мимо, пока ты стараешься успеть на очередной самолёт, дать очередное интервью, записать очередной трек.       Паром тяжело заскрежетал двигателями, пришвартовываясь, и Феликс, не дожидаясь, пока сойдут другие пассажиры, спрыгнул с трапа первым. Ноги коснулись старого, выбеленного солнцем дерева, и в следующее мгновение он уже оказался в крепких объятиях Эрика. Друг обхватил его так, будто боялся, что тот развеется в воздухе, будто пытался на ощупь убедиться, что это правда — он здесь, живой, настоящий, не приснившийся. Он кружил его, приподнимая над землёй, и Феликс чувствовал, как под рёбрами разливается детская радость, беззаботность, чувство, что всё будет хорошо.       Он заливисто, звонко хохотал, запрокинув голову, и его басистый, чуть хрипловатый смех разлетался над водой. Он требовал немедленно отпустить его, пытаясь изобразить строгость, но голос срывался на смех, и Эрик, кажется, только крепче сжимал объятия, бормоча что-то неразборчивое в макушку.       Ещё двадцать минут они простояли на пристани, никак не могли наговориться. Фразы обрывались на полуслове, сменяясь новыми вопросами, новыми воспоминаниями. Эрик рассказывал про стройку, про капризы поставщиков, про то, как местные кенгуру объедают молодые пальмы, а Феликс слушал и ловил себя на мысли, что здесь, под этим огромным, уже тёмным небом, усеянным первыми звёздами, он впервые за долгое время дышит полной грудью. Не нужно ничего доказывать, не нужно никому ничего объяснять. Можно просто стоять и смеяться над дурацкой шуткой, потому что это был его друг, который понимал его без слов.       Но потом Эрик спохватился, хлопнув себя по лбу, и, схватив немногочисленный багаж Феликса, повёл того к бунгало, выделенному специально для него. Деревянная дорожка, выложенная светлыми досками, петляла среди невысоких пальм, вдоль которых были расставлены керамические светильники, отбрасывающие мягкий, золотистый свет. Где-то вдалеке шумел океан, и этот размеренный, вечный шум успокаивал, обещая покой. Эрик шагал впереди, оборачиваясь и что-то рассказывая про то, что в бунгало есть горячая вода и вайфай, хотя вайфай тут, конечно, так себе, но для звонков должно хватить, и что он велел повару приготовить что-то особенное на ужин, и постоянно бубнил как заведённый: «Феликс, ты себе не представляешь, как я рад, что ты здесь».       Феликс шёл следом, смотрел на широкую спину друга, на его взлохмаченный затылок, и чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота и холод, начинает зарождаться хрупкая и робкая надежда.       Эрик провёл Феликса по бунгало, распахивая двери и включая свет в каждой комнате с таким видом, будто показывал не временное жильё, а целый дворец. Деревянные стены, пахнущие кедром и морской солью, большая кровать, застеленная льняным бельём цвета слоновой кости, терраса с видом на океан, где стояло плетёное кресло-качалка и висел гамак — всё здесь дышало покоем и уютом.       Он рассказывал об устройстве острова, о том, где находится кухня, где прачечная, где лучший пляж для купания, а где — для уединённых прогулок. О том, что утром можно смотреть на рассвет, лёжа в гамаке, а вечером — считать звёзды, которых здесь так много, что небо кажется огромным, переполненным светом. Он осведомился о здоровье, спросил, не укачало ли в пароме, не нужно ли чего, и всё это время продолжал так светиться от счастья, что его улыбка, казалось, освещала комнату ярче, чем стоящие по углам лампы. Глаза Эрика блестели, он то и дело проводил рукой по затылку, сбиваясь на полуслове и начиная новую фразу, будто боялся, что не успеет сказать всего, что накопилось за годы разлуки.       Феликс, глядя на друга, и сам не мог сдержать счастливой улыбки. Она рождалась где-то глубоко внутри, пробиваясь сквозь усталость и тревогу, сквозь ту тяжесть, что он нёс в себе все эти недели. Здесь, в этом маленьком бунгало на краю земли, с этим большим, шумным, неуклюжим в своей искренней радости Эриком, можно было наконец расслабиться.       А потом Эрик перешёл к делу. Он обозначил сферу занятий, и голос его стал чуть серьёзнее, хотя в глазах продолжал плясать озорной огонёк. Феликсу предстояло стать аниматором и взять под своё крыло разновозрастных детей. Гостиничный комплекс, хоть и только начинал работу, уже привлекал семьи с детьми, заманивая большими скидками и разноплановой активностью. Чем заниматься с детьми — всё это Эрик отдавал в полное распоряжение Феликса. Хочешь — строй с ними замки из песка, хочешь — учи их играть на гитаре, хочешь — води в походы по острову. Он знал, что Ликс умеет находить общий язык с детьми, знал, как тот умеет увлечь, зажечь, создать вокруг себя маленькую вселенную, где каждому будет тепло и безопасно.       Эрик лишь добавил, что пляжи оборудованы всем необходимым. Зная, что Ликс хорошо плавает, он подкинул идею: можно организовать обучение плаванию. На выбор был огромный арсенал сапов и сёрфов. Здесь это было не только возможно, но и безопасно: океан чаще был спокойным, а на пляжах имелся пологий вход в воду. Идея была неожиданной, но такой естественной, будто Эрик знал, что именно это Феликсу сейчас нужно — чувствовать воду, движение, чувствовать, как тело, измученное болью и переживаниями, снова обретает силу и лёгкость.       Они проговорили ещё пару часов, сидя на террасе бунгало, где ветер доносил солёный запах океана и шелест пальмовых листьев. Где-то вдалеке мерно накатывали волны, и этот звук постепенно убаюкивал, смешиваясь с голосом Эрика, который рассказывал уже какие-то совсем неважные, тёплые, пустяковые истории про местных жителей, про гостей, которые теряют тапки на пляже и потом ищут их всем отелем.       Эрик, взглянув на сонного и то и дело зевающего Ликса, мягко завершил беседу. Он поднялся, хлопнул друга по плечу, пообещал, что они увидятся завтра, что завтрак будет в восемь, но можно приходить позже, высыпаться важнее, и что если что-то понадобится ночью — он в соседнем бунгало.       Феликс снова, в сотый раз за этот вечер, поблагодарил его. Проводив Эрика до порога, он закрыл дверь и на секунду замер в тишине. В бунгало было душновато, но уютно, где-то под потолком мягко гудел вентилятор, разгоняя тёплый воздух.       Он решил не заниматься на ночь раскладыванием вещей. Усталость накатила внезапно. Он открыл рюкзак и достал только уютную, мягкую футболку со смурфиками. Её выцветшие голубые тона и забавные маленькие персонажи казались сейчас чем-то невероятно домашним, детским, безопасным. Потом он вытащил из бокового кармана чемодана косметичку с уходовыми средствами и с ней в руках он направился в сторону ванной комнаты.       Стоя под обжигающими струями воды, он прислушивался к себе. Горячая вода стекала по плечам, по спине, даря долгожданное расслабление. Пар наполнял маленькую ванную, и Феликс стоял, закрыв глаза, чувствуя, как где-то глубоко в груди медленно разливается спокойное, тягучее тепло. Он понимал, что его почти ничего не гложет изнутри. Это было странное, непривычное ощущение — отсутствие постоянного, ноющего фона тревоги, который стал его спутником за последние месяцы.       Мысли о Хёнджине никуда не исчезли. Они тихо топтались в уголках памяти, в привычке делать всё так, как когда-то делалось рядом с ним. Воспоминания приходили, когда Феликс закрывал глаза, когда в плейлисте попадалась особая, только их, песня, когда шёл дождь, который Хёнджин так любил. Но вместе с тем, эти мысли больше не терзали его душу, как адские гончие. Они были где-то на периферии, как фон, как старая, уже не острая боль, которая напоминает о себе, но не отравляет жизнь.       Любовь к этому человеку останется в нём навсегда. Он знал это точно, даже не думал противиться своим чувствам. Нельзя вырвать из себя то, что стало частью тебя; то, что срослось с кожей; то, что бежит по венам. Но ему в одночасье стало легче дышать. Здесь он находился вдали от всей его предыдущей жизни, от бесконечного круговорота лиц, событий, обязательств, от этой постоянной гонки за чьим-то вниманием, которое он так и не научился делить с другими.       После душа Феликс забрался в мягкую, удобную кровать. Он повернулся на бок, подтянул колени к груди и прислушался к тому, что было снаружи. Мерный, размеренный шум океана заполнял пространство, убаюкивал, уносил прочь последние обрывки тревожных мыслей. Каждая новая волна накатывала мягче предыдущей, как будто кто-то огромный и добрый укрывал его чем-то тёплым, обещая, что эту ночь можно не бояться.       И он заснул. На сей раз спокойно и без кошмаров.Впервые за долгое время он просто провалился в сон, как в ласковое море, и позволил себе забыться до утра.       А там уже наступит новый день, который будет мирным и спокойным, как этот тихий остров на краю земли.

***

      Жить простой жизнью оказалось странно и непривычно. Не было больше бесконечных перелётов между часовыми поясами, когда уже не понимаешь, день сейчас или ночь. Не было гостиничных номеров, в которых просыпаешься и несколько секунд соображаешь, в каком ты городе. Не было этой лихорадочной гонки, когда каждая минута расписана, а сбитое дыхание удаётся выровнять только в редких паузах между интервью и саундчеками. Всё это исчезло, оставив после себя пугающую пустоту, которую теперь нужно было чем-то заполнять.       Джисон почти с утра до ночи пропадал в студии с 3Racha, и у него это заполнение происходило естественно, будто само собой. Они писали музыку и тексты как не в себя — словно за те несколько лет, что были сжаты до предела гастрольным графиком, у них скопилось столько идей, что теперь они выплёскивались наружу мощным, неостановимым потоком. Готового материала на данный момент хватило бы, чтобы обеспечить несколько камбэков — Чан как-то обмолвился об этом за поздним ужином, и в его голосе слышалась не только гордость, но и та самая одержимость, которая всегда отличала их лидера.       Минхо же занимался тем, что любил больше всего. Он танцевал. Он приходил в пустой зал, включал музыку, и его тело двигалось так, как хотело, без правок, без требований «сделай резче», «ниже», «ещё раз». Это было почти монотонной медитацией, он растворялся в движении, забывался в ритме, позволяя мышцам выражать те эмоции, где слова были излишними. Он занимался и с совсем юными трейни, которые только начинали свой путь и смотрели на него с таким трепетом и восхищением, что Минхо иногда становилось неловко. Он видел в их глазах тот самый огонь, что когда-то горел в нём самом — чистый, ненасытный, полный надежд. Он помогал младшим группам со сложными хореографиями, разбирал с ними движения, показывал, как дышать, как держать корпус, как не ломаться, когда кажется, что ничего не получается. В этих занятиях для него самого было что-то целительное. Он передавал то, что умел сам, и видел, как его опыт и знания обретают новую жизнь в чужих телах.       Но ежедневная событийность всё равно ощущалась по-другому. Не было того электризующего напряжения перед выходом на сцену, когда сердце колотилось где-то в горле, а толпа за кулисами скандировала их имена, не было того единения, когда на них смотрели тысячи глаз, и эта связь чувствовалась физически, до мурашек, до дрожи в коленях. Всё, что раньше составляло суть дней Минхо, теперь осталось только в воспоминаниях.       Конечно же, Минхо знал, что однажды наступит этот момент. Он не был наивным. Он понимал, что слава — штука недолговечная, что пик всегда сменяется плато, и далее следует неизбежный спуск. Он знал, что аплодисменты однажды смолкнут, софиты погаснут, фанаты потихонечку забудут и переключатся на юных и перспективных.       Но всё произошло как-то слишком быстро, в чём-то резко, а местами и слишком болезненно. И он оказался к этому не очень-то готов — ни душой, ни сердцем, ни тем внутренним ребёнком, который всё ещё ждал аплодисментов, всё ещё верил, что жизнь на сцене никогда не кончится. Он не ожидал того, что дни, раньше сжатые до предела, теперь тянулись бесконечно, и в этой монотонной рутине нужно было как-то учиться жить заново: находить радость в простых вещах, не искать подтверждения своей значимости в чужих голосах, не ждать, что кто-то похлопает тебя по плечу и скажет: «Ты сегодня был молодец, Минхо». Он учился быть просто человеком, а не артистом. И это, оказалось самым сложным из всего, что он когда-либо делал.       У него появилось настоящее, ничем не ограниченное время для прогулок, которое не нужно было втискивать между репетицией и записью или выкраивать урывками, жертвуя сном. Теперь он часто выходил из дома без всякой цели, просто шёл сквозь улицы, останавливался у витрин, наблюдал за тем, как спешат по своим делам люди, как шуршат шинами машины, как осенние листья срываются с веток и кружат в воздухе, прежде чем упасть на влажный асфальт.       Он любовался городской суетой, как будто впервые открывая для себя Сеул — город, в котором он жил уже столько лет, но который раньше был для него лишь чередой локаций на карте: общежитие — студия — аэропорт — концертный зал. Оказывается, за привычной айдольской суматохой был целый мир: живой, дышащий, полный мелких деталей, которые он никогда не замечал. Минхо смотрел во все глаза, как девушка надувает мыльные пузыри и они ярко переливаясь улетают в недолгое путешествие, как пожилая пара держится за руки, переходя дорогу, как мальчишка на скейте лихо объезжает выбоину в асфальте. И ведь всё это и было здесь всегда, просто у него никогда не было времени смотреть.       Первые свои вылазки в люди он тщательно продумывал. Надевал маску, надвигая её почти до самых глаз, натягивал кепку поглубже, капюшон худи — почти до носа, и в таком виде выходил в город. Каждый взгляд прохожего казался ему подозрительным, каждая остановка чужого взгляда на его фигуре — потенциальным узнаванием. Он был напряжён, собран, готов в любой момент ускорить шаг, свернуть в переулок, исчезнуть. Это было выматывающе, но он не представлял, как может быть иначе.       Сейчас, спустя уже почти три месяца такой жизни, он уже максимально расслабился. Маска осталась дома, кепка валялась где-то в прихожей, капюшон он накидывал только когда дул ветер, и то — скорее от холода, чем от желания спрятаться. Да и честно сказать — мало кому он был нужен. Он больше не был центром вселенной, точкой притяжения сотен взглядов. В повседневной жизни, без яркого света софитов, без идеально выверенного образа, без грамма косметики на лице, он выглядел моложе своих лет — просто парень в простой футболке и джинсах, каких тысячи на улицах Сеула. Его скулы не казались такими острыми без профессионального контуринга, глаза не сверкали из-под идеальной подводки, волосы лежали без укладки, перестав быть произведением искусства от команды стилистов. Большинство прохожих просто не обращали на него никакого внимания. Они спешили по своим делам, погружённые в собственные мысли, и Минхо был для них лишь частью фона, движущейся картинкой городского пейзажа. И это было… нормально. В какой-то степени даже приятно.       Пару раз, конечно, он встречал стэй. Это было неизбежно, и он давно к этому мысленно подготовился. Но девушки, узнававшие его, вели себя максимально корректно. Они не подбегали с оглушающим визгом, не хватали за руки, не тыкали телефоном в лицо. Они просто подходили, немного робея, и тихо, почти шёпотом, спрашивали, можно ли сделать селфи на память. Их глаза при этом светились таким искренним, таким трепетным счастьем, что Минхо на секунду возвращался в ту, другую жизнь — где он был для них кем-то важным, кем-то, кто менял их дни, их настроение, их мир, разжигая любовь в сердце и наполняя смыслом каждый проходящий день.       Он всегда сначала немного раздумывал. Стоило ли это делать? Не нарушит ли это тот хрупкий покой, который он с таким трудом выстроил? Не станет ли это первой ласточкой, за которой последуют другие фанатки, которые уже не будут такими вежливыми и тихими? Но он смотрел на этих девушек, на их робкие улыбки, на то, как они переминаются с ноги на ногу, боясь его спугнуть, и вспоминал себя в их возрасте — каким же счастьем была бы для него случайная встреча с кумиром, как долго бы он хранил это фото, как бережно пересматривал бы его в трудные дни. Он решил не отказывать воспитанным девушкам. Короткое «да», быстрая улыбка в объектив, пара слов благодарности в ответ на их сбивчивое «спасибо, вы очень хороший, мы вас так любим» — и они уходят, счастливые, прижимая к груди телефоны, как самое большое сокровище. В конце концов, пусть у них сбудется мечта. Это было так просто с его стороны и так много значило для них.       Джисон возвращался домой только к полуночи изо дня в день. Это была новая реальность, к которой Минхо привыкал мучительно медленно. Раньше они приходили вместе, падали на кровать без сил, иногда даже не успевая перекинуться парой слов, но чувствуя друг друга кожей, прислушиваясь к дыханию, бережно храня их общую тишину. Теперь же вечера тянулись долго, и Минхо научился их заполнять какими-то простыми, базовыми занятиями.       Он знал, что спешить особо некуда. Не нужно было мчаться домой, чтобы успеть поспать хотя бы пару часов перед следующим ранним выходом. Не нужно было закидывать в себя ужин на бегу, едва чувствуя вкус еды. Можно было просто идти, куда глаза глядят, и позволить времени течь так, как оно хочет.       Он повернул к парку Ичхон, не спеша направляясь к самым дальним дорожкам. Здесь, в этой части набережной, всегда было тихо. Фонари горели не так ярко, как в центре, отбрасывая на воду мягкие, золотистые блики. Где-то вдалеке слышался приглушённый шум города, но здесь, у кромки воды, царило умиротворение, почти полное. Ветер слегка шевелил редкие листья растущих вдоль берега ив, и их длинные ветви, касаясь поверхности реки, оставляли лёгкую рябь, которая расходилась кругами и медленно таяла в темноте.       Там его всегда ждал белый лебедь. Откуда он здесь взялся и почему плавал один, Минхо не знал. Может, когда-то у него была пара, но что-то случилось. Может, он просто был из тех, кто предпочитает одиночество. Минхо не задавался этим вопросом, но в их молчаливых встречах было что-то родственное, какая-то невысказанная связь между двумя существами, которые нашли покой в тишине.       Каждый раз, как он шёл гулять, он заботливо покупал в небольшом зоомагазине на углу корм для диких водоплавающих птиц. Продавец, пожилой мужчина с добрыми, морщинистыми глазами, уже узнавал его, кивал, не задавая лишних вопросов, и протягивал пакет, завёрнутый в коричневую бумагу. Минхо благодарил, прятал покупку в карман куртки и шёл дальше, к своему месту. Он приходил к берегу реки Хан — туда, где старые бетонные плиты сходили к воде, образуя удобный спуск, где пахло тиной и свежестью, где ночной город отражался в тёмной глади тысячью огней.       Лебедь, завидя его, начинал приветственно махать крупными, мощными крыльями. Это было удивительное зрелище — белоснежные перья взмывали в воздух, сверкая в свете фонарей, и звук их хлопков разносился над водой. А затем птица плавно, с достоинством плыла навстречу, оставляя за собой идеально ровную, расходящуюся треугольником дорожку на водной глади.       И в этот момент сердце Минхо переполнялось тихой и настоящей радостью. Это было невероятно осознавать, что есть кто-то, кто ждёт именно его. Его любили просто так, птица ничего не знала о том, кто был перед ней. Лебедь чувствовал, что человек нуждается в общении с ним и неизменно приплывал, чтобы увидеться. В этом и состояло счастье, которое Минхо нашёл в простых вещах. В молчаливом понимании между ним и птицей, которая ничего не просила, кроме его присутствия.       Минхо ещё некоторое время гулял, но мысли его были уже не здесь. Он проходил мимо знакомых фонарей, мимо скамейки, где они с Джисоном когда-то сидели, поедая мороженое в летний зной, мимо аллеи, где осенью кружились жёлтые листья, где Джисон любил подкидывать их охапками в воздух, устраивая листопад. Но он ничего этого не видел. Внутри нарастала какая-то странная тревога.       Он шёл в сторону дома, прекрасно осознавая, что там его снова ждала привычная пустота. Тишина в прихожей, темнота в гостиной, остывший чайник на плите. Он уже почти смирился с этим вечерним сценарием, почти привык к тому, что его возвращение домой встречает только эхо собственных шагов. Минхо повернул ключ в замке, толкнул дверь — и замер на пороге. В прихожей горел свет. Мягкий, тёплый, от лампы, которую они когда-то купили в очередную совместную вылазку в магазин несколько лет назад и до сих пор не заменили на что-то другое, потому что она создавала тот самый уют, который так трудно найти в городских квартирах. Этот свет падал на знакомые предметы, но сейчас всё выглядело иначе. На полу, прямо у входа, стояли кроссовки Джисона — небрежно сброшенные, со сбитыми в сторону шнурками, словно их владелец снимал их впопыхах, не донеся до обувной полки. Рядом, на маленьком диванчике в углу прихожей, валялся его рюкзак.       Минхо, стараясь не шуметь, медленно прошёл вперёд, не снимая обуви, боясь спугнуть это хрупкое, неожиданное чудо. Он прислушался. Из коридора звуки доносились приглушённо, но достаточно отчётливо, чтобы различить: из-за прикрытой двери в комнату Джисона лились голоса. Сначала он слышал неразборчивое бормотание, обрывки фраз, перемежающиеся короткими смешками. А затем — заливистый, счастливый смех Джисона. А следом — раскатистый, басистый смех в ответ. Минхо замер во второй раз. Ошибки быть не могло. Второй голос был голосом Феликса. Минхо узнал бы его из тысячи.       Минхо медленно, почти крадучись, подошёл почти вплотную к двери в комнату Джисона. Остановился в нескольких сантиметрах, прижимаясь спиной к прохладной стене коридора, и лихорадочно прислушался. Голоса звучали приглушённо, но он уловил знакомые интонации, паузы. Это был ритм разговора старых друзей, которые понимают друг друга с полуслова.       Он слушал ещё какое-то время, стоя в коридоре, боясь лишний раз пошевелиться. Джисон что-то рассказывал — быстро, увлечённо, жестикулируя так, что Минхо слышал шорох одежды и лёгкие удары по чему-то мягкому, вероятно, по подушке. Феликс отвечал коротко, но тепло, и в его голосе не было ни следа той боли, что была в прощальном письме.       Наконец, развернувшись, в полном ошеломлении он побрёл на кухню. Ноги почти не слушались, движения были механическими. Он сел на стул и просто смотрел на стену перед собой. Перед глазами — светлые обои с мелким рисунком, который они когда-то выбирали вместе с Джисоном, споря, какой оттенок лучше подходит к шторам.       Тогда это казалось таким важным.       А что важно сейчас?       В голове шумело, в груди стало тесно, и он не знал — радоваться ему или бояться. Что теперь делать с осознанием того, что всё это время Джисон обо всём знал, но ни слова не сказал ему, вроде как самому его близкому человеку?       Он просто сидел и продолжал ждать.Стул внезапно стал казаться неимоверно жёстким, но Минхо не замечал этого — всё его тело превратилось в один сплошной нерв, натянутый до предела. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, на тонкие голубоватые вены, проступающие сквозь бледную кожу, на то, как дрожали пальцы, хотя он не мог понять — от холода или от напряжения. Свет в кухне был приглушённым — горела только маленькая лампа над раковиной, отбрасывая длинные, искажённые тени на стены. За окном темнело небо, и только где-то далеко, на другой стороне реки, мерцали огни ночного города.       Через пятнадцать минут послышались едва слышные шаги. Сначала тихий скрип половицы в коридоре, затем — мягкое шарканье носков по ламинату. Джисон шёл медленно, будто нехотя, будто каждый шаг давался ему с трудом. Минхо не поднимал головы, пока тень не упала на порог, и только тогда заставил себя взглянуть вверх.       Они смотрели друг на друга и молчали. Глаза Джисона были красными, уставшими, под ними залегли тени. Никто не решался заговорить первым. Минхо сжал пальцы в кулаки, разжал, снова сжал — он делал это на автомате, не отдавая себе отчёта. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, как к горлу подступает комок, который невозможно проглотить.       — Ты всё знал с самого начала, — тихо и как-то потерянно произнёс Минхо. Его голос прозвучал глухо, и он сам не узнал его — настолько чужим, надломленным он показался.       Вопрос не требовал ответа. Это было утверждение, констатация факта, который Минхо пытался отрицать сам в себе все эти дни, недели, месяцы — с тех самых пор, как Феликс исчез. В глубине души он знал, что Джисон не мог не быть в курсе. Они с Феликсом всегда были ближе, чем просто коллеги, чем просто друзья. Секреты между ними не водились, и если кто-то и был осведомлён о планах Феликса, то только Джисон. Но он не хотел признавать, что было что-то на свете, что Джисон предпочёл ему не говорить, не поставя его в приоритет.       Джисон поджал нижнюю губу и кивнул. Отрицать было бессмысленно. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, его плечи были опущены, руки безвольно висели вдоль тела. Он не оправдывался, совсем не пытался объяснить. На его лице не было страха — только сожаление о том, что правда, которая не была его, всё равно причинила боль.       — Это был не мой секрет, хён, — сказал он тихо, но твёрдо. Его голос не дрожал, хотя внутри, наверное, всё сжималось от напряжения. — Если повернуть время вспять, я бы сделал всё так же.       Он поднял взгляд и встретился глазами с Минхо — прямо, открыто, без тени колебаний. Джисон был всегда с Минхо. Но и друга он не мог подвести.       Минхо промолчал. Он опустил глаза обратно на свои руки. Слова застревали в горле, не находя выхода, превращаясь в горький, безвкусный ком. Он не знал, что должен чувствовать. Злость? Обиду? Понимание? Всё смешалось в один тягучий, неподъёмный клубок, который невозможно распутать. Кто тут был виноват? Кто был жертвой? Минхо провёл ладонью по лицу, устало потирая глаза.       В их мире было всё так сложно. Отношения для айдолов являлись одной из самых болезненных тем. Минхо знал это не понаслышке. Он видел, как рушились пары, не выдержав постоянных разлук, как гасли чувства, разбиваясь о непонимание и усталость, как любовь, такая яркая в начале, превращалась в тяжёлую ношу, которую хотелось сбросить, но не хватало сил и мужества.       Сложно любить кого-то ещё, когда каждый вечер основное базовое желание — лечь и помереть от усталости, когда сил не остаётся даже на простой разговор, не то что на романтические жесты, когда единственное, что ты можешь дать партнёру — это своё молчаливое присутствие рядом, потому что слова требуют энергии, а её нет.       И ты лежишь в темноте, слышишь его дыхание и понимаешь, что любишь, но не можешь это выразить. А потом проходит день, два, неделя, и вы уже отвыкаете говорить. А потом — отвыкаете чувствовать. И в какой-то момент просыпаетесь и понимаете, что между вами выросла стена, которую вы сами построили из собственной усталости и невысказанных слов.       Вот и Феликс с Хёнджином тоже застряли в этом лабиринте. И рядом не оказалось никого, кто мог бы показать им правильную дорогу к выходу.       — У нас есть два пути развития событий, — наконец произнёс Минхо, и его голос, тихий, но твёрдый, разорвал затянувшуюся паузу. Он не смотрел на Джисона, всё ещё изучая свои руки, будто искал в них ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. — Раз ты рядом с Феликсом, пусть и на расстоянии, то тогда я поеду к Хёнджину. — Он сделал паузу, обдумывая каждое слово, прежде чем произнести его. — Зная его, я вообще не понимаю, как он функционирует. Как работает, как ищет Феликса, как до сих пор не отчаялся. Он перестал уже быть человеком, живя на автомате. Я не хочу дожидаться, когда он окончательно сломается.       Он поднял взгляд на Джисона, тот стоял и выжидающе смотрел на него.       — Либо мы объединяемся и придумываем общий, правдоподобный план, — продолжил он, — и едем положить конец этому всему. — Он замолчал, давая Джисону время осознать услышанное.       Минхо закончил говорить и снова поднял глаза на Джисона — теперь уже не отводя взгляда, не пряча взгляд за полуопущенными ресницами. Тот, почти не моргая, смотрел в ответ. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Минхо видел, как пальцы правой руки Джисона нервно постукивают по левому предплечью, выдавая напряжение.       — Чтобы я тебя одного к Хёнджину отпустил? — Джисон криво усмехнулся. — Да не в жизнь! — Он отлепился от косяка и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Выкладывай, какой план? Что будем делать?       Минхо довольно ухмыльнулся. Он отодвинул стул, стоящий рядом с ним, и похлопал по сидушке рукой, приглашая сесть.       — Садись, — сказал он спокойно. — Всё должно быть правдоподобно. Поэтому важно обговорить всё до мелочей. Значит, смотри, первоначальный план пока такой…