Ты хотел стать для него домом

Карта Норфолла впивается в глаза крючковатыми ржавыми иглами, безжалостно тащит на дно грязно-алых мазков. Ландшафт пустошей перегружен красным то ли из-за залежей багряных шипов, то ли из-за рек крови, годами питавших землю — ты не уверен. Лишь на секунду прикрываешь веки, и кровавая тьма тут же вихрем подхватывает тело, норовя оторвать его от пола, едва успеваешь сгруппироваться, избежав постыдного падения. — Слабак. В твоей памяти сухие обветренные губы едко ухмыляются, и ты в который раз чувствуешь искрящее напряжение в плечах, пальцы сами сжимаются в кулаки. Как это глупо — по-прежнему испытывать потребность защищаться. Его три года как нет, а ты все так же трепетно оберегаешь свои нелепые убеждения, давным-давно развалившиеся под гнетом реальности. Вместо ожидаемых словесных нападок до слуха долетает скучающий вздох, и как-то не сразу приходит понимание, что звук этот не плод твоего воображения. — Что Вас так заинтересовало в пустошах, генерал? Огненные перья на кончике длинного хвоста Чанли, едва качнувшись в твою сторону, выжидающе замирают; сверкнув из-под густой коралловой челки, тут же гаснет острый взгляд. Ты не сомневаешься, что эта небрежно брошенная фраза — ход в разыгрываемой ею партии вэйци, но распознать хитрость ты не в силах и потому даже не пытаешься. Мадам Советник понимающе улыбается твоему молчанию, подносит алые пальцы к губам, вкрадчиво шепчет: — Или, может быть... кто? И этой короткой фразой будто пинком под дых выбивает весь воздух из легких. Ты позорно закашливаешься прямо на ее глазах. — Я... я не понимаю, о чем Вы... Жалкие оправдания, все равно что детский лепет, ты сам на себя злишься, но именно злость возвращает тебе самообладание. — Если Вы закончили с отчетом, мадам Чанли, прошу, ознакомьтесь со списком закупок. Гарнизон остро нуждается в обновлении технического обеспечения... — Он никогда не просил. Тяжелый, бесконечно долгий взгляд устремляется сквозь тебя, пронзая пространство и время, и, словно гарпун, цепляет в прошлом какое-то воспоминание, оно возвращается в настоящее задумчиво-мечтательной улыбкой на устах. — Ваш предшественник умел лишь требовать. Это еще одна причина, по которой с Вами куда приятнее иметь дело, генерал Цзиянь. Острый комплимент-насмешка царапает твое эго почти так же больно, как это звание, которое ты так и не научился носить с гордостью. — Ты правда его заслуживаешь? Ну конечно же нет. Ведь ты не Гешу Линь и никогда им не станешь. Что бы там ни думал Мортефи, ты прекрасно знаешь, что вопрос, преследующий тебя денно и нощно, уничтожая остатки психического здоровья, никто тебе не задавал. Но ты не знаешь, почему разум вложил его именно в эти самодовольные губы. — Не знаешь? Ученый в сотый раз хмурится, сверля тебя скептическим взглядом, ты нервно сглатываешь и отворачиваешься, чтобы не видеть, как он разочарованно качает головой. — Надеюсь, ты понимаешь, что должен отпустить его. Отпустить... Отпустить?! Как будто ты этого не сделал. Да ты только и делал, что отпускал! Каждую битву он рвался вперед как одержимый, а ты был не в силах не то что удержать — хотя бы догнать его на поле боя. Следовать за Гешу Линем — значит смотреть, как он удаляется, оставляя тебя позади... И ты смотрел. О Цзюэ, ты смотрел! Как его одинокий силуэт, охваченный зловещим лиловым пламенем, исчезает навсегда. Но разве ты виноват в его безрассудстве? Разве ты не сделал все возможное, чтобы остановить это безумие? Разве ты поступил неправильно?! Был ли у тебя выбор поступить иначе... — У нас нет иного выбора, кроме как продолжать сражаться до тех самых пор, пока последний монстр не будет уничтожен. Временами его маниакальная решимость захватывала и тебя. И ты, вопреки здравому смыслу, верил, как и все до единого, что могущественное пламя Гешу Линя способно испепелить самого Бога. Что ж, оказалось, так оно и есть, вот только... как смириться с тем, что пламя это чернее самой тьмы? Твоя праведная мораль не принимала компромиссов с совестью. Считая своим священным долгом отчистить добела любую грязь, она толкала тебя спорить с ним. С великим генералом Гешу Линем, не проигравшим ни одной битвы. — Победа не должна достигаться ценой бесконечных жертв! В ответ рассеченные шрамом губы кривились в усмешке. — Мы слеплены из одного теста. Тебя это оскорбляло и неимоверно злило. Ты не понимал, как можно было сравнивать тебя с монстром, купающимся в крови солдат. Спросите любого, и он вам скажет, что, не будь войны, этот психопат бы ее выдумал и, прикрывшись очередным громким лозунгом, пустился резвиться на поле брани — его личном кровавом аттракционе! Верно, с самого начала эта война была его личной. И черт бы с ней, но она, словно зыбучий песок, засасывала жизни. Десятки, сотни, тысячи жизней, которые он швырял на съедение бешеным псам, словно куски мяса. Так ты думал. Так ты оправдывал ненависть к нему. А потом оказался на его месте... — Генерал, вы знаете не хуже меня, что бюджет Магистрата ограничен. Длинные изящные пальцы Чанли неторопливо перелистывают страницы, не задерживаясь ни на одной из них, пока, добравшись до последней, не захлопывают папку. Твои молитвы, как всегда, остаются без ответа, ибо смертные не достойны взора небес. Он проходил через это унижение бесчисленное множество раз, чтобы в какой-то момент смириться, отбросив надежду. — Ты можешь полагаться только на себя. Ну и зачем тогда снова и снова заставлять тебя лицезреть ее надменный птичий профиль и ненавидеть каждый исполненный насмешливой грации жест, силясь не потеряться в хитросплетениях красивых слов, коварных улыбок, притворно-сочувственных взглядов, приговаривающих тебя, как когда-то его, тащить одиноко медленно уничтожающее душу бремя потерь? Ты уверен, что он ненавидел ее, а теперь ее ненавидишь ты. Наследие Гешу Линя громоздится на твоих плечах ворохом горького пепла. Ни один ветер не в силах стряхнуть его. Ни один антидот не способен нейтрализовать яд, отравивший некогда стерильную чистоту твоих помыслов. Вирус Гешу Линя перестраивает твою ДНК, медленно, но верно превращая отзывчивого добряка в развращенного войной циника. Ты не просил этот титул и уж точно не хотел его. Но отказаться все равно не можешь. Но почему? Из чувства ответственности? Долга? Страха? Ненависти? Столько вопросов, на которые у тебя нет ответов... Например, почему ты ненавидишь эту комнату? В ней давно стерлись следы его присутствия, его запах давно выветрился, ни одной принадлежащей ему вещи не осталось — и все равно она так и не стала твоей. Как и он. Ты должен был сказать ему. В одну из ваших редких, стремительно и неумолимо тающих ночей, в отчаянии хватаясь за него пальцами, царапая до крови ногтями не тобой израненную спину, в этой твоей бесконечной глупой агонии из смеси злобы и печали, ты должен был сказать ему, что любишь. Что он не будет одинок, пока есть ты, ждущий его возвращения. Может быть, тогда у него появилась бы причина вернуться. Но Гешу Линь никогда не принадлежал тебе. Ведущий Меч Цзюэ принадлежал стране, за которую сражался, за которую, не колеблясь, отдал свою и чужие жизни — стране, которая брезгливо отвернулась от него, заклеймив преступником. Очень опасные мысли. Да, он не принадлежал тебе, и все же ты был единственным, кому удавалось обратить на себя его взор. — Неужели ты не задумываешься хоть иногда, как будешь жить потом? После войны? В такие моменты золото, разлитое по краям радужек, теряло привычный блеск, и тебя затягивало в пульсирующую пустоту зрачков, будто в черную дыру. — Для меня нет никакого "потом". Там, на краю бездны, тебе чудился ее зов, и, в ужасе от собственного сердца, откликавшегося на него, ты протягивал руку. Но каждый раз тебя отвергали, отбрасывая назад к свету. — "Потом" — для тебя. Невесомая улыбка разглаживала усталую складку меж бровей, прогоняя с лица тень обреченности, делая его как будто моложе, светлее. Невиннее. Заключенная в улыбке такая необычная для Гешу Линя нежность сбивала тебя с толку. Но лишь на мгновение, после которого тебя охватывал гнев, потому что... что за возмутительная ересь?! А кто говорил, что они слеплены из одного теста? Лицемер. Постойте. Неужели он видел тебя своим преемником? Не потому ли улыбался так безмятежно, передавая тебе дело всей своей жизни? Ты до сих пор не уверен, благословил он тебя или проклял. Ты всего лишь хотел стать для него домом... Врачевать его бесчисленные раны. Ласковым шепотом баюкать уставшее сердце. Оберегать от кошмаров его чуткий сон... Ты хотел касаться седого водопада волос, зачарованно перебирая мягко струящийся меж твоих дрожащих пальцев шелк. И тонуть, тонуть, тонуть в его опьяняющем тепле, забываясь, растворяясь в приоткрывшейся лишь на мгновение и лишь для тебя одного тайне: слабость Гешу Линя такая же невероятная, пугающая и завораживающая, как его сила. Поддавшись искушению, ты самонадеянно шагнул внутрь, намереваясь вытащить на свет Божий вожделенные тайны, но не справился — заблудился в темных лабиринтах чужой души. Так и блуждаешь в них по сей день, как слепой котенок, и не можешь понять, ненавидишь ты его или беззаветно любишь. И есть ли вообще какое-то слово для странного чувства, сковывающего и одновременно окрыляющего твою измученную душу... — Выпейте со мной чаю, генерал. Прозрачные алые всполохи, лизнув кончики длинных пальцев, незаметно стекают на стол, принимая форму изысканного глиняного чайника. Чай цвета огненного заката аккуратно разливается по миниатюрным чашкам. Ласково-требовательным жестом мадам Советник приглашает тебя присоединиться, и ты, так и не найдя в себе сил сопротивляться ее подавляющей ауре, садишься за стол. Стоит взять в руки горячую чашку, как в памяти ослепительным фейерверком расцветает узнавание. Тонкие древесно-шоколадные нотки мягко окутывают разум, успокаивая. Без сомнений, это Лю Бао. "Волшебный" чай, с которым тебя познакомила мама. А ты — его... — Что же в нем "волшебного"? Чай как чай. Золотистые глаза, наблюдающие за тобой из-под отросшей белой челки, искрятся озорством. Он хочет казаться равнодушным, но после очередного глотка щурится, как довольный кот. Совершенно не умеет врать — черта, которую ты так в нем любишь... — В зависимости от твоего состояния Лю Бао может согреть или подарить прохладу. — Хм... — его рассеянный взгляд лениво блуждает по твоему телу, а когда вдруг резко фокусируется на глазах, по позвоночнику пробегает необъяснимая дрожь, — скажи мне, Цзиянь, сейчас тебе холодно или жарко? Задуматься над ответом не дает внезапно вспыхивающее в глазах Гешу Линя фиолетовое пламя. Прежде чем ты успеваешь вдохнуть, он оказывается настолько близко, что от жара его форте подкашиваются ноги, но упасть тебе не позволяют, заботливо усаживая на стол. Он устраивается меж твоих бедер и наклоняется ближе, лишая легкие воздуха, а разум — остатков здравомыслия. От свечения пульсирующей на горле метки, манящих губ, скривленных в хищной ухмылке, сияния всецело поглощенных тобой глаз кру́гом идет голова. Даже не пытаясь унять загнанно колотящееся сердце, ты делаешь судорожный вдох, хватаясь за сильные плечи, приникаешь к его груди, и в полузабытье с твоих непослушных губ слетает хриплое: — Мне холодно, Линь, согрей меня... Наградой тебе становится опаляющий ухо шепот: — Думаю, с этим я справлюсь лучше твоего чая... Знал ли он, наскольно жестоки в своей правдивости были эти слова? Никто не мог согреть тебя, кроме него. И потому с тех пор, как его пламя погасло, тебе всегда холодно. Пар от зажатой в ладонях чашки щиплет глаза. Ты зажмуриваешь веки и делаешь глоток. Впервые осознавая и принимая свое горе, ты позволяешь его вязким волнам захлестнуть тебя и утянуть на дно. — Вижу, мой чай пришелся Вам по душе. А ведь ты совсем забыл о существовании этой женщины. Чай, воспоминания, чувства... Кто дал ей право играться с тобой? Кто дал ей право вторгаться на священные земли, принадлежащие лишь вам двоим? Завитки гнева, медленно пробуждаясь, закручиваются вокруг твоей души, подобно вихрям цинлуна. Она же будто не замечает произошедшей в тебе перемены, продолжая кокетливые рассуждения. — Говорят, Лю Бао наделяет разум ясностью, помогающей заглянуть вглубь своего сознания. — О да, — едва не шипишь ты в ответ, опуская чашку на стол, — а также смелостью в принятии решений. — Какое же решение приняли Вы, генерал? Ты разворачиваешься к ней лицом, чтобы, глядя в упор, выплюнуть давно вертящийся на языке вопрос: — Зачем Вы это делаете? Чанли смеется, все еще не воспринимая тебя всерьез. — Разве не очевидно? Хочу помочь Вам избавиться от бремени прошлого. — Бремя прошлого? — ты презрительно усмехаешься, с благоговением принимая обжигающее тепло плещущегося в твоих венах гнева, ты чувствуешь, как он делает тебя живым, делает тебя ближе к нему. — А как насчет бремени защиты целой нации, которую нес на своих плечах Гешу Линь? Вам не приходило в голову помочь ему? Или Вы считали его плечи достаточно сильными, чтобы нести это бремя в одиночку? Впервые за встречу ее полуприкрытые глаза распахиваются и, загораясь алым пламенем, угрожающе впиваются в тебя. Впрочем, Чанли быстро берет себя в руки, и это мимолетное проявление эмоций, судя по всему, так и останется твоей единственной маленькой победой в вашем сегодняшнем негласном противостоянии. — Я спишу Вашу дерзость на эффект чая и относительную неопытность, — она снисходительно улыбается тебе, опуская локти на стол и опираясь подбородком на сцепленные пальцы. — Должна признать, я недооценила глубину Вашего невежества и потому считаю своим долгом развеять Ваши заблуждения. Гешу Линь был сильнейшим резонатором Хуанлуна — Вы правда верите, что кто-то мог заставить его взвалить на себя какое-то "бремя"? Он принял командование Полуночными Рейджерами по собственной воле и желанию, обладая исчерпывающей информацией о плачевном состоянии войск, политическом хаосе в стране и отсутствии в ней Стража. Думаете, его это остановило? Я Вас умоляю. Не существовало проблем, способных поколебать упрямое эго Гешу Линя. Снова ее похвала звучит как презрение, и хотя в этот раз оно нацелено не на тебя, каждое слово вонзается в сердце ядовитым кинжалом. Почему ты все еще продолжаешь терпеть ее высокомерие? Он бы давно уже заткнул ее. Как она затыкает тебя. Это невольное отождествление причиняет боль, но ты не можешь не согласиться с тем, что они и правда похожи... оба мощные огненные резонаторы, оба обладают величественной подавляющей аурой, оба самоуверенны, непреклонны и способны убить одним взглядом... зависть ли это? Или ревность? От этих унизительных мыслей твой голос понижается до жалкого шепота. — Он не заслужил Вашу ненависть... Внезапно элегантная Огненная Птица заливается совершенно не элегантным звонким смехом. Откинувшись на спинку кресла, она кладет руки на подлокотники и смотрит на тебя почти по-матерински сочувственно. — Откуда Вы взяли эту чушь? Мое мнение часто расходилось с его, но при чем тут ненависть? После множества проведенных с Гешу Линем партий вэйци я не солгу, сказав, что мы понимали и уважали друг друга. При всей своей гордыне и упрямстве он отчетливо осознавал, что и он, и я — лишь камни на доске. Камни вэйци неотличимы друг от друга, но выполняют каждый свою задачу. И Гешу Линь выполнил свою безупречно. Он не был хорошим человеком, но он был именно тем генералом, в котором Цзиньчжоу нуждался три года назад. Как Вы именно тот генерал, который нужен Цзиньчжоу сейчас. Но Вы продолжаете жалеть себя вместо того, чтобы реализовать свой потенциал. Из всего сказанного ею тебя задевает лишь одно. — Если Гешу Линь безупречно выполнил свою задачу, пожертвовав всем ради Цзиньчжоу, почему Вы позволили Цзиньчжоу втоптать его имя в грязь?! Игнорируя твой выпад, она качает головой и устало вздыхает. — Мне начинает казаться, будто этими беспочвенными обвинениями Вы пытаетесь компенсировать собственное чувство вины. Похоже, Вы не услышали ничего из сказанного мной и совершенно не понимали его, в противном случае Вы бы не стали называть жертвой то, что Гешу Линь называл долгом. Услышь он сейчас, как Вы его защищаете, я уверена, он пришел бы в ярость. Потому что, во-первых, он никогда не нуждался в защите и одобрении, а во-вторых, он бы посчитал подобные суждения неуважением к его выбору и обесцениванием его миссии. Задача армии — защищать мирных жителей, задача правительства — поддерживать стабильность и процветание в стране. Угроза была устранена, но семьи лишились родных, и кто-то должен был за это заплатить, а кто подходит на роль грешника лучше, чем генерал Полуночных Рейнджеров? Если бы Гешу Линь остался жив, он без раздумий согласился бы с этим, потому что Вы абсолютно правы: его плечи были достаточно сильны. Всё внутри сопротивляется ее словам. Но в каждом из них тебе слышится его голос. Его безграничное, почти нечеловеческое упорство, его несгибаемая воля, его самоотверженная преданность делу и эта вечно доводившая тебя до исступления непрошибаемая самоуверенность... Как же так? Неужели она права? Неужели эта женщина, появлявшаяся в гарнизоне раз в полгода, понимала его лучше, чем ты, видевшийся с ним каждый день? Неужели все твои благородные побуждения не более чем лицемерная попытка переложить на кого-то вину? За то, что бросил его на поле боя. За то, что украл его победу. За то, что отобрал его титул. За то, что столько лет смотрел на него, но не видел... Мадам Советник встает с кресла и, смахнув с платья невидимые крошки, направляется к выходу, а ты не можешь найти в себе смелость поднять на нее взгляд. Но когда она останавливается в дверях, чтобы произнести требуемые этикетом слова прощания, тебя охватывает паника. Ты вскакиваешь с места, наконец встречаясь с ней глазами, тянешь руку, будто надеясь хотя бы на мгновение удержать человека, связывающего тебя с Гешу Линем. — Скажите... кто из вас побеждал чаще? И тогда она, в который раз безошибочно читая твою разбитую душу, благословляет ее мягкой всепрощающей улыбкой. — Как-нибудь мы с Вами сыграем партию, дорогой Цзиянь, и Вы узнаете, что смысл вэйци не в победе, а в возможности понять и чему-то научиться друг у друга. Чанли уходит, оставляя тебя один на один с холодом и пустотой прóклятой временем комнаты. Ты затравленно озираешься по сторонам, боясь и в тайне надеясь столкнуться с фантомами прошлого. Но прошлое, будто мстя за годы слепоты и глухоты к его бесчисленным попыткам достучаться до тебя, хранит равнодушное молчание. Зато обретают голос эмоции и чувства, так долго отвергаемые твоим сердцем — теперь они безжалостно набрасываются на него, захватывая в круговорот бушующего торнадо. Будто собственное предательское форте пытается разорвать тебя изнутри шквалом обиды, боли, стыда, отчаяния, одиночества, тоски... и ты неизбежно проигрываешь, позволяя эмоциям исторгнуться наружу судорожными рыданиями. Когда слез больше не остается и хаос наконец стихает, на дно опустошенной души бесшумно оседает скорбь... Гешу Линь был куда сильнее — он не позволял себе скорбеть. — Скорбь — это роскошь, доступная лишь гражданским. Гешу Линь не обещал погибшим, что будет чтить их память — он говорил: "До скорой встречи". — Солдат сражается не за себя, а за свой дом, и потому идущий в бой с надеждой выжить, уже проиграл. Мы — последний рубеж обороны, нам некуда отступать, ведь за нами — Цзиньчжоу. Если для его защиты потребуются десятки, сотни, тысячи наших жизней, да будет так. Понадобилось слишком много времени, чтобы за фасадом жестокости и цинизма ты смог разглядеть истину: генерал Гешу Линь не презирал жизнь, просто жизни гражданских всегда стояли для него на первом месте, но жизни солдат он ценил ничуть не меньше собственной. — Мы одинаковы. Мы боимся, мы страдаем, мы истекаем кровью и в конце мы все умрем на поле боя. Но каждый раз, когда он отчаянно рвался в бой — всегда в авангарде, в самом пекле — тебе становилось больно и обидно от мысли, что он намеренно приближал конец. Даже утратив надежду, не мог же он не понимать, что для своих людей и был надеждой! Что в его бушующем черном пламени, несшем погибель монстрам, солдаты видели спасительный костер, освещавший им путь в ночи и отгонявший диких зверей. А потом ты понял: в этом одержимом стремлении собственными руками устранить самых сильных и опасных врагов заключалось милосердие Гешу Линя — величайшее благо, каким генерал мог одарить своих солдат. Он не видел различий между собой и своими людьми и все же горел ярче всех. Пока не сгорел дотла. А ты? Ты так и не решился предложить Магистрату высечь на мемориальной плите его имя. Как не смог посадить для него эмортию. Но каждый раз, когда порыв воздуха один за другим отделяет от пушистых соцветий хрупкие белые лепестки и уносит прочь, в искрящемся на солнце серебре тебе видятся пепельные пряди, исчезающие раньше, чем ты успеваешь до них дотянуться. Ты хотел стать для него домом, но не стал даже ветром, развеявшим над Цзиньчжоу его прах. Должно быть, Чанли права: тебе давно пора прекратить жалеть себя. Давно пора взять себя в руки и разобраться с чувством вины, которым пронизано каждое воспоминание о нем. Прав и Мортефи: ты должен отпустить его. Но ты не хочешь отпускать его и не хочешь прощать себя, потому что чувство вины — единственное, что все еще связывает вас невидимыми нитями. Пусть даже эти нити — лишь фантомное порождение твоей истерзанной горем души.