Правда

      Первый Маршал отмахнулся от своего оруженосца, как от докучливой помехи, отправив его где-нибудь погулять. В любом другом случае Ричард непременно бы разозлился, возмутился и обиделся. Но не сегодня. Не в шикарном дворцовом парке, где можно было бродить по тропкам между пышными зелёными кустами в надежде встретить Её Величество. Катари. Эту прекраснейшую из женщин. Светлую, как летнее небо и такую же лучащуюся. И Ричард бродил, сворачивая то на одну дорожку, то на другую. И уже, кажется, заблудился. Ну и как теперь выбираться из этого кошкиного лабиринта? Он с досадой прикусил губу. Слишком сильно прикусил. На ней выступила кровь. Он полез в карман за платком. И уставился на тонкую тёмно-синюю ткань с вышитой серебряной нитью монограммой. Ах, да! Монсеньор одолжил ему свой платок, когда Ричард веткой расцарапал щёку. А Ричард его так и не вернул.          Порыв ветра подхватил тонкую, почти невесомую ткань. Ричард беспомощно наблюдал за её полётом.          И, похоже, уже не вернёт.          Ричард подошёл к раскидистому дереву, за ветвь которого зацепился платок. Вещь была дорогая. Вряд ли, конечно, монсеньор попеняет своему нерадивому оруженосцу за её потерю – таких платков у Алвы наверняка несчитанное количество, он и забыл уже, что один отдал Ричарду. Вот только сам Ричард будет помнить.          Придётся всё-таки лезть. Ричард вздохнул. По деревьям он лазил… хм… когда же? Ещё жив был отец…          Потом матушка запрещала. Отчитывала его. Говорила, что герцогу недостоит себя вести, как крестьянский мальчишка, ворующий яблоки в господском саду.          Ричард огляделся. Ровно и тщательно постриженные зелёные кусты сплошной стеной отгораживали этот укромный уголок сада. Людей видно не было. Значит, и у позора герцога Окделла свидетелей не будет. Ричард решительно вцепился рукой в ветку.          Залезть оказалось на удивление легко. Он выпутал платок из листьев и убрал в карман – мало ли куда ещё ветер решит занести драгоценную ткань? Посмотрев вниз, Ричард покрепче ухватился за ствол. И как он будет спускаться? Он раньше и не думал, что боится высоты. Но сейчас земля, покрытая сочной, обманчиво-мягкой травой была так далеко. Ричард огляделся, решив, привыкнуть немного к высоте, а заодно определиться, в какой части королевского сада он находился и как пробраться к главным аллеям. Углядел знакомый фонтан, а у фонтана со скучающим выражением лица, сложив руки на груди, стоял и внимал кардиналу эр Рокэ. Кардинал, в отличии от монсеньора, спокойствием похвастаться не мог – его руки совершали какие-то странные нервные жесты. Лица, правда, Ричард не видел. Но наверняка брови гневно сдвинуты, а рот напряжён. Ричард так чётко представил себе это. А ещё он слишком хорошо представлял, что чтобы там не пытался донести Сильвестр до герцога Алвы – всё это было бесполезно – Первый Маршал всё равно поступит так, как вздумается ему самому.          Интересно, каким будет выражение лица его эра, если Ричард прямо сейчас позовёт его и попросит снять себя с дерева? Ричард хихикнул и подавил желание именно так и сделать, чтобы посмотреть на это воочию.          Пора было спускаться. И, кажется, Ричарду уже не было страшно. Он переставил ногу на ветку ниже и замер, услышав шаги. Только этого ему не хватало! Кого принесло в этот укромный тихий уголок парка? Какую-нибудь фрейлину и её кавалера? Сейчас они устроятся под деревом, начнут шептаться, целоваться. А потом эреа запрокинет голову, подставляя губам возлюбленного нежную шейку и… заметит Ричарда на ветке. Крику будет! Ричард заранее поморщился, представив толпу сбежавшихся на девичий визг придворных.          Рядом с деревом остановился эр Август. Наверх он не смотрел и притаившегося в ветвях, словно птичка, герцога не заметил. Тот вздохнул с облегчением и уже приготовился слезать, но не успел. Из-за куста появилась Катари. Она почти бежала, гневно поджав губы. Ричард впервые видел её такой. Он и не подозревал, что эта нежная, возвышенная и совершенно неземная женщина умела злиться.          - Зачем вы позвали меня, эр Август? Что ещё я должна сделать?          - Откуда этот напор, Ваше Величество? – насмешливо уточнил Штанцлер. – Я всего лишь хочу узнать, как продвигается ваше общение с юным Окделлом? Он доверяет вам?          Королева фыркнула.          - Всецело. Он слишком простая добыча, чтобы сопротивляться мне.          - Ну конечно. Помнится, вы обещали, что и герцог Алва падёт к вашим ногам, - в голосе Штанцлера звенела ничем не прикрытая насмешка, - однако затащить его в свою постель вам так и не удалось.          Катарина сжала тонкие пальцы в кулаки. Ноздри её раздувались, делая её лицо холодным и каким-то хищным.          - Не сравнивайте мальчишку с искушённым женским вниманием мужчиной! К тому же, Алва слишком предан Фердинанду, для него спать с королевой – измена королю и Талигу.          - Алва всегда верен своим обещаниям, - согласился Штанцлер. В голосе его слышалась досада. – Эгмонт, помнится, тоже был человеком слова. Однако, как же легко он забыл про присягу, разменяв свою верность на вашу улыбку.          - Эгмонт был мужчиной! И тогда я понимала. Его значимость для осуществления наших планов. Он мог привести на трон мальчишку Ракана. И тогда я была бы свободна. И Эгмонт тоже. Новый король позволил бы признать его брак недействительным. Но зачем нам щенок Мирабеллы?          - Ваше Величество, притворяйтесь наивной дурочкой перед вашими юными воздыхателями, - строго сказал Штанцлер. – На меня ваши приёмы не действуют. Или вы всерьёз пытаетесь меня убедить, что не понимаете, чем так важен Окделл? Он один имеет доступ к Ворону. Никто иной не обойдёт кэналлийскую охрану. Никого иного Алва к себе не подпустит. Нужно только правильно настроить мальчишку – напомнить ему, кто убил его отца. Но этого может оказаться мало. Я уже скормил ему старые слухи о Придде. Доверие Окделла к Ворону подорвано – он ждёт подвоха и настороже. Теперь ход за вами – очаруйте его. А потом наврите что-нибудь этакого про Алву, например, расскажите о ваших любовных приключениях, заменив имя на «Рокэ». Заставьте глупого юнца чувствовать себя вашим единственным спасителем.          - И что он сделает? Вызовет Ворона на дуэль? – Катари рассмеялась. Слишком громко. И, похоже, истерично.          Штанцлер тряхнул её за плечи.          - Прекратите эту глупую истерику! Вам прекрасно известно, что на дуэли у Окделла нет ни единого шанса. Зато перед ядом все равны.          - Вы хотите заставить щенка отравить Ворона? – прошептала Катарина. – И думаете, что он будет так глуп, что согласится?          - А вот это зависит от ваших стараний. Вы же очень постараетесь, Ваше Величество?          - Да, конечно, - голос королевы звучал холодно и ровно. Похоже, женщина уже взяла себя в руки.          - Вот и замечательно. Доброго вам дня, Ваше Величество.          Штанцлер поклонился. Ни на шаг не отступив от этикета. Но его вежливость сейчас выглядела как изысканное издевательство. Королева молча, не прощаясь, развернулась и быстро пошла по тропинке прочь. Штанцлер постоял ещё немного, дождался, когда женщина скроется из виду и медленно побрёл вперёд.          Ричард опустил ногу, поставив её на ветку. Но стопа соскользнула, и он полетел вниз. Приземление выдалось болезненным – он рухнул на спину. Услышанное всё никак не хотело укладываться в его голове. Сердце сжималось от боли. Он хотел бы найти оправдание всем тем злым словам эра Августа и Катари… нет, королевы. Нет больше Катари – нежной, доброй, грустной, милой. И никогда не было.          Ричард попытался вдохнуть. И не смог.          И друга у отца никогда не было. Штанцлер лишь использовал его в своих планах. Подло и мерзко. Как разменную пешку. И Ричарда хотел так же.          Ричард хрипел и задыхался. Перед глазами всё плыло и постепенно меркло. Он попытался расстегнуть колет, но пальцы не слушались.          А Ричард верил им. Им обоим – доброму заботливому эру Августу, предупреждающему о том, какой опасности Ричард подвергался рядом с герцогом Алвой, и милой нежной Катари, смотрящей на него так…          Свет перед глазами совсем померк. И только громкий свист в ушах, да чьи-то тихие шаги свидетельствовали о том, что Ричард ещё не умер.          - Окделл! Да что с вами такое? – голос – властный – только попробуй ослушаться. И руки – сильные, надёжные. Эти руки быстро ощупали затылок Ричарда, его шею, пробрались под спину и потянули его вверх. Он почувствовал спиной опору. Понял, что навалился на чью-то грудь. Пальцы рванули его колет и поднырнули под его отворот, ладонь – горячая даже через ткань рубашки распласталась по его собственной груди. Будто делилась теплом.          - Ричард, дыши со мной! – приказал голос. Ричард не мог ослушаться. Он должен был подчиняться этому голосу. В конце концов, он ведь поклялся. – Вдох. Медленно.          И Ричард медленно вдохнул. Попытался медленно. Но получилось рвано.          - Выдох. Медленно.          Выдыхать было ещё сложнее. Но, кажется Ричард всё-таки справился.          - Вдох.          Сколько они вот так просидели прямо на земле в странных, но таких необходимых сейчас Ричарду объятиях, он не знал. Эр Рокэ отпустил его только когда Ричард успокоился и дыхание его выровнялось.          - Сможете встать? – спокойно спросил Рокэ.          - Смогу, - опрометчиво ответил Ричард и упрямо поднялся, хоть и пошатнулся.          - Монсеньор… спасибо, - тихо сказал Ричард, когда они медленно шли к выходу из королевского парка, но Алва лишь отмахнулся.          - Обучать оруженосца, конечно, обязанность рыцаря. Но я никогда не думал, что мне придётся учить вас дышать.          Ричард вскинулся, обожженный незаслуженной обидой колких слов… и сник, заметив, каким грустным почему-то был взгляд эра Рокэ. И вспомнились слова Штанцлера: «Алва всегда верен своим обещаниям». Да. Ведь обещал оберегать оруженосца и оберегал. Несмотря на то, что тот всячески мешал ему это делать, норовя впутаться во всевозможные неприятности. Или позволить себя впутать. Что ничем не лучше.                   - Так что же с вами произошло, юноша? Приступ надорской болезни? – спросил Рокэ, когда они вошли в его кабинет.          - Я, кажется, с дерева упал.          - Кажется? – удивился Рокэ, неуспевший дойти до кресла и внезапно развернувшийся в другую сторону. – Садитесь на софу и снимайте рубаху.          Монсеньор зарылся в содержимое комодного ящика, и Ричард молча повиновался.          - Я плохо помню, как слезал с дерева, - признался Ричард, когда монсеньор подошёл к нему и стал осторожно ощупывать его затылок.          - На голове шишек нет. Спина у вас и впрямь содрана. Но не глубоко. Терпите. Будет щипать. Зато заживёт быстро и без следа.          Эр Рокэ смочил чистую тряпицу каким-то раствором и осторожно промокнул ссадины.          - Надо же, и опять вы не издаёте ни звука. Стойки, как сами скалы Надора.          - Нет. Просто сейчас… сейчас мне кажется не больно, - пробормотал Ричард.          - Опять «кажется»? «Кажется» упал с дерева, «кажется» не больно. Что с вами, Ричард? Что произошло в парке?          Тёплые уверенные пальцы эра Рокэ осторожно, но деловито наносили прохладную мазь на пораненную кожу, а Ричард мучительно кусал губу. Нет, он не пытался сдерживать болезненные стоны. Лишь только слова. Слова, которые, если он произнесёт их вслух, расскажет, станут весомыми, реальными, как те самые упомянутые монсеньором Надорские скалы.          Впускать всё услышанное им сегодня в свою жизнь совершенно не хотелось. И Ричард молчал. Алва не торопил его. И больше не расспрашивал. Молча завершил лечение и отошёл к своему столу, но обходить его и садиться в кресло не спешил.          - Не одевайте пока рубаху – дайте мази впитаться, - посоветовал эр Рокэ.          И Ричард решился.          Он комкал рубаху пальцами и рассказывал. Без утайки. Повторял те страшные для него слова, которые произносили Штанцлер и королева. А монсеньор так и не сел в кресло – опёрся бедрами о стол, развернувшись к Ричарду и молча слушал. Внимательно, вдумчиво. И удивлённым совсем не выглядел.          - Ка… королева… она была любовницей моего отца? – выдавил из себя вместе со всхлипом Ричард, закончив рассказ и вскидывая наконец взгляд на эра Рокэ.          - Такие подробности жизни Эгмонта Окделла мне не известны, - пожав плечами, ответил монсеньор, - но я знаю, у кого можно спросить.         – Зачем она так со мной? Притворялась… А я ведь её… Я ей верил!          - Если вы хотите, чтобы вас утешали, вытирали слёзы, то вам не повезло с рыцарем. Я этого делать не умею, - спокойно и строго сказал Алва.          Ричард вздохнул и слегка покачал головой. Нет. Он и не надеялся. Просто хотел… Чего он хотел? Чтобы монсеньор понял?          А он наверное понимал.          - Дик, я хотел бы сказать вам, что в будущем вы ещё встретите людей и женщину, которые станут вам настоящими друзьями и никогда вас не предадут. Но я не имею привычки лгать, - вопреки жестокости слов, теперь голос эра Рокэ звучал мягко. – Людям свойственно искать выгоду в общении друг с другом. Многие ищут покровителя. Или пешку для собственных интриг. К сожалению, вас ещё не раз попытаются обмануть, использовать все ваши светлые порывы души в собственных корыстных интересах.          Рокэ оттолкнулся от стола, подошёл к софе и уселся рядом с Ричардом. Он приобнял оруженосца, изящные пальцы легонько сжали плечо  – Ричарда обожгло прикосновение к обнажённой коже. Он усмехнулся, маскируя за кривой вымученной улыбкой смущение.          - Вы действительно не умеете утешать.          - Я предупреждал, - напомнил Рокэ и прижался своим виском к виску Ричарда. Пряди длинных чёрных, как беззвёздное ночное небо волос щекотной волной рассыпались по плечу Ричарда, сползая на грудь.          - Значит, надо запереть сердце в каменную клетку и разучиться любить? – горько подытожил Ричард.          - Это не поможет. Человек всегда тянется к себе подобным. Ищет компанию. Кому-то хватает и мимолётной. А кто-то жаждет глубокой привязанности. И чувства всё равно возьмут своё.          - И как быть?          - Учиться разбираться в людях. Понимать их стремления. Оставлять разум холодным, даже если сердце пылает от чувств. И смотреть на предмет своего обожания не через дым от костра страсти, а трезво, как монах после заутреннего моления. Это трудно, Дик. И, к сожалению, подобную науку можно постигнуть только пройдя через вот такие вот интриги.          - Это… больно.          - Больно, - согласился Рокэ. – Но это жизнь. И любовь. А любовь часто оставляет шрамы. И вам повезло, что в этот раз только на сердце.          Впервые они говорили настолько откровенно и о столь личном. И для этого даже не понадобилось вино. Ричард вслушивался в каждое слово, старательно впитывая и запоминая. Хотя и понимал, что эр Рокэ прав – самому придётся споткнуться и не раз, пока научишься смотреть под ноги. Тут никакой чужой опыт не поможет – всё равно, что примерять на себя чужие сапоги.          - А какие шрамы любовь оставила вам? – спросил Ричард.          - Вы и впрямь хотите это знать? – эр Рокэ отстранился, и сразу стало холодней. Захотелось поспешно натянуть на себя рубаху, но Ричард не осмелился – он не знал впиталась ли уже мазь.          - Да.          Эр Рокэ встал и отошёл к столу, отвернувшись от Ричарда. И тот с сожалением подумал, что опять спросил лишнее и не вовремя. Спугнул откровенность монсеньора своим напором. И тот вновь захлопнул оконце в свою душу, не позволив Ричарду даже заглянуть в него.          Алва неспеша снял свой колет и потянул рубаху вверх. Ричард прикипел взглядом к обнажающейся коже – слишком ошарашенный неожиданностью действия. И даже позабыл о смущении. Он жадно смотрел.          Шрамы.          Они даже сейчас могли бы заставить рухнуть в обморок какую-нибудь высокородную эреа. Представлять, что было на их месте – кровоточащее месиво – Ричарду категорически не хотелось. Но и взгляда от спины монсеньора он отвести не мог – сновал вдоль гордой линии плеч, пробегал по позвоночнику, задерживался сначала на лопатках, а потом и на пояснице.          Ричард, не вполне владея собой, и чувствуя себя, словно выпил лишний бокал вина, а то и лишних пять, медленно поднялся и преодолел разделяющее их расстояние. Он поднял руку, но прикоснуться к исчерканной рубцами коже так и не решился. Эр Рокэ стоял неподвижно, позволяя себя вдоволь рассматривать.         Ричард чуть склонился и уткнулся лбом монсеньору в основание шеи, закрывая глаза и вдыхая аромат его волос – что-то незнакомое, но навевающее воспоминания о тёплом солнечном весеннем дне.          Хандрить Ричарду было некогда. Монсеньор всерьёз гонял его на тренировках. Нет бы проявить снисхождение! Ричарду ведь и так досталось – каково это было узнать, что и друзья и женщина, которую считал идеалом, оказались совсем не теми людьми, которых успел сам себе нафантазировать? Впрочем, Ричард быстро понял, что ужесточившиеся тренировки – это и было милосердие. Такое, каким понимал его герцог Алва. Он просто не давал своему оруженосцу времени и сил на душевные переживания. Ричард пообещал себе, что оценит это и будет благодарен монсеньору… когда сможет чувствовать хоть что-то помимо ноющей боли в натруженных мышцах и связках.          Прошло несколько дней. Но Ричард, несмотря на усталость иногда в минуты, когда мозг не был занят, например, запоминанием фехтовальных приёмов и разгадками хитростей эра Рокэ, продолжал задаваться вопросом, правильно ли он понял слова Ка… королевы – теперь она для Ричарда исключительно королева. Да и не было никогда той самой Катари. Его милой невинной Катари. Нет, в её отношении к нему самому Ричард уже не сомневался – его она иначе, чем «щенок» и не называла. Но вот намёк, который она походя обронила, буравил сердце Ричарда.          Была ли она любовницей отца?          Хуан, разыскав Ричарда в библиотеке, передал повеление соберано явиться оруженосцу в его кабинет. И Ричард послушался. Что могло потребоваться от него Первому Маршалу в уже довольно поздний вечерний час? Впрочем, сам эр Рокэ вернулся лишь недавно – Ричард слышал, как он, поднимаясь по лестнице давал Хуану какие-то указания на кэналлийском. Пожалуй, монсеньор успел лишь переодеться, да, наверное, умыться с дороги. Что же могло случиться? И не придётся ли Ричарду мчаться в ночь с каким-то срочным поручением да хоть бы и к Савиньяку?          Эр Рокэ – задумчивый и какой-то слишком серьёзный, сидел за столом. Он держал бокал вина. А второй бокал стоял на столе прямо перед ним. Рядом с жёлтым слегка помятым конвертом.          - Возьмите сначала письмо, Ричард, - распорядился эр Рокэ и пригубил вино.          Ричард послушался, растерянно оглядел конверт и уселся в кресло. Конверт был вскрыт. И тот, кто его вскрывал, скорей всего об осторожности и сохранении тайны не заботился – печать была сломана неаккуратно, так, что раскололась на мелкие кусочки и осыпалась с бумаги, остались только незначительные крохи, по которым совершенно нельзя было определить, чей герб когда-то скреплял конверт. А ещё бумага выглядела старой. Ричард осторожно извлёк письмо и вгляделся в полувыцветшие летящие буквы.          Каждое прочитанное слово отдавалось болью где-то за рёбрами.          Он знал эту руку, видел похожие – выведенные с нажимом прямые, стройные, как солдаты на построении, буквы. Но смысл написанного не желал укладываться у Ричарда в голове.          - Вы читали? – спросил Ричард, наконец отведя взгляд от начавшего мелко подрагивать в его пальцах листка.          - Нет. Мне лишь сказали, что это письмо было личным. Теперь возьмите вино, - предложил монсеньор.          Ричард поднялся из кресла. И голова внезапно закружилась. Пришлось замереть и стиснуть кулаки. Нельзя поддаваться слабости. Он не нервная эреа в конце концов!          Сначала Ричард протянул эру Рокэ письмо.          - Прочтите.          Забрав бокал, он вернулся в кресло и поборол желание проглотить хмельную жидкость залпом. Нет. Ричард пил медленно. Глоток за глотком. Изо всех сил сосредотачиваясь на ощущение жидкости на его языке, на её кислинке и тепле, пробегающем по горлу при каждом глотке.          Лишь бы не думать о прочитанном.          Эр Рокэ дочитал и молча поднял взгляд на своего оруженосца.          - Где вы раздобыли это письмо? – наконец поинтересовался Ричард.          - У кардинала, - без обиняков признался эр Рокэ, удивив Ричарда своей откровенностью. – Я подумал, что если кто-то и мог знать о тайном романе Её Величества с кем бы то ни было, так это он.          - Это письмо может быть подделкой! – с жаром выпалил Ричард, цепляясь за отчаянную надежду. И тут же вскинул встревоженный взгляд на монсеньора, ожидая его гневной отповеди на то, что посмел усомниться в Его Преосвященстве. Но герцог Алва совсем не выглядел разозлённым – он тонко, почти незаметно улыбался.          - Я рад, что вы не стремитесь поверить первому же подвернувшемуся письму, - внезапно довольным тоном похвалил эр Рокэ. – Любую важную информацию необходимо проверять.          - Но как?          - Обратиться к участникам тех событий.          Ричард горько усмехнулся.          - Даже если бы я имел наглость задать вопрос королеве, то она бы никогда не призналась. А у отца… у отца уже не спросишь.          - Зато есть эреа Мирабелла. Насколько понял я из письма вашего отца, если конечно допустить, что писал именно Эгмонт, он здесь мягко журит свою возлюбленную за то, что открыла правду об их связи его жене. Значит, ваша матушка, если написанное тут правда, знает об этой истории.          - Расспросить матушку и надеяться на её откровенность ещё безнадёжнее, чем на признание королевы! Если письмо – подделка, и не было никакого романа, то предположить подобное в разговоре с матушкой – оскорбить её. Непоправимо и непростительно. А если всё правда… матушка никогда не признает, что её покойный супруг был способен… способен на измену.          - Так спровоцируйте её, Ричард, - предложил эр Рокэ. – Женщины в порыве эмоций способны на запредельную откровенность. Нужно только правильно подобрать ключ.          - Как? – обречённо спросил Ричард.          Эр Рокэ пожал плечами.          - Это ваша матушка, и вы её лучше знаете.          Они замолчали. Эр Рокэ задумчиво изучал свой пустой бокал, а Ричард заворожено рассматривал своего монсеньора. Раньше он считал подобное неприличным. Опасался, что если будет пялиться на герцога Алву, тот заметит и высмеет. Сейчас уже не боялся. Наоборот, сейчас это казалось куда безопаснее, чем зарываться в собственные сметенные старым отцовским письмом чувства.          - Поступим так, - наконец спокойно и уверенно сказал эр Рокэ, - вы отправитесь в Надор в короткий отпуск. Заодно, возвращаясь в Олларию, заберёте с собой вашу сестру Айрис. Пора выводить её в свет. Думаю, месяца вам хватит погостить в родном доме и всё разузнать.          Ричард в этом уверен совсем не был, но спорить с монсеньором не стал.          В Надоре не изменилось совершенно ничего. Ричарду казалось, что с тех пор, как он выехал за пределы родного замка прошла целая жизнь, наполненная невероятными событиями, знакомствами, встречами. Предательством и игрой на его чувствах. А дома всё осталось ровно так же, как в тот самый памятный день, когда Ричард его покинул.          Айрис кинулась обнимать брата едва ли не раньше, чем он успел спешиться. Зато матушка застыла на ступенях словно мраморное изваяние – строгое и неумолимое. Ричард учтиво ей поклонился.          Замок словно пропитался холодом. А ведь на улице стояло тепло и весело пригревало солнышко. Только каменные стены, казалось, отталкивали его от себя. Будто что-то ледянило их изнутри. И у Ричарда мелькали крамольные мысли, что это эреа Мирабелла своей холодностью выстужала всё вокруг. Он отгонял эти недостойные почтительного сына мысли, но они вновь возвращались, стоило лишь оказаться с матушкой в одной комнате.          За ужином Айрис всё расспрашивала Ричарда – ей, непокидавшей родного Надора, было интересно решительно всё: и какие дома в столице, и какие там люди: во что одеваются, что едят, как проводят досуг. Но самоё большое любопытство в ней разжигал монсеньор Ричарда – герцог Рокэ Алва. Сестра желала знать о нём всё: красив ли, как про него болтали, будто сам Леворукий, и так же хитёр? И неужели он действительно такой заядлый подлец? И как Ричарду тогда живётся в доме подобного человека?          И что оставалось Ричарду? Врать он не умел совершенно, даже если бы захотел. А он не хотел. Как порочить имя человека, который единственный в столице, как оказалось, проявлял о нём – сыне мятежника – заботу? Приправленную своеобразными насмешливыми поучениями, конечно. Но Алва таков, каков он есть – красивый, умный, даже гениальный и бесконечно циничный. Впрочем, сейчас Ричард начинал думать, что человек с другим складом характера – более мягким и добросердечным – не забрался бы на такую вершину власти – его сожрали по дороге. Или разменяли как пешку.          Как это чуть было не случилось с самим Ричардом.          Вот Ричард и рассказывал сестре правду. О том, что монсеньор не морит его голодом, подарил коня, познакомил с некоторыми далеко не последними в Талиге людьми, например, с генералом Эмилем Савиньяком – весьма достойным человеком. О знакомстве с Марианной – хозяйкой самого известного игрального салона в столице Ричард упоминать не стал. И да, герцог Алва совсем не так красив, как о нём рассказывают – с Леворуким путают совсем не его, а капитана Личной Королевской Охраны (эту историю Ричард как раз от Эмиля Савиньяка и слышал). А вот о том, что по мнению Ричарда, герцог Рокэ Алва красотой Леворукого превосходил, он разумно предпочёл умолчать. Зато охотно подтвердил, что слава коллекционера женских сердец окутывала монсеньора совсем не спроста.          И вроде бы ничего особенного Ричард и не рассказал – он и так усиленно сдерживался и подбирал слова не способные до конца передать всего великолепия герцога Алвы, но и того, что он всё-таки наговорил, хватило чтобы испортить эрее Мирабелле настроение. Она слушала молча, гневно поджимая губы, и так и не притронулась к скудной еде на своей тарелке. Она хмурила тонкие брови всякий раз, когда её сын говорил о кровном враге что-то хорошее. Как будто знание, что герцог Алва мог обладать какими-то достоинствами раздражало её. И с каждым новым похваленным качеством всё сильней.          Наконец Ричард заметил гневное выражение лица матушки и замолчал, смущённо опустив глаза. Неужели эреа Мирабелла и в самом деле предпочла бы чтобы её сын оказался в услужении и под одной крышей с жестоким, беспринципным подлецом, да ещё и развратником, который бы покусился и на честь Ричарда и на его жизнь? Неужели ей было бы отраднее знать, что дни её сына наполнены лишениями и унижением? Он поспешил занять рот едой. Надо же, он и забыл, что в Надоре в трапезе привыкли придерживаться умеренности. Как велела эсператия. Сейчас, уставший после трудной и долгой дороги, проголодавшийся Ричард был бы очень рад куда меньшей приверженности его семьи к религии. Хорошо, что не выдал этих крамольных мыслей вслух. А иначе не избежать ему нотаций на тему безбожного Кэналлийского Ворона и его тлетворного влияния на Ричарда. С матушки станется объявить грехом и лишнюю тарелку супа.          Айрис тоже заметила материнскую хмурость. Но, в отличие от Ричарда, не смутилась. Наоборот, её взор разгорелся фамильным Окделловским упрямством.          - А ты бывал во дворце? – настойчиво спросила сестра.          Ричард угумкнул, тщательно пережёвывая откушенный хлеб, и Айрис продолжила расспросы:          - А узурпатора ты видел?          Ричард угумкнул вновь, вгрызаясь в ещё один хлебный ломоть.          - А королеву?          Ричард с трудом подавил кашель и поспешно проглотил недожёванный кусок. Он бы меньше всего хотел говорить именно на эту тему. Пожалуй, безопаснее было бы вновь рассказывать об уме и фехтовальных навыках Ворона.          - И какая она? Говорят, она очень красива и в неё влюблены все придворные мужчины. Это правда? – не унималась сестра.          Если и не все, то вот один влюблённый дурак всё-таки имелся. Раньше. Сейчас уже нет. Но Ричард вспомнил, как впервые увидел Её Величество. И какой она ему показалась.          - Она прекрасна, - вымолвил наконец Ричард. Сейчас он словно видел перед собой тот её грустный образ. И описывал именно его. – Чиста, как вода в первых весенних ручьях. И так несчастна – она существо нежное и ранимое – вынуждена находится рядом с узурпатором. Она так одинока. И так нуждается в друзьях и защитниках.          - Коронованная дрянь! – прошипела молчавшая на протяжении всего ужина эреа Мирабелла.          - Матушка! – в один голос воскликнули удивлённые Ричард и Айрис. Эреа Мирабелла была слишком хорошо воспитана и слишком религиозна. Представить, что она способна позволить себе выражаться подобными словами, её дети никак не могли.          - Зачем вы так о ней? – Ричард ухватился за этот разговор, внезапно узрев шанс. Пришлось вспоминать себя самого и всё то, что он имел глупость чувствовать и думать о Катарине Оллар до того рокового её разговора со Штанцлером совсем не предназначенного для посторонних ушей.          - А как ещё отзываться о подобной мерзавке? Она жена узурпатора!          - Невинная жертва! В девичестве она Ариго, а они – Люди Чести. У них просто не было выбора – разве ж они могли отказать королю в свадьбе?          - Чести у этой дряни нет! – безапелляционно заявила матушка. – Но я вижу, сын мой, эта кошка уже успела навести на тебя свои чары. Что ж, пора открыть тебе глаза и показать её истинное лицо.          Эреа Мирабелла резко поднялась из-за стола и быстро зашагала к выходу из столовой. Ричард замешкался. Сейчас он отчётливо понял, что вот она перед ним черта – отправиться вслед за матушкой означало перейти её и оказаться там, где его мир уже никогда не будет таким простым и понятным, каким он был раньше. Именно сейчас разрушатся его детские представления об отце и своей семье, о чести и долге. Развеются, как пригрезившиеся в полуденный сон иллюзии.          Ричард всё-таки встал. Негоже герцогу Окделлу бегать от правды. Пусть и болезненной. Горькой. Разрывающий на клочки все самые добрые его воспоминания.          Матушка привела его в кабинет отца. Ранее она никогда не пускала сюда Ричарда или Айрис, говорила, что здесь хранятся важные документы, которые не предназначены для детских глаз. А вот сейчас сама привела Ричарда. Признала, что он достаточно взрослый? Вряд ли. Ричард не тешил себя ещё одной иллюзией. Просто уж слишком задели её слова восхищения королевой из уст собственного сына. Прав был эр Рокэ. Как всегда прав. Даже казавшаяся Ричарду холодной и отстранённой его матушка оказалась не чужда обычных человеческих чувств.          Резкими нервными движениями матушка вытащила из ящика стола плоскую потемневшую от времени деревянную шкатулку, открыла её и протянула сыну письмо.          - Читай! – велела она. – Это было адресовано мне.          И Ричард, предчувствуя, что ничего приятного в чернильной вязи букв его не ожидало, повиновался.          Он полагал, что достаточно готов. Уж после того шокирующего разговора. После письма его отца, адресованного царственной любовнице. Ричарду казалось, что больнее уже не станет.          Стало.          В простых строках, испещривших коричневатый пергаментный лист, притаилось столько злобы. Столько страшных обещаний. Королева сообщала эреа Мирабелле о своих планах на её законного супруга. Пока ещё законного. О, она в подробностях расписывала, как будет добиваться признания брака Эгмонта недействительным. И добьётся. И тогда Мирабеллу вместе с дочерью отправят в монастырь, где они обе и сгниют в застенках. А щенок Ричард будет признан незаконнорожденным, а значит, лишён права на наследование земель и титула.          - Это писала мне прекраснейшая и невиннейшая королева – Её Величество Катарина Оллар, - прошипела матушка, когда Ричард вскинул на неё взгляд. – Теперь ты видишь, что это за дрянь? Коронованная шлюха!          Ричард вздрогнул от бранного слова, вылетевшего из уст его разгневанной матери.          - Мне не у кого было искать защиты. Кто бы пошёл против супруги короля? Только эр Август обещал мне помощь. Обещал, что как только Альдо Ракан взойдёт на положенный ему по праву рождения престол, то уничтожит всех Олларов.          Ричард молча разглядывал свою мать. Её глаза сейчас сверкали гневным фанатичным огнём. Щёки порозовели. И почему-то сейчас она перестала быть похожа на безжизненную мраморную скульптуру. Именно сейчас, вместе со злостью, в эрее Мирабелле вдруг всколыхнулась жизнь.          А ещё Ричард думал о том, что Штанцлер обещал двум женщинам – законной жене и любовнице Эгмонта Окделла одно и то же – как только придёт на трон Ракан, так сразу устроит их семейное счастье. Ричарду было сложно судить, верила ли Катарина словам Штанцлера или только делала вид, а вот матушка этими обещаниями жила.          - А потом мешался Ворон. Он убил твоего отца. И не дал вернуть корону Альдо. Она осталась у Олларов. У этой наглой бесстыжей бледной дряни! А Ворон заменил Эгмонта в её постели.          Ужас ледяными струями омыл сердце Ричарда. Ему сейчас показалось, что матушка так истово ненавидела герцога Алву не за убийство мужа, а за то, что он помешал претворению в жизнь обещаний Штанцлера о расправе над всеми Олларами. Показалось? Или это и впрямь имело место? Ричард никогда не отважился бы спросить.          Он вообще в тот вечер не проронил ни единого слова.          Выманить Ричарда из его комнаты не удалось даже Айрис. Обеспокоенная сестра пыталась расспросить, что же такого наговорила ему матушка, что брат уже три дня носа за дверь не высовывал. И никого не желал видеть. Только старая нянька приносила Ричарду еду. Впрочем, в и так скудной каше юный герцог ковырялся неохотно и миски отправлялись обратно на кухню почти с тем же количеством содержимого.          В конце концов Айрис надоели бесплодные попытки разговорить Ричарда и она, всерьёз обидевшись, исполнила его заветное желание – оставила в покое. Ну не мог Ричард рассказать сестре про любовную связь их отца с королевой! Достаточно и того, что его собственная вера в непогрешимость Эгмонта рухнула. Незачем портить светлые воспоминания об умершем отце ещё и Айрис.          Когда-то, кажется, ещё жив был отец, Ричард прочитал в какой-то книге фразу, которая вспомнилась ему лишь сейчас: «Солдат, предавший женщину, предаст и своего генерала. Генерал, предавший женщину, рано или поздно предаст своего короля». Тогда эти слова не тронули струн души Ричарда. Он в те наивные детские годы и не помышлял о женщинах. Тогда он и о королях-то не особо рассуждал – только о том, что слышал от родителей. Об узурпаторах Олларах и о необходимости вернуть на трон истинного короля – потомка Раканов. И вот сейчас Ричарду пришлось признать, что та почти сразу позабытая фраза оказалась сродни пророческому предсказанию. Именно так всё и случилось. Эгмонт Окделл сначала предал клятвы, данные в день свадьбы своей законной супруге, а затем и присягу, принесённую королю.          И всё это под лозунгами о необходимости возврата трона истинному королю.          Вот только двигало командиром восстания что? Ричард сейчас сильно сомневался, что долг и честь. Нет. Если и Эгмонту Штанцлер наобещал того же, что и Катарине – объявление его брака с Мирабеллой недействительным и разрешение на брак с овдовевшей после казни узурпатора Фердинанда Катариной, то войска в бой Эгмонт вёл не ради Ракана. А ради своей преступной страсти.          Эр Август. Штанцлер. Человек Чести. Манипулировать человеком, которого называл другом, используя сразу двух послушных его воле женщин – законную супругу и любовницу этого самого друга. А потом втянуть в свои интриги ещё и сына этого друга.          Где во всём этом Честь?          Все они – матушка, Штанцлер, королева непрерывно твердили Ричарду о Чести и Долге. И каждый желал добиться своего. Для всех Ричард был всего лишь орудием. Занесённым прямо над сердцем Кэналлийского Ворона кинжалом. Они, люди, так пекущиеся о человеческой благодетели, о святости клятв требовали от Ричарда чтобы он нарушил свою. Он ведь и впрямь поклялся не просто служить герцогу Рокэ Алве, а разделить с ним бой, честь и саму жизнь. Он и делил. Огрызался, ярился, выискивал недостатки в своём монсеньоре. И пропускал мимо глаз и сердца всё то хорошее, что только сейчас нашёл время разглядеть.          И пожалуй, сейчас самым главным для Ричарда являлось одно – герцог Рокэ Алва был всегда с ним честен.          За пять дней добровольного заточения матушка так и не пожелала навестить сказавшегося больным Ричарда. Она наверняка решила, что сын оплакивал свою разрушенную любовь к королеве. Это к лучшему. Не зачем ей знать, что Ричард оплакивал совсем иной светлый и непогрешимый образ – образец мужества, доблести, чести и верности. Сейчас он по-настоящему оплакивал своего отца. Так, как не смог даже в детстве.          На пятый день от него отстала даже Айрис. И только нянька приходила всё так же с миской и ломтём хлеба. И пыталась уговорить молодого герцога выйти на прогулку, ведь погода за окном чудесная. Но Ричард лишь натягивал одеяло на голову и прятал лицо в подушку. Он даже гардины раздвигать запретил.          Дверь скрипнув, отварилась. Лёгкие шаги проскользили по комнате. С треском разъехались занавески, впуская в комнату яркий солнечный свет.          - Айрис, я же просил! – недовольно пробурчал Ричард из своего укрытия.          - И ваша сестра послушно исполняла вашу волю, - отозвался бархатный и совершенно неуместный в этих холодных стенах северного замка голос. – Я же подобным послушанием не отличаюсь.          - Эр Рокэ! – изумлённо пискнул Ричард, почувствовал, как с него потянули одеяло и вцепился в него, что было сил.          - Я же просил меня так не называть, - напомнил монсеньор и дёрнул одеяло так, что ослабевший Ричард не смог его удержать. – Вылезайте наконец из своего кокона, Окделл!          Ричард сел и мрачно уставился на своего рыцаря. Как всегда безупречен и неотразим. Чёрная ладно сшитая по фигуре одежда из дорогой ткани и столь же чёрные волосы красиво лежащие волосок к волоску даже если герцогу Алве довелось полдня скакать верхом. Едва заметная улыбка, искривившая тонкие губы. И глаза – яркие, заглядывающие прямо в душу. Почему-то вспомнились строки из старой баллады, которую пели на балах, когда ещё был жив прежний надорский герцог: «А ворон трёхглазый, над миром летая, Что было, что будет, узрел свысока». У этого Ворона третьего глаза не было. Но и без того он, казалось, был способен проникать в самую суть.          А ещё вдруг захотелось выглянуть в так любезно открытое монсеньором окошко и посмотреть, сколько упавших в обморок служанок, увидевших прекрасного чужеземца, осталось лежать во дворе.          Сам же Ричард сейчас наверняка представлял из себя зрелище отнюдь не радующее глаз – всклокоченный, с опухшими покрасневшими глазами и носом. Он зябко вздрогнул и обхватил руками себя за плечи.          - Что вы тут делаете, монсеньор?          - Не утирать вам слёзы приехал, уж поверьте, - сообщил эр Рокэ.          И, ничуть не смущаясь и не ожидая разрешения, уселся на кровать рядом с Ричардом. Его бедро прижалось к бедру Ричарда, прикрытомо лишь тонкой тканью нижних штанов. И обнял за плечи, притискивая к тёплому боку.          - Я помню – утешать вы не умеете, - фыркнул Ричард, догадавшись, что вопреки словам, монсеньор примчался в северную провинцию вытаскивать своего нерадивого и слишком впечатлительного оруженосца из болота отчаянья, в которое тот неизбежно бы провалился.          Ричард уткнулся носом монсеньору в плечо и осмелился обнять его в ответ.          - Намечается война, - сообщил эр Рокэ. – И как по-вашему я поеду на неё без оруженосца?          Ричард улыбнулся, вдыхая запах своего рыцаря – дорожной пыли, морисских благовоний и чего-то мужского, присущего только ему. Война. Что ж. Теперь Ричард понимал в полной мере пристрастие герцога Алвы к войне.          Там совершенно не оставалось времени на пустые переживания.          Ричард плотнее прижался, впитывая в себя так необходимое в этом промёрзшем замке живительное тепло, чувствуя себя сказочной снежной девой, которую растопили объятия любимого. А в голове звучали строки из всё той же старинной баллады: «Кто мы? Мы – надежда! Ветер наш дух волей наполнит. Верности клятву Север помнит!»