Метаморфозы: Песнь лавровых листьев

      Девушка сидела на подоконнике, наблюдая, как весна медленно расправляет плечи за стеклом: тонкие нити тумана поднимаются с влажной земли, почки на ветвях трещат — словно кто-то тихо проклёвывается наружу.       — Воскресенье…       Она провела ладонью по лицу, невольно вздохнула, вспоминая, что снова забыла проверить мамины орхидеи-фаленопсисы, которые обиженно склоняли лепестки у окна этажом ниже, и отправить посылку, лежащую с утра в коридоре.       Переоделась быстро, и всё же как будто боялась передумать выходить: натянула тонкий серо-лавандовый свитер с широким горлом, джинсы цвета выгоревшей голубики и светлый тренч.       Зажав ключи меж пальцев, неловко вытянулась у лестницы, придерживая телефон плечом у щеки. Одной рукой хваталась за перила, другой прижимала к себе коробку с посылкой, и краем глаза всё равно успевала бросить взгляд на орхидеи — как будто они могли обидеться окончательно и завянуть за её отсутствие.       Прикусив губами шпильку, чтобы не потерять её в суматохе, стояла у почтового киоска. Телефон, зажатый плечом, нагревал кожу у шеи, коробка с посылкой упиралась в локоть, а весенний ветер тянулся к её волосам, как любопытный котёнок.       — Ты опять на тренировке? — пробормотала она в трубку, чувствуя металлический вкус шпильки во рту.       В ответ раздался оглушающий выстрел — такой громкий, что почтовая работница аж вздрогнула, бросив на Одри косой взгляд.       Бах!       — Ещё бы не на тренировке, детка, — спокойно отозвалась Фелония, будто вокруг неё не гремели выстрелы, а щебетали воробьи. — У нас новая серия мишеней. Начальник говорит — тренировочный стресс повышает точность.       Ещё один выстрел. Одри инстинктивно закрыла один глаз, хотя звук был лишь в телефоне.       — Ты можешь хоть раз поговорить без того, чтобы убить кого-то картонного? — она едва не уронила шпильку, ловко перехватила её губами и шагнула вперёд, подавая посылку работнице.       Бах. Щёлк. Перезарядка.       — Нет. Это моя форма медитации, — голос Фелонии был таким же невозмутимым, как всегда. — Если я не буду стрелять, то буду кусаться. Выбирай, что тебе нравится больше.       Одри закатила глаза, одновременно ставя подпись на электронном планшете.       — Ты могла бы хотя бы… говорить тише? Ты мне сейчас перепонки выбьешь.       Ещё один выстрел, чуть глуше, словно она отвернулась от микрофона.       — Спасибо… — она убрала шпильку изо рта и наконец вдохнула нормально. — Я только что отправила мамину посылку. Если она всё-таки доживёт до доставки — это будет чудо.       — Мм, та с чаем или та с твоими вареньями?       — Та, которую она назвала «последней надеждой моей кухни».       Фелония чуть хмыкнула — и рядом снова взвизгнула мишень.       — Слушай, Одри, — продолжала, стреляя очередью слов между выстрелами, — отбор в новые ряды начинается с осени. Если хочешь, можешь бросить этот твой отстойный колледж и перейти в что-то более достойное.       Одри, ещё держа телефон плечом, прикусила губу и ответила едва слышно:       — Я подумаю…       И вдруг телефон в руках собеседницы дрогнул — на экране мелькнуло новое имя. Давид. Он пришёл поддержать Фелонию и случайно перехватил линию.       — Весна — время цветения… и любви, — прозвучал мужской голос, согревающий как солнечный луч. — Давно бы пора тебе подумать о моём предложении за чашечкой кофе…       Фелония, которая с непробиваемым спокойствием следила за выстрелами, моментально схватила телефон:       — Отбой. Не слушаем флёр романтики прямо посреди мишеней.       Одри чуть спустилась по ступеням, подписывая бумаги на отправку посылки. Лёгкий ветерок залетел с улицы, шевеля волосы и орхидеи у окна, и она невольно задумалась о себе.       Её мысли скользнули туда, куда обычно не доходят даже во сне — о собственной девственности, о том, как мало времени остаётся на привычные размышления, когда мир вокруг требует спешки, ответственности и… решительных шагов.       Подпись, на первый взгляд рутинная, теперь казалась почти сакральной. Героиня ощущала, что эта весна — не только пора цветения, но и время выбора, которое может изменить всё.

***

      Одри сидела на задней парте, слегка сутулясь, руки сложены на столе, телефон тихо вибрировал в сумке, напоминая о вчерашней переписке. Преподаватель шагал по аудитории, жестами подчеркивая каждую мысль:       — «Кафка… Его «Превращение» — это не просто история про жука. Это метафора отчуждения, внутренней изоляции и невозможности быть понятым. Грегор Замза…»       Она слушала, но мысли унесли её далеко. Представляла, как Грегор просыпается и обнаруживает, что его тело больше не подчиняется ему, что каждый шаг даётся с трудом, что мир реагирует на него с отвращением и страхом.       В голове Одри прокручивалась странная связь: она сама — вечно догоняющая чужие ожидания, вечно на краю, вечно чувствующая себя чужой среди знакомых стен. Что если её собственное «превращение» уже идёт, незаметное для других, но ощутимое для неё самой?       Преподаватель продолжал:       — «Кафка показывает, что иногда внутреннее изменение не совпадает с внешним миром, что метаморфоза — это не только телесная, но и духовная, эмоциональная…»       Одри невольно провела пальцами по краю парты, ощущая тепло древесины у рыжих раскиданных прядей уснувшей соседки. Её взгляд скользнул по окну: солнце почти касалось стекол, весна прорастала повсюду, и в этой мягкой светлой жизни казалось, что каждая клетка её тела может начать тихое, незаметное превращение — в дерево, в тень, в что-то иное, что освободит от тяжести ежедневных ожиданий.       Слова преподавателя о жизнях и изменениях, о чужом взгляде на собственное тело, о страхе быть непонятым — всё смешалось с мыслями о весне, орхидеях и о том, что, может быть, внутреннее превращение каждого из присутствующих в аудитории только начинается.       Гул пронёсся по коридору, и Одри с усилием поднялась со стула. Она быстро закидывала вещи в сумку: ноутбук, пару тетрадей с пометками, пару ручек, термос с кофе, ключи, которые, как всегда, норовили выскользнуть, и наушники, спутанные в узел, который она будет распутывать вечность.       Дом встретил её привычной тяжестью. Шум, крики — мать снова ссорилась по телефону, на этот раз с отцом, а голос был настолько резким, что хотелось закрыть глаза и не слышать ничего. Одри зажала уши руками, будто можно было остановить звуки, пока проходила мимо, стараясь не взорваться вместе с ними.       В её комнате не горел свет. Она просто раскинулась на кровати, позволив телу отдохнуть от дня, от чужих требований и спешки. Закатный свет мягко пробивался через шторы, окрашивая стены в слабый оранжево-розовый тон, делая комнату одновременно тихой и чуждой.       На стене напротив, над рабочим столом, был приклеен постер мотылька: лёгкий, воздушный, будто готовый взлететь в любой момент. Одри невольно представила, как тот садится на её пальцы, когда она вытягивает руку в пустоту, почти невесомо касаясь её кончиков. И на мгновение этот образ, такой хрупкий и нежный, заставил её сердце биться чуть быстрее, оставляя лёгкую тёплую дрожь среди усталости и серости уходящего дня.       Падают звёзды, ах, поймать бы хоть одну, думала она. Но вместо этого — город шумел, новости лихорадочно сообщали о взрывах и ракетах, о вещах, которые невозможно исправить. Куда летят? Откуда? Она не знала. И чем сильнее пыталась понять, тем меньше оставалось воздуха для настоящего мира.       Эскапизм — казалось, это не только уход от боли и скуки, но и способ сохранить себя. Мечтая о других мирах, о мягких летних ветрах, о трепещущих мотыльках на пальцах, Одри чувствовала, что хоть как-то держится на поверхности. Даже если реальность как бомбёжка.

***

      Малек вскинул бровь, разворачивая свёрток с распределением ролей. На секунду его лицо будто оцепенело, а затем он медленно опустил веки, сжимая пальцами виски, как человек, который только что услышал диагноз, но ещё не готов его принять.       — Аполлон… великолепно, — выдохнул он глухо.       Давид уже стоял рядом — как всегда, там, где не надо. Он заглянул через плечо, увидел имя роли и расплылся в широкой, слишком довольной ухмылке.       — О-о-о, солнцеликий? Ты? Серьёзно? Малек, может, тебе ещё лиру выдадут? Спой нам что-нибудь… ласковое, — нарочно тянул, почти мурлыкал.       Малек не поднял головы, только слегка повернул глаза в его сторону — взгляд был ледяной, усталый, убийственно вежливый.       — Я попрошу для тебя роль Дельфийской ящерицы. Лёгкая, короткая, без текста. Соответствует твоим возможностям.       Давид хохотнул — и в этот момент ассистент поставил перед Малеком реквизит: глубокий, изогнутый лук с резьбой в виде змей, извивающихся вдоль рукояти. Змеиные головы смотрели в разные стороны, будто выбирая цель.       — Лук и стрелы твои возможности? — Давид бестактно ткнул локтем, — ну-ну стреляй в меня своим божественным светом.       — С радостью, — тихо ответил Малек.       Он натянул тетиву с точностью, которой от него никто не ожидал — и, не меняясь в лице, пустил стрелу. Глухой щелчок, лёгкий свист — и стрела мягко, но решительно застряла Давиду в плечо реквизитным — но всё равно чертовски болезненным — ударом.       Давид взвыл:       — Ауч!       Малек спокойно склонил голову, будто приветствуя публику.       — Для профилактики. — сказал он.       И, повернувшись, медленно удалился к зеркалам, оставляя Давида ругаться и выдирать стрелу из плеча.       Выкинув свёрток с реквизитом на мраморную скамью, Малек отряхнул с плеч невидимую пыль и, едва заметно поморщившись, направился к купальне. Небесные залы гулко отзывались шагам — воздух был плотный, золотистый, как будто создан специально для богов, которым давно всё надоело, но никто не отменил вечность.       Он раскрыл плечи, размял шею и подумал о том, что враг… да, враг так и не объявился. Ни в человеческом облике внизу, ни здесь, среди сияющих колонн.       Редкость, подозрительная редкость.       — Видимо, не скоро встретится, — произнёс он вслух, так, будто небеса сами обязаны были дать ему ответ.       Но небеса молчали. Как всегда.       Он размышлял о вероятности встречи: судьба любит засады, а враги — появляться в самый неподходящий момент. Он слишком давно жил, чтобы верить в спокойные промежутки, и слишком устал, чтобы этого не бояться.       Вот поэтому купальня казалась сейчас единственным правильным направлением. Горячий пар, вода, тишина — маленькая пауза перед очередным витком вечности.       Он собирался зайти, перевести дух, отпустить напряжение, забыть хотя бы на несколько минут, что его человеческое обличие внизу всё ещё ходит по земле, живёт, учит, страдает, и что в любой момент придётся снова спускаться туда — искать, замечать, удерживать.       И всё же мысль о будущей встрече — о должном, о неизбежном — шла рядом с ним, как тень, неотделимая от бессмертного тела.       Он провёл пальцами по каменной двери купальни и выдохнул. Ещё мгновение покоя — и снова в бой, когда бы он ни начался.       В купальне сегодня было непривычно тихо. Ни смеха, ни всплесков, ни тех ленивых разговоров, которыми боги обычно заполняли вечность. Малек, пройдя под сводами неба, наклонил голову — лёгкое эхо шагов возвращалось к нему с пустых колонн.       Он уже собирался мысленно поблагодарить судьбу за редкую тишину, но взгляд всё же зацепился за движение в воде.       В глубине мраморного бассейна была одна живая душа. Девушка. Нагишом — но элегантно прикрытая водой, которая ложилась на её тело жидким стеклом. Спина — ровная, упругая, нежная в своём изгибе. Волосы — тёмные, тяжёлые, перекинуты вперёд через плечо, скрывая грудь.       На миг мужчина замер.       Где-то я её уже видел…       Он сморщил лоб — память была долговечной, но не всесильной. Тень узнавания скользнула по его сознанию, как птица по поверхности этого пруда.       Девушка услышала шаги и медленно повернула голову в профиль. И он понял.       Одри. Та самая.       Девушка встретила его взгляд и… мгновенно нырнула под воду, будто надеялась стать невидимой, раствориться в голубой глубине.       Малек закатил глаза. Сегодня у него не было ни сил, ни желания играть в кошки-мышки, ни с нимфами, ни с богинями, ни с человеческими отражениями.       Он подошёл к краю бассейна и опустился на мрамор, вытянув ноги. Спокойно, без лишних движений, пришёл просто посидеть у воды.       — Дышать не забывай, — бросил он, не глядя вниз, — я не настолько страшный.       Вода тихо колыхнулась, но Одри не всплывала. Малек устало потер переносицу.       — Если ты решила умереть драматично — подожди хотя бы, пока я вымокну ноги.       И только тогда у поверхности показались пузыри и тонкая тень её силуэта.       Девушка всплыла осторожно как лань, показывая лишь глаза — две блестящие тени, едва заметные над поверхностью воды. Она заняла место на противоположной стороне бассейна, подальше от него.       Когда он спокойно произнёс:       — Ты ведь совсем молодая нимфа, верно?       Она резко приподнялась, скрестив руки на груди, закрываясь, словно вода перестала быть её щитом.       — Кто ты? — спросила она с недоверием, будто одно неверное слово могло обернуться опасностью.       Малек вздохнул так, будто этот разговор уже утомил его ещё до начала. Он медленно провёл рукой по волосам и пожал плечами:       — Хотел бы быть кем-то одним. Это было бы… удобно. Но каждый день приносит новые роли. Новые сюрпризы.       Он слегка наклонился вперёд, позволяя голосу стать ниже, спокойнее.       — Меня зовут так, как того требует день. Я один из метаморфоз.       Мужчина продолжил, словно рассказывая старую, надоевшую ему истину:       — Мы меняем роли до тех пор, пока не исчерпаем срок. Пока не обретём свою сущность. Тогда — и только тогда — метаморфозник может подняться на Олимп, закрепиться там навсегда.       Он ткнул пальцем в свёрток, который выбросил у входа.       — А до тех пор роли приходят автоматически. Сегодня ты Аполлон. Завтра — Гермес. Через век — может быть, кто-то, чьего имени никто уже не помнит.       Несколько секунд он просто смотрел в воду. Потом — медленно, лениво — поднял взгляд на девушку. Прекрасная линия её плеч. Упрямо приподнятый подбородок. Влажные тёмные волосы, прилипшие к ключицам. И лицо… точёное, чистое, задумчивое. Чрезмерно хорошенькое для новенькой, — отметил он про себя без издёвки, скорее с профессиональной тоской.       Он увидел, как она, несмотря на недоверие, слегка наклонила голову — ей было интересно.       — Как давно ты здесь, маленькая нимфа? — спросил он, а глаза его были тёплыми, но внимательными, слишком внимательными.       Одри повернула взгляд в сторону. На долю секунды. Очень коротко.       — Достаточно, — уклончиво произнесла она.       Малек чуть сузил глаза, пытаясь разгадать её. Он любил это — раскладывать сущности по полочкам, определять их место в небесной иерархии, как драгоценные камни в витрине. Уже почти выстроил её портрет. Он бросал лёгкие, едва заметные комплименты — своего рода приманки, — надеясь, что она проявит себя хоть мельчайшей эмоцией. Но девушка упрямо хранила дистанцию.       На сирен она не походила: в их взгляде всегда есть голод. Для рабынь была слишком безупречно сложена — да и кто позволил бы им приближаться к этой купальне? Тогда кто? Почему такая тихая — и такая упрямая? Почему скрывает роль, будто боится, что имя выдаст слабость?       Значит, оставались только варианты из высших или промежуточных состояний, но она не спешила обозначать свою роль. Это могло значить, что её назначение слишком слабое и она сама его стесняется, или наоборот — что оно слишком серьёзное, и она не хочет его раскрывать.       Его мысли оборвались, когда позади раздался короткий свист. Что-то ударило в спину — не больно, скорее неожиданно. В руках он увидел стрелу с золотым, чисто отлитым наконечником. Это была не боевая стрела и никакой раны не оставила. Золотые наконечники предназначались для другого — для того чувства, которое он пока ещё не осознавал.       Почти сразу вслед за первой вторая стрела ударила в край бассейна рядом с Одри. На этот раз наконечник был свинцовым, тупым; такие стреляли не для пробивания, а для подавления. Одри дёрнулась — не от боли, а от внезапности — и Малек понял, что стрела предназначалась именно ей. Теперь всё сходилось: Одри тоже метаморфоза. В этот цикл ей досталась роль Дафны, нимфы из свиты Артемиды. Девственная охотница, связанная клятвой, которая запрещает любые связи и обязывает хранить себя от любых притязаний.       Малек выдернул стрелу из груди, почувствовав, что она не причинила никакого вреда, и повернулся к стрелку. Он уже понимал, кто стоял за этим.       — Купидон… — произнёс он, без удивления, скорее с усталой констатацией.       — Удачной охоты, Аполлон. Вперёд, за целью, которая никогда не будет твоей.       Малек обернулся и увидел Одри, обнажённую в воде. Она, словно почувствовав неминуемое, резко нырнула, пытаясь скрыться в глубине. Малек сжал челюсти и бросил недовольный взгляд на Давида, прежде чем окончательно погрузиться в воду и поплыть за ней.       Месть Купидона оказалась суровой. По легенде Аполлон был безумно влюблён в женщину, которая всеми силами пыталась его избегать и казалась готовой ненавидеть его всем своим существом.       Любовь Аполлона к Дафне была такой сильной, что даже боги пророчества не могли предсказать её исход. Его эмоции были неконтролируемы, он не мог заставить себя отступить. Но Дафна не могла выносить его присутствия. Как бы он ни пытался приблизиться, прежде чем получить хоть какой-то ответ, она исчезала из поля зрения.       Он мчался через воду и пустые своды бассейна, подобно галльской гонче, которая догоняет зайца в открытом поле.       Малек использовал всё своё преимущество. Она только что вступила сюда, значит, едва ли могла полностью контролировать свои силы, думал он. Осталось совсем немного, прежде чем он сможет дотронуться до её голени и повалить на дно.       Но вместе с этим он ощутил что-то чуждое, непривычное для него. Это не просто похоть, к которой он привык; это ощущение, будто его одержимость Дафной постепенно наполняет всё тело, делает его напряжённым и готовым к каждому движению. Он не упускал ни одной возможности думать о девушке, с которой был знаком всего несколько мгновений.       В один момент, почти загнанная, она разворачивается и смотрит прямо ему в лицо. Под водой он видит её тело целиком, но тут она делает то, чего он совсем не ожидал: резко отталкивается и разводит руки по диагонали, словно растворяясь перед его глазами.       Малек на мгновение теряется, но быстро осознаёт, что она не так проста, как оказалось. Она использовала силу, присущую её новорождённой роли в сущности нимфы — силу, которая делает её неуловимой и даёт преимущество в единственном месте, где она сейчас могла быть: на Земле.       Он выдыхает, сжимает кулаки. Охота начинается.

***

      Разместившись поудобнее на облачке, аккуратно подогнав его под себя и взбив как подушку, Давид воспользовался своими новыми способностями Купидона. Он разогнал перед собой несколько маленьких облачков и устроился так, чтобы наблюдать за происходящим. Сидя там, он будто смотрел кино: каждый манёвр Аполлона, каждая попытка догнать свою цель были для него частью представления, которое он собирался проследить до конца.       Его внимание отвлекли двое, только что вернувшиеся с задания: Рафаил и Кассиэль. Рафаил опустился на землю спокойно, почти бесшумно, словно и не покидал облака. Кассиэль, снимая экипировку, воткнул меч в землю, и капли крови брызнули в сторону Давида. Он только поднял руку, приложил указательный палец к губам и показал жест, чтобы его не отвлекали.       Над головой возник новый свиток, который уверенно раскрыл Рафаил. Он успешно выполнил задание и теперь свободен на две недели. Кассиэль же не мог похвалиться такой удачей. Поскольку проиграл именно он, его ждали изматывающие наказания в аду. На этот срок он лишался возможности жить той жизнью бессмертных на небесах, которой временно пользовались остальные метаморфозы.       — Я не хотел. Сочувствую, — сказал Рафаил, выбрасывая свиток в сторону.       Кассиэль лишь кивнул, понимая, что Рафаил ни в чём не виноват. Условия и соперников выбирали не они.       На земле Малек принял своё человеческое обличие. Он взглянул на наручные часы и отмотал таймер. На циферблате электронного устройства высветились цифры: шесть дней. Шесть дней, чтобы завершить задание.       До воскресенья ты будешь моей, хитрая лиса, — пробормотал он, сжимая кулаки и ощущая, как напряжение и одержимость растут с каждой секундой.       Время шло. Сегодня был…       ПОНЕДЕЛЬНИК.       Малек прибыл в колледж с целью порыться в списках студентов. Он был уверен, что где-то уже встречал имя Одри. Чаще всего задания вручались так, что в одном из миров герои были знакомы или часто пересекались друг с другом. Существовало несколько важных правил, которые они не смели нарушать, принимая свои человеческие обличия. Одним из главных был запрет переносить задания, данные на небесах, в жизнь тех же самых человеческих копий.       Здесь Малеку придётся постараться, чтобы завоевать внимание незнакомой нимфы своими человеческими усилиями. Единственное, что оставалось неясным, — откуда она могла быть проинформирована и за какой срок успела освоить свои способности. Всё это придавало игре новые краски, и Малек сам с предвкушением ждал момента, когда наконец сможет найти её.       Открывая журналы и быстро листая страницы в поисках знакомых инициалов, Малек не заметил, как в комнату постучалась девушка.       — Профессор, я… — начала она.       — Рут? Здесь никого, говори, зачем явилась, — перебил он, не поднимая глаз от бумаги.       Девушка слегка покрутилась перед ним и отодвинула журнал. Рыжеволосая студентка пришла с личным вопросом к профессору Синнеру, о связи с которым она тщательно скрывала всё даже от ближайших коллег.       Малек хотел как-то среагировать, ухмыльнуться в своей привычной манере, возможно, даже отложить всё в сторону. Но что-то было не так. Не то чтобы он отказался бы разложить на столе ещё одну красивую студентку, но сейчас его мысли и чувства были заняты только одной — той, которая была на шаг впереди и неуловимо играла с ним.       — Я не в настроении, Рут. К тому же накопилось дел… — начал он, пытаясь отмахнуться как от мухи.       — Дел? Я же разобралась с журналом.       — Не совсем… В общем, мне не… — он на мгновение замялся, а затем решил уточнить: — А тебе знакома Одри… Как там её?       — Знакома? — переспросила она, доставая телефон. — Ты о моей подруге, которая не появлялась ни на одной твоей паре?       Она пролистала экран телефона и показала совместное фото. Малек почувствовал прилив триумфа: так и знал, что будет легко. Наконец-то он поймал ниточку, которая приведёт его к цели.       — Дааа… Должница. — протянул он с лёгкой усмешкой. — Умничка, Рут.       Тем временем Одри распахнула глаза, всматриваясь в потолок своей комнаты, будто он мог дать ответы. Это был не сон. Это точно был не сон. Её дыхание сбивалось, мысли путались, а сознание отчаянно пыталось ухватиться за хоть какой-то фрагмент пережитого… но всё обрывалось на саду. На том саду.       Саду Адама и Евы.       Одри с усилием закрыла глаза, пытаясь заново прожить каждый шаг — как вступила босыми ступнями на мягкую землю, как влажный воздух дрожал над ветвями древних деревьев, как трава отражала капли света, будто мир ещё только создавался.       И — Змей.       Он появился не из тени, а как будто из самой ткани сада, переливающейся и живой. Говорил ей так, будто знал её с рождения, будто знал её сомнения, слабости, желания.       «Ты пришла, чтобы исполнить своё предназначение».       Перед ней возникло яблоко.       Одри помнила, как стояла, не в силах оторваться взглядом. Как тянулась рука — не потому что хотела, а потому что должна. Потому что таков был путь каждой нимфы, только вступившей в новый облик: пройти через первородное искушение, чтобы пробудить свою сущность.       Когда пальцы коснулись гладкой поверхности, сад будто замер. Когда она поднесла плод к губам — тишина стала абсолютной.       И вкус… Он был не сладким, не кислым.       Одри почти сорвала с полки стопку книг — тонкие, толстые, в мягких и твёрдых обложках. Листы шуршали под пальцами, когда она лихорадочно перебирала мифы, словно среди строк могла найти инструкцию к собственному существованию.       — Что я сделала… — прошептала она, чувствуя, как внутри поднимается волна паники.       На столе уже лежало несколько раскрытых книг: «Метаморфозы», «Мифы Эллады», сборник о нимфах и божествах. Везде — истории о превращениях, преследованиях, клятвах Артемиде, о богах, сходящих на землю. Но ни одного намёка на то, как обычная девушка за одну ночь становится частью этого.       — Это невозможно… — она уткнулась лбом в ладони, но мозг продолжал отчаянно работать. — У меня есть шесть дней, чтобы что?..       Этот вопрос звучал особенно страшно. Будто таймер уже тикает прямо у её висков.       — Шесть дней… — она снова посмотрела на книги, как на оракулов, которые молчат из упрямства. — Шесть дней, чтобы выжить? Чтобы спрятаться? Чтобы… выполнить что-то ещё?       Она перевела дыхание, пытаясь собрать себя по кускам.       Если это задание — она не знает правил.       Если это преследование — она не знает, кто охотник.       Если это испытание — она не знает, какой финал ей назначен.       Но главное — она чувствовала: кто-то уже сделал первый шаг навстречу.       Телефон завибрировал так резко, что она вздрогнула и чуть не уронила книгу. На экране высветилось уведомление — будничное, земное, настолько нормальное, что контраст с её состоянием ударил почти физически.       Дата: ХХХ       От: Р. Элиссон       «Завтра подойдите за заданиями. У вас задолженность по курсу судебной психиатрии».       Одри несколько секунд просто смотрела на сообщение, пытаясь понять, как два мира — тот, где она бежит от бога, и тот, где она должна закрывать долги по учёбе — могут существовать одновременно.       — Судебная психиатрия… конечно, прекрасно, — выдохнула она, опуская телефон на стол.       Её жизнь, казалось, разделилась на слои. Сверху — обычная студентка с долгами, парами, преподавателями. Снизу — нимфа, метаморфоза, объект охоты бессмертного, та, кто вкусила плод из сада, который не должен был существовать в её памяти.       Шесть дней. И при этом завтра — аудитория, профессор, задания.       Она провела ладонью по лицу.       — Отлично. Просто идеально. Сначала яблоко бессмертных, потом Олимп, теперь… судебная психиатрия. Что может пойти не так?

***

      ВТОРНИК.       Микаэль резко отбросил в сторону лук и стрелы, словно они были детской игрушкой, а не артефактом, из-за которого только что перевернулись судьбы двух метаморфоз.       Давид дернул плечом, но не пошевелился:       — Мне на земле делать нечего. Они сами справятся, — спокойно ответил он, даже не пытаясь сделать вид, что встаёт.       Микаэль наклонился к нему, глядя сверху вниз — давя своим авторитетом и раздражением.       — Справятся? Ты серьёзно? — в голосе уже не было терпения. — Мне сообщили о трёх проблемах, которые возникли одновременно. ТРЁХ, Давид.       Он обвёл взглядом пространство, будто искал виновного среди облаков.       — Куда смотрел Сахиэль?! Я что, по-твоему, должен теперь сам бродить по мирам и устранять сбежавшие души?!       Давид только поднял руки, показывая, что к происходящему отношение имеет минимальное.       — Это не ко мне. Я тут кино смотрю.       Микаэль раскрыл крылья на полразмаха.       — КИНО он смотрит… — пробурчал он, перехватывая лук и стрелы, которые сам же и выбросил. — Всё. Хватит. Вставай. Ты — обратно на задание.       Он ткнул Давида рукоятью лука в плечо.       — И если ещё хоть одна душа пересечёт границу, не дай Шепфа, я тебя самого к Сахиэлю поставлю на дежурство. На вечность.       Давид тихо вздохнул, понимая, что сопротивление бессмысленно. Экран облаков перед ним закрылся, как будто Микаэль выключил проектор.       — Ладно… ладно… — недовольно буркнул он. — Только дай досмотреть, чем закончится охота.       — Давид, — Микаэль медленно повернул голову, — вставай.       Водоворот словно выплюнул Давида, швырнув его из небесной воронки прямо на сырой асфальт двора. Он, чертыхнувшись, поднялся, отряхнул куртку и сразу поймал в витрине ближайшего магазина своё отражение.       Человеческое тело. Человеческое лицо. И человеческие, беспорядочно торчащие кудри.       Давид недовольно щёлкнул пальцами — привычным жестом, который на небесах мгновенно возвращал его «божественный порядок».       Кудри не шелохнулись. Он щёлкнул ещё раз. Пауза. Ноль реакции. Только его собственная мрачная физиономия.       — Вот чёрт… — протянул он, опуская руку. — Точно. Земля. Тут я — обычный смертный с отвратительной укладкой.       Он пригладил волосы ладонью — толку не было никакого. Плюнул, вздохнул и огляделся, проверяя, всё ли при нём.       Лука нет. Стрел нет. Сил нет.       Только пятидневное задание, которое Микаэль воткнул ему буквально в корму, и необходимость как-то влиться в человеческую среду.       — Прекрасно, — буркнул он, задирая воротник куртки. — Даже суток прошло, а я уже выгляжу как студент, который всю ночь бухал, а не ангел проклятой любви.       Он шагнул на тротуар, пытаясь втянуться в человеческий поток.       — Ладно, — пробормотал себе под нос. — Начнём это шоу.       И направился искать первое задание — или хотя бы расчёску.       В то же время Одри вошла в кабинет ровно в назначенное время, ожидая увидеть хотя бы пару таких же провинившихся одногруппников. Но пустота аудитории ударила сильнее, чем тишина — лишь один стол, один стул и один человек, который уже ждал её.       Она ещё не успела снять сумку с плеча, когда за спиной почувствовала дыхание. Будто кто-то вторгся в её личное пространство, не спросив разрешения.       — Утро доброе, — произнёс он.       Голос Малека был другим. Пустым быть не мог — слишком тёплый, слишком сглаженный, будто кто-то подкрутил внутри него регистр, специально подсластил. И всё равно в этой мягкости прорывалось что-то неправильное: навязчивость, голод, напряжение. Его возбуждённость она тоже почувствовала мгновенно — слишком близко стоял, а бугор внизу выдавал больше всего. Ну-ну, попробуй прикрыть своё напряжение этим журналом.       Одри резко вдохнула… и в следующую секунду желудок будто вывернулся. Тошнота подступила стремительно, как волна. Она сдавила губы ладонью, но не удержала. Развернулась, схватившись за ближайшую урну, и буквально вырвала всё, что успела позавтракать — а может, и больше.       За спиной снова шаги. Она не успела отстраниться — мужская ладонь сомкнулась на её талии, как будто он имел на это право.       — И я рад встрече, хитрая лиса, — произнёс он у самого уха.       Она дёрнулась, выскальзывая из-под его руки, будто от прикосновения обожгло. Воздух вокруг него был чужим, слишком насыщенным чем-то… несвойственным человеку. Она шла вдоль стены, медленно, будто пытаясь восстановить равновесие после сильного шторма.       Её трясло — то ли от слабости, то ли от осознания. Он уже нашёл её. И это был только вторник. Бежать уже некуда. Дошла до парты и опустилась на стул, будто ноги перестали держать её. Локти упёрлись в столешницу, пальцы дрожали, когда она попыталась выровнять дыхание. В висках стучало — то ли последствия рвоты, то ли тот самый шок, который ещё не успел улечься.       Малек закрыл дверь на защёлку. Без спешки. С тем спокойствием человека, который прекрасно знает: добыча уже в клетке — даже если клетку никто не видел.       Он прошёлся вдоль рядов парт, будто выбирал, за какой ему будет удобнее наблюдать. И остановился, разумеется, у её ряда.       — Ты плохо выглядишь, Одри, это от неожиданной встречи? Или всё ещё адаптация?       Она подняла на него глаза. Ничего внятного сказать не могла — голос стоял комом, слова путались. Грудь будто сжимало. Малек наклонился над её столом, упёрся ладонями по обе стороны от её рук. Слишком близко. Слишком уверенно.       — Шесть дней — мне мало, — продолжил он низко, словно напоминая ей нечто, чего она не хотела слышать. — И мне бы не хотелось тратить их на твоё бегство по углам. Я возьму своё и зайду дальше.       Одри отодвинулась вместе со стулом, пытаясь создать хоть какое-то расстояние.       — Я… Не понимаю о чем вы. Я пришла отработать долги, не играю в ваши…       — Не играешь, — повторил он почти ласково. — Даже не понимаешь, что уже выдала себя.       Он выпрямился, прошёл вдоль доски, как преподаватель, который решил начать полноценную лекцию.       — Во-первых, ты пришла вовремя. Что тебе не свойственно. Во-вторых, — он обернулся, — когда увидела меня, у тебя случилась тошнота. Не сказал бы что похож на бога, но прошу иметь каплю уважения. Что поделать: тело реагирует на то, что разум ещё не понимает.       Пауза.       — Ну и главное, — угол его губ приподнялся. — Ты не спросила, как я узнал твое имя, вызвал тебя именно сегодня, хотя мог закрыть глаза, «простить» как некоторым. Не заметила количество имён в списке должников, драгоценная?       Он был прав: она не спросила. Не подумала. Как будто… подсознательно знала.       — Но ничего, — сказал он чуть тише. — У тебя ещё будет шанс научиться не выдавать очевидное. Шесть дней — достаточно, чтобы понять, кто ты.       Он склонил голову, рассматривая её так, будто видел одновременно человека и нимфу, две сущности в ней сразу.       — И достаточно, чтобы я нашёл тебя всю, Одри. Не только твоё земное лицо.       Ловушка, с не менее отвратительным для нее продолжением:       — Сама опустишься на колени или мне поспособствовать?       Она дернулась — не от страха, а от неожиданной близости, и ладонь сама нашла его грудь, отталкивая. Он не отступил ни на сантиметр. Наоборот — позволил себе склониться ещё ниже, так что его дыхание прошлось по её губам.       — Значит, не сама, — шепнул он так мягко, будто наставлял её молиться. — Тогда… мне подсказать путь?       Она хотела отвернуться, но его движение оказалось быстрее. Плечо будто поймали огненным кольцом — его пальцы сомкнулись на нём уверенно, и в следующий миг её спина нашла опору в столешнице.       Воздух вокруг уплотнился до предела. Он стоял близко… нависал, возвышался над грудью, раздвинув коленом её ноги. Его взгляд скользнул по её лицу, медленно, изучающе.       Она вздернула подбородок — едва, почти незаметно. Но он уловил этот жест и улыбнулся краем губ, так, как улыбаются те, кто уверен: сопротивление — лишь ещё один способ приблизиться.       — Всего один поцелуй, драгоценная… — голос его стал почти бархатным.       Она приподняла бровь, и в тот момент, когда тонкая бретель её блузки соскользнула с плеча и ткань мягко опустилась ниже, будто подчёркивая игру, в которую она решила включиться, он наклонился к её губам. Почти коснулся. Почти позволил ей утонуть в этой близости.       Но она наклонилась к его уху — и её тихий смешок прошёл по его коже холодной искрой.       — Ещё чего…       Слова стали последним предупреждением. Следующее мгновение взорвалось болью. Резкий, точный удар коленом — туда, где мужчины особенно уязвимы. Он судорожно втянул воздух, но даже не успел выругаться, потому что она одновременно впилась зубами в кожу его шеи, чуть ниже уха — не поцелуй, нет. Метка. Насмешка. Обещание войны.       И исчезла. Быстрые, уверенные шаги растворились в коридоре, оставив его, согнувшегося над столом, со сбившимся дыханием. Он на мгновение прикрыл глаза, пытаясь совладать с болью… но вместо злости поднялось что-то иное, гораздо опаснее.       Интерес. И даже… возбуждение.       Он провёл пальцами по тому месту на шее, где всё ещё жгло её прикосновение, и почувствовал, как мышцы вздрагивают в ответ. Подушечки пальцев задержались на своей коже, словно он всё ещё ощущал её зубы, её дерзость, её смех.       — Чёрт… — выдохнул он тихо, выпрямляясь.       Задание? Больше нет. Теперь это необходимость. Поймать эту девчонку. Понять, что в ней за огонь. И почему от её укуса сердце бьётся так, будто ему кто-то раскрыл старую, забытую дверь в груди.       Он накрыл метку ладонью, словно оберегая, и посмотрел на пустые парты с таким выражением, каким смотрят хищники на пустую клетку, из которой только что сбежала добыча.       Довольно возбуждает.       Он провёл языком по внутренней стороне зубов, оценивая собственную реакцию, и усмехнулся. А может… стоит действительно позвонить старой знакомой — той, что знает, как отвлечь его в такие вечера и не задаёт лишних вопросов.       Но мысль о ней была слабой, блеклой. Ни одна из прежних не оставляла на нём следов так, как она. Хуже всего то, что ему это нравилось.

***

      СРЕДА.       Вечер в квартире Малека был приглушённым, лишь слабый свет настольной лампы освещала комнату. Дождь за окном стих, оставив лишь редкие капли, стекающие по стеклу. На столе стояла бутылка виски, почти пустая, и два стакана, один из которых был нетронутым. Малек сидел в кресле, его белая рубашка была расстёгнута, обнажая грудь. Глаза, задумчиво, смотрели куда-то в пустоту, несмотря на присутствие девушки напротив.       Рыжая студентка. Она была одной из тех, кто искал в нём не просто профессора, а приключение на свой прекрасный маленький зад, и Малек, обычно не отказывающий себе в таких удовольствиях, сегодня согласился почти машинально. Но теперь, когда она была здесь, её смех и лёгкие касания казались ему далёкими, как шум вечеринки за стеной.       — Ты сегодня какой-то… не здесь, — сказала Рут, игривым тоном, с лёгкой ноткой беспокойства. Наклонилась, её пальцы скользнули по его колену, поднимаясь выше, к бедру, и она улыбнулась, пытаясь поймать его взгляд. — Давайте я вас взбодрю, профессор.       Малек посмотрел на неё, его ухмылка была ленивой, но в ней не было тепла. Его мысли были где-то в другом месте — с Одри. Её образ, её тёмные волосы, её татуировка у ключицы, её стоны, которые он всё ещё слышал в своей голове, не отпускали его. Рут была красивой, яркой, но она не была ею, а если сравнивать, то вообще блекла на фоне той. Может так игрались чувства, врученные Купидоном. Он не знал.       Его рука сжала стакан с виски, он сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не заглушает тоску, смешанную с похотью, которая жила в нём, когда он думал о той, кто ускользала.       Она наклонилась ближе, её губы коснулись его шеи, но он едва почувствовал это и она не заметила его отстранённости, или сделала вид, что не заметила, когда руки скользнули к его ремню, расстёгивая с улыбкой. Подняла бёдра, одной рукой расстегнула его ремень и молнию, второй — стянула свои трусики в сторону, не снимая их полностью, и медленно, дразняще опустилась на него, принимая его целиком за один плавный, но глубокий толчок.       Профессор не сопротивлялся, но и не помогал; его руки лежали на подлокотниках кресла, будто он всё ещё решал, стоит ли вообще участвовать. Девушка наклонилась вперёд, грудь прижалась к его расстёгнутой рубашке, соски затвердели от холодного воздуха и от трения о голый торс.       Она взяла его лицо в ладони, провела большими пальцами в углу рта, пытаясь заставить его посмотреть на неё по-настоящему, но его взгляд оставался полуприкрытым, тёмным, далёким, и в этих глазах отражалась не она, а кто-то другой.       Он закрыл глаза, разум снова унёсся к другой. Ру была прямо здесь, её губы двигались по его шее, её пальцы скользнули ниже. Но он не хотел — не её. Тем не менее тело Малека реагировало само по себе: когда она начала медленно двигаться бёдрами, круговыми, почти гипнотическими движениями, чувствуя, как он твердеет под ней, его дыхание всё-таки сбилось.       Рут улыбнулась победно, наклонилась и прикусила его нижнюю губу, потом провела языком по пятну в его шеи, словно хотела стереть чужой вкус, который, она чувствовала, всё ещё был у него во рту. Тёплая, влажная, обволакивающая, она продолжала двигаться, сначала медленно, наслаждаясь тем, как он невольно подаётся навстречу, потом всё быстрее, выгибая спину, запрокидывая голову так, что рыжие волосы хлынули по её спине до самого пояса.       Ладони легли ему на плечи, ногти впились в кожу, и она использовала эту опору, чтобы подниматься и опускаться сильнее, глубже, каждый раз вырывая из него тихий, почти беззвучный выдох.       Но в голове Малека представлялась совершенно другая персона. Он видел тёмные волосы вместо рыжих, чувствовал её запах вместо сладких духов Рут, слышал её прерывистый стон вместо чужого.       Когда Рут наклонилась и прижалась грудью к его лицу, он закрыл глаза и представил, как это Одри дышит ему в шею, как её пальцы впиваются в его волосы, как её бёдра дрожат от его толчков. Его руки наконец поднялись, но не ласково: он сжал её талию так сильно, что на бледной коже остались красные отпечатки пальцев, и начал задавать свой ритм, жёсткий, почти наказывающий, будто наказывал не её, а себя за то, что не может сейчас обладать той, кого хочет по-настоящему.       Девушка задыхалась от удовольствия и боли одновременно; стоны стали громче, почти криками, она выгибалась всё сильнее, внутри всё сжималось и пульсировало.       Она чувствовала, что он близко, и хотела, чтобы он кончил, хотела доказать себе, что может вытеснить любую хотя бы на эти несколько секунд. Но когда он наконец с хриплым, почти животным рыком достиг пика, его пальцы впились ей в бёдра так, что завтра останутся синяки, а из горла вырвалось имя, которое не принадлежало ей.       «Одри…»       Тихо, едва слышно, но студентка услышала. Она замерла на нём, всё ещё дрожа от собственного оргазма, а, а он уже отстранился, глаза закрыты, дыхание тяжёлое, лицо отчуждённое. Медленно слезла с его колен, ноги подкашивались, трусики всё ещё были сдвинуты в сторону, волосы прилипли к мокрой от пота спине.       Она смотрела на него несколько секунд, потом молча подобрала платье, надела его через голову и вышла, не хлопнув дверью, просто тихо закрыв её за собой.       Малек остался сидеть в кресле, рубашка распахнута, брюки расстёгнуты, грудь тяжело вздымается. Он не включал свет. Не шевелился. Только в полной тишине, в лунном свете, прошептал ещё раз, уже без свидетелей:       «Одри…»       Синнер откинулся в кресле, его рука снова нашла стакан, и он сделал ещё один глоток виски. Ладонь скользнула к брюкам, расстёгивая ширинку, и он закрыл глаза, позволяя фантазиям о девушке захватить его. Его мысли были полны её — её кожи, её стонов, её подчинения, — и он утонул в них, пока виски и одиночество не стали его единственными спутниками в этой холодной, лунной ночью.

***

      ЧЕТВЕРГ.       Четверг выдался таким тихим, что квартира казалась заброшенной. Одри не пошла ни на пары, ни даже к кофемашине в общую кухню — будто исчезла из мира, оставив за собой только замок на дверях и ту хрупкую тень, что отбрасывал её собственный страх.       Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и спорила сама с собой — нет, точнее, спорили они обе: тревожная, дрожащая человеческая оболочка и та, другая… древняя, сияющая, почти божественная, которая не понимала, почему она должна уступать какому-то земному мужчине, его голосу, его взгляду.       — Он опасен, — шептала человеческая часть.       — Он всего лишь преграда на пути, — холодно отзывалась внутренняя, — а ты — кто?       Одри резко поднялась, подошла к зеркалу, глядя на своё отражение так, будто там стояла не она, а соперница. С полки сдёрнула ножницы — дешёвые, бытовые, но с нормальным таким металлом — и несколько раз медленно повела ими вверх-вниз, оценивая длину волос, линию шеи, выражение глаз.       — Просто… перестать быть собой, да? — выдохнула она, нервно дрогнув.       — Или перестать быть слабой, — прошипела божественная часть внутри.       Так она и провела половину дня — споря, размахивая ножницами перед отражением, то подступая ближе, то отступая, то решаясь, то пугаясь.       Ближе к вечеру воздух в комнате дрогнул, и рядом с её плечом вспыхнула золотистая точка. В следующее мгновение из неё вышел Купидон — уставший, раздражённый, но всё такой же невероятно сияющий, будто с веток мирового древа только что сполз солнечный луч.       — Ты не пойдёшь туда, — сказал он сразу, устремив на неё строгий взгляд.       — Не твоё дело, — фыркнула Одри. — Я разберусь.       Купидон переплёл руки на груди, крылья дрогнули.       — Разберёшься? Ты вчера едва сдерживала себя. Этот смертный сводит тебя с ума, а ты вместо того, чтобы уйти и успокоиться, собираешься завтра явиться и смотреть ему в глаза? Дафна, вернись домой. Спрячься. Или хотя бы дай мне…       Она вскинула ножницы.       — Ещё одно слово, пернатый, — пригрозила она, — и я подумаю, что твои крылья слишком красиво выглядят, чтобы их не подрезать.       Он выдохнул, как будто именно сейчас понял, насколько она нестабильна.       — Ты… угрожаешь мне ножницами? — Купидон приподнял бровь.       — Я угрожаю тебе забрать твою долбаную свободу, если ты не перестанешь вмешиваться в мою, — процедила она, делая шаг вперёд. — Мне нужно тишина.       Купидон отступил, поднял руки, и в его голосе раздалось то самое божественное раздражение, от которого войну могли начать целые пантеоны:       — Ладно. Сама так сама. Но когда всё рухнет — даже не думай звать меня.       Одри фыркнула, разворачиваясь к зеркалу.       — Да я вообще никого звать не собираюсь.       Золотой свет вспыхнул — и Давид исчез, оставив после себя запах слегка подгоревших нервов. Девушка опустила ножницы, прижала ладонь к груди и впервые за день почувствовала… тишину. Внутри неё обе половины затаились, готовые к следующему дню. Готовые к встрече, которую ни одна из них уже не собиралась избегать.

***

      ПЯТНИЦА.       Давид не спал всю ночь. Он сидел на подоконнике, свесив ногу вниз, и жевал край пальца — привычка, которую Микаэль считал недостойной небесного обитателя, но которую тот так и не смог искоренить. Внутри жгло нечто похожее на упрямство: он не мог проиграть. Не как Купидон, не как наблюдатель… и уж точно не как тот, кто начинал испытывать неподобающий азарт.       Когда Одри наконец открыла дверь и вышла из квартиры, Давид приподнялся — лёгким движением, будто его тело было невесомым. Он следовал за ней по крышам, пока она шла по улице, застёгивая пальто одной рукой, а другой поправляя волосы, которые никак не хотели слушаться.       Она выглядела скованной, но решительной. И это бесило.       — Ну уж нет, — шепнул он, поднимая свой лук. — Ты туда не пойдёшь с ясной головой.       Он вложил стрелу из чистейшего эфира, натянул тетиву — движение давалось легко, почти автоматически. Нужно было слегка сместить внутренний баланс Одри: добавить раздражения, капельку ненависти, необходимое напряжение, чтобы она сорвалась на Малека при первом же слове.       Всё было рассчитано. Угол. Расстояние. Он выдохнул — и выпустил стрелу.       Золотая линия сорвалась с кончика пальцев… и в ту же секунду всё пошло не так. Девушка остановилась, чтобы поправить шнурок на ботинке — резкое, нелогичное движение, которого он не мог предугадать.       Стрела пронеслась над её плечом, зацепив воздух настолько близко, что её волосы дрогнули… и вонзилась в совершенно другого человека, стоявшего поодаль и разговаривавшего по телефону.       Купидон замер. Мужчина — не студент, не знакомый ей человек — резко обернулся, моргнул… и его взгляд остановился на Одри с такой внезапной, яркой, нелепой любовью, что ангел чуть не выругался.       — Вот чёрт, — прошипел Давид. — Да твою же… дорогую небесную мать.       Одри ничего не заметила. Поднялась, отряхнула колено и продолжила путь к университету, словно ничего не случилось.       А мужчина — получивший стрелу, предназначенную вовсе не ему — медленно двинулся за ней. Ошарашенный. Очарованный. Безумно, нелепо, катастрофически влюблённый.       Давид провёл ладонью по лицу.       — Только не это… Микаэль меня убьёт.       Он снова поднял лук. Промах был допущен. Промах нужно исправить. И Одри даже не подозревала, что за ней теперь идут уже два охотника.       Стояла в учебном заведении, прислонившись спиной к двери, которую заранее заперла на два оборота — будто это могло удержать не Малека, не Купидона, не небесные правила… а саму себя.       Божественная часть внутри неё билась яростно. Глухо. Непреклонно. Как зверь, загнанный в клетку из человеческой плоти.       В животе скручивало так, будто узкие виноградные лозы сжимали внутренности — древняя, первозданная боль, знак того, что Дафна отказывается подчиняться.       Одри закрыла глаза, пытаясь дышать. Не помогало.       — Ты должна… бежать. Прятаться.       Стрела солнечного света, разбегающаяся вдоль позвоночника.       — Я должна жить, — сквозь зубы прошептала Одри. — И я устала.       Божественная часть взвыла внутри — так, что кожа на руках покрылась мурашками. Человеческая — слабая, усталая, напуганная — сжималась от паники, тоски и боли, но всё равно оставалась упрямее той, что пришла из мифа.       — Ты не понимаешь… если ты сдашься, я исчезну. И ты тоже!       — Да в этом и смысл, — мысленно бросила Одри.       Она подалась вперёд, упираясь локтями в колени. И впервые ясно поняла:       Она хочет проиграть.       Хочет, чтобы библейская и мифологическая путаница, опасные богоподобные игры, погони, укусы, охота — закончились. Чтобы клацнул механизм небесной машины, и из неё вышли обе: и Дафна, и она сама.       Одри — человек, студентка, которую тревожность накрывает волнами. Дафна — нимфа, которую преследует солнечный бог, и которая вновь попала в охоту.       И в одной оболочке им было тесно.       Божественная часть из последних сил толкала её к побегу, отталкивала от мыслей о капитуляции, заставляла её тело сгибаться вдвое от боли — но Одри цеплялась за собственное решение.       — Я не хочу жить твоей жизнью, — прошептала она. — И я не хочу, чтобы он преследовал меня.       — А если это твоя судьба?       — Тогда я её перепишу.       Она поднялась — медленно, дрожащими ногами, схватилась за шкаф, чтобы выровнять дыхание. Дафна внутри билась, словно пытаясь пробить рёбра. Но человеческая часть была непреклонной.       Её план был сумасшедшим. Абсолютно неправильно логически. Безумно опасен. Но единственный, который мог избавить её от ноши. Чтобы изгнать нимфу, нужно было нарушить главное правило небес: проиграть намеренно.       Проиграть так, чтобы система сочла её непригодной к роли метаморфозы. Чтобы божественная часть оторвалась, как маска, и растворилась в воздухе, покинув тело.       Но для проигрыша нужно было… дать Малеку победить. Пусть и в таком извращённо-мифологическом контексте.       Одри сжала ножницы, держа их как талисман.       — Я всё равно человек, — сказала она себе. — Я не обязана быть той, кем хотят небеса.       Она вышла из комнаты, впервые за три дня перестав сопротивляться внутреннему зову.       Купидон спустился слишком резко, почти срывом — крылья он уже давно сменил на обычный прикид, а привычка входить в мир сверху осталась. Асфальт встретил его не самым лучшим образом, шумом и раздражающим ощущением тяжести в теле. Неудобное. Медленное. Человеческое.       Он видел цель. Того самого — случайного, лишнего, заражённого ошибочной стрелой. Мужчина шёл за Одри на расстоянии, сам ещё не понимая, почему не может свернуть, почему взгляд цепляется за её спину, за походку, за то, как она поправляет ремешок сумки.       — Исправим, — процедил Давид, вытаскивая другую стрелу.       Эта была не золотая. Тусклая. С утяжелённым наконечником. Стрела отторжения — не ярость, не ненависть в чистом виде, а то вязкое чувство, когда объект внезапно кажется чужим, раздражающим, ненужным.       Он натянул тетиву, прицелился — и в этот момент мир слегка сместился.       — Какая досада!       Голос прозвучал почти весело — слишком близко, чтобы быть случайным. Давид даже не успел обернуться. В плечо ударили сбоку, не сильно. Локоть дёрнулся, равновесие сбилось, и стрела ушла в сторону, вспоров воздух и разбившись о стену дома бесполезной вспышкой.       Он выругался и резко повернулся. Малек стоял рядом — в человеческом облике, с тем самым выражением лица, которое всегда означало одно и то же: он всё понял и ему это нравится. Спокойный, собранный, будто просто вышел подышать воздухом.       — Ты мешаешь, — процедил Купидон, сжимая лук. — Это не твоя партия.       — Уже моя, — ответил Синнер. — Ты промахнулся дважды. Это считается?       Он перевёл взгляд туда, где девушка уже сворачивала за угол, и в его лице мелькнуло что-то хищное — не торжество, не азарт, а холодная уверенность.       — Убери свои игрушки, Давид, — добавил он тише. — Ты делаешь только хуже.       Купидон стиснул зубы.       — Ты не понимаешь, что с ней происходит.       — Понимаю достаточно, — отозвался Малек и сделал шаг вперёд, вынуждая того отступить. — И, в отличие от тебя, я не стреляю вслепую.       Несколько секунд они смотрели друг на друга — «ангел» и метаморфоза, каждый уверенный, что действует правильно.       Потом Малек отвернулся.       — Не мешай. Иначе следующая «досада» будет не случайной.       — Обязательно встретимся там, когда я вернусь с выигрышем.       Давид уже поднёс вторую стрелу к тетиве, когда почувствовал движение слишком поздно. Не толчок — именно сбивка, точная и рассчитанная. Синнер влетел в него плечом, и оба рухнули на пол коридора, прокатившись между стеной и рядом шкафчиков.       Лук ударился о плитку, стрела выскользнула из пальцев.       — Ты охренел?! — прошипел Давид, пытаясь перехватить оружие.       — Ты стреляешь в толпе, — холодно ответил, перехватывая его запястье. — Это уже не ошибка, это халтура.       Они сцепились молча. Давид рванулся, пытаясь дотянуться до колчана, Малек в ответ ударил локтем, сбивая равновесие. Лук выскользнул окончательно, несколько стрел рассыпались по полу и… сработали.       Одна ушла в сторону — в мужчину у автомата с кофе. Другая — в девушку, стоявшую у окна. Третья — рикошетом задела кого-то за спиной.       Коридор на секунду замер. А потом началось.       Люди резко оборачивались друг к другу, замирали, ловили цепкие взгляды. Кто-то засмеялся без причины, кто-то шагнул вперёд, словно узнав давнего возлюбленного. Пространство мгновенно наполнилось шумом, голосами, сбившимся дыханием.       — Прекрасно, — сквозь зубы выдохнул Давид. — Просто идеально.       Синнер воспользовался моментом. Резко отпустил его руку, перекатился, схватил лук и колчан одним движением, словно делал это тысячу раз. Встал уже с добычей.       — Спасибо, за содействие, — бросил он на ходу. — Ты сам упростил мне задачу.       Купидон рванулся следом, но было поздно. Толпа сомкнулась вокруг него слишком быстро. Кто-то схватил его за руку, кто-то за плечо.       — Подожди… — прошептала девушка, глядя на него так, будто он был единственным человеком в мире.       — Вы… мы раньше не встречались? — спросил мужчина, делая шаг ближе.       Давид дёрнулся, но его уже держали с двух сторон. Влюблённые. Очарованные. Ошибочно задетые. Он увидел, как Синнер исчезает в конце коридора — спокойно, не оглядываясь.       — Чёрт, — выдохнул Давид, позволяя толпе сомкнуться окончательно. — Теперь меня убьёт не только Микаэль.

***

      Профессор передвигался по коридору спокойно, почти лениво. Он не спешил. Спешка была человеческой привычкой, а он действовал по другой логике: вероятность, пересечение траекторий, повторяемость маршрутов. Одри должна была пройти здесь — слишком очевидная точка, слишком прямой путь между корпусами.       Он шёл, вглядываясь в лица девушек, которые попадались навстречу: мимолётно, без интереса, сразу отсекая лишние признаки. Не та — слишком уверенная. Не та — глаза другие. Не та — фигура отличается. В основном он искал не по внешности, а по напряжению, по тому, как она ведёт себя.       Коридор гудел — после стрел Купидона здесь всё ещё витал странный, липкий фон, но Малек умел игнорировать шум. Он отмечал отражения в стекле, силуэты в боковом зрении, шаги за спиной. Всё складывалось, как должно.       Одри в это время шла навстречу потоку — резко, почти агрессивно, будто раздвигая пространство плечами. Голова опущена, челюсти сжаты, шаг слишком быстрый для обычного дня. Внутри неё всё ещё спорили две сущности, и каждая тянула в свою сторону. Она не смотрела по сторонам — и именно это её выдало.       Столкновение произошло внезапно.       Она буквально влетела в него — грудью в грудь, слишком близко, сильно впечатавшись. Малек среагировал мгновенно: руки сомкнулись вокруг неё прежде, чем она успела отшатнуться. Не грубо — уверенно, как ловят того, кто сам бежит в ловушку.       — Осторожнее, — прошептал он.       Одри замерла. Подняла глаза. И в тот же миг поняла, в чьи руки попала.       Её тело дёрнулось, но он уже держал крепко — не сжимая, не причиняя боли, просто не давая уйти. Коридор продолжал жить своей жизнью, студенты обходили их стороной, не замечая ничего странного. Для мира это выглядело как случайная встреча.       Для них — как точка невозврата. Малек склонился чуть ближе, чтобы только она услышала:       — Боги редко желают тех, кто сам идёт в руки. Ты же — как плод, что горчит на языке и оттого желанней мёда. Я бы солгал, назвав это случайной встречей. В тебе есть та мера упрямства, из-за которой Олимп терял головы… и боги — достоинство.       Он втолкнул дверь ближайшего кабинета плечом, почти машинально, и только когда замок щёлкнул за их спинами, понял, что что-то пошло не по плану. Она не вырывалась. Более того — первой остановилась, подняла на него взгляд и произнесла это ровно, без надрыва, как приговор, вынесенный самой себе:       — Я готова проиграть.       Малек замер. Не от слов — от тона. В нём не было ни кокетства, ни паники, ни той привычной лжи, которую люди называют капитуляцией.       — Вот как, — протянул он с усмешкой, в которой мелькнуло недоверие. — Ты слишком долго бегала, чтобы сдаться так просто.       Она шагнула к нему сама, не спрашивая разрешения, и это движение было почти вызывающим. Ладони легли ему на плечи, пальцы сомкнулись на затылке, притягивая ближе. Он почувствовал тепло её дыхания так близко.       Инстинкт требовал поддаться. Роль — довести до конца. Но он не позволил.       Мужчина перехватил её руку, мягко, но уверенно, и прижал её ладонь к своим губам, закрывая их, не давая ей сделать последний шаг. Его взгляд потемнел — не от желания, а от некой несправедливости.       «У богов существует совесть?»       — Нет, — сказал он спокойно. — Так победы не берут.       Он отстранился на полшага, всё ещё удерживая её за руку.       — Объясни, — добавил тише. — Не мне. Себе. Почему ты решила проиграть именно сейчас.       Она выдохнула, будто только этого и ждала. Плечи опустились, напряжение схлынуло, и вместо нимфы, бегущей от охоты, перед ним снова оказалась Одри — уставшая, загнанная, слишком живая для чужой роли.       — Потому что это не моя война, — сказала она наконец. — Я не выбирала быть частью вашей игры. Не выбирала, чтобы во мне жили двое. Я устала доказывать, что могу убегать.       Она подняла на него глаза — прямой, почти злой взгляд.       — Если проигрыш — единственный способ остаться собой, я выберу его. Даже если цена… ты.       Малек молчал несколько секунд. Победа была на расстоянии вытянутой руки — и впервые за всё задание это расстояние показалось ему слишком коротким.       — Ты понимаешь, — медленно произнёс он, — что сдаёшься не мне?       — Понимаю, — ответила она. — Я сдаюсь тому, что не хочу этого бесконечного бегства.       Малек медленно выдохнул. В словах не было просьбы, не было игры. Это было признание — редкая валюта даже среди богов.       — Я понимаю, — заговорил он наконец. — Бегство изматывает сильнее, чем любая охота. Особенно когда тебя заставляют бежать не от врага, а от самой себя.       Он смотрел на неё иначе. Не как на цель, не как на выигрыш, не как на то, что должно оказаться в его руках, чтобы механизм щёлкнул и задание было завершено. Впервые — как на выбор. Как на существо, которое имеет право сказать «хватит».       — Это влечение… — продолжил он, почти задумчиво. — Оно не моё. Оно не твоё. Оно навязано.       Сделал шаг назад — и воздух рядом с его рукой дрогнул. Из пустоты, как из разреза в реальности, появилась стрела. Не золотая, не свинцовая — простая, чистая, лишённая украшений. Такая, какой заканчивают.       Он подошёл ближе. Медленно, давая ей время отступить — но она не отступила.       — Я не буду заставлять тебя любить. И не буду наказывать тебя за отказ.       Он поднял стрелу и, не причиняя боли, точно, почти бережно, вонзил её туда, где билось сердце. В узел, где спутались страх, влечение и чужая воля. Она ахнула от внезапной пустоты. Как будто внутри распахнулось окно, и сквозняк унёс всё лишнее.       Когда он отступил, она всё ещё стояла. Посмотрела на него, ожидая продолжения — будто он сейчас сделает то же самое с собой.       — Ты не… — начала она.       — Нет, — перебил он мягко. — Я оставлю это.       Она продолжала молча смотреть на него, будто пыталась разгадать не поступок — природу сбоя. В её взгляде не было ни благодарности, ни упрёка. Только тихое, почти детское непонимание: зачем.       Малек не спешил уходить. Впервые за долгое время он не знал, что должен сделать дальше — и это чувство странно ему нравилось. Не как азарт, не как охота. Скорее как пауза между ударами сердца, когда мир замирает и не требует решения. Стоял близко. Настолько, что мог различить её дыхание, едва заметное, осторожное — словно она боялась спугнуть саму возможность этого мгновения. Он мог бы наклониться. Мог бы коснуться её губ, стереть это замешательство, продолжить — правила уже были нарушены, дальше считать было бессмысленно. Капитуляция случилась давно. Но он не сделал ни шага.       Ему вдруг захотелось невозможного — чтобы она сама решила. Не из-за стрелы. Не из-за долга. Не из-за бегства. А просто потому, что так чувствуется правильно. Если она ничего не сделает — он примет это. Если отвернётся — тоже. Даже если они так и останутся стоять, разделённые сантиметрами и вечностью.       Она поняла это раньше, чем осознала. Медленно, словно пробуя реальность на вкус, Одри сделала шаг вперёд. Не к губам — нет. Она наклонилась и коснулась губами его щеки — легко, почти неловко. Этого было достаточно.       Щёлк.       Палец профессора сжал кнопку на циферблате часов. Мир дрогнул — не заметно для неё, но ощутимо для него. Время послушно провернулось вперёд, задание схлопнулось, как закрытая книга. Формально — завершено. Безупречно.       Он развернулся к ней прежде, чем мгновение исчезло окончательно.       — Поздно, — тихо сказал он, уже зная, что сделает.       И поймал её губы. Поцелуй был другим — не тем, что требует, не тем, что играет. Настоящим. Коротким. Живым. Таким, который не оставляет сомнений, но и не просит продолжения. Когда он отстранился, в его взгляде не было триумфа.       — Это мой проигрыш, — произнёс он почти с улыбкой. — И, пожалуй, самый честный из всех.       Тело мужчины стало рассыпаться, словно его собирали не из плоти, а из света и пепла. Крупицы медленно оседали в воздухе, таяли, не оставляя следа. Одри не сделала ни шага, только сжала пальцы, будто могла удержать то, что изначально не принадлежало миру людей.       Опустошение накрыло не болью — тишиной. Такой глубокой, что в ней глохли мысли. Чувства, лишённые имени, оседали где-то под рёбрами, тяжёлые и немые. Ей хотелось спросить — успел ли он понять, что сделал, — но спрашивать было уже не у кого.       Оставалась лишь вера. В то, что там, по ту сторону завершённых заданий и проигранных побед, с ним всё будет хорошо. Что он не исчез — а просто вернулся туда, где ему позволено быть собой.