Игры Пита

Не жди, не жди, К дубу приходи. Где мертвец кричал: — Милая, беги! Странный наш мир, и нам так странно здесь порой. Под дубом в полночь встретимся с тобой. Я подскакиваю в темноте, слыша собственное дыхание так громко, будто оно грохочет у меня в ушах. Кошмары расползаются прочь, оставляя после себя только эту песню в голове — песню, которую я не слышал уже много лет. Мужчина из моего сна, тот, кто её пел, тот, к которому обернулись волки-переродки, отвлекаясь от погони за мной… В реальности этот человек давно мёртв. Я жду, пока сердце перестанет колотиться как бешеное, и смотрю через комнату, на занавеску, которая легонько колышется над приоткрытым окном. В коротких просветах виднеется тёмно-серое утреннее небо. Наверное, сейчас где-то половина шестого. Вставать ещё рановато, но и засыпать уже бессмысленно. Я спускаюсь вниз на цыпочках, стараясь ступать как можно тише (хотя три ступеньки всё равно предательски скрипят, хоть ты тресни). Внизу осторожно приоткрываю дверь в пекарню. Всё чисто: дверь выходит в материнский кабинет, сейчас он пустует. Кухня, которая примыкает к кабинету, тоже безлюдна, но по запаху из печи, по мискам на столе и по открытому мешку с мукой ясно, что отец на ногах уже несколько часов. Его голос слышится не со стороны витрины, а из-за заднего окна, с улицы. Я подхожу к двери и заглядываю в щель ровно настолько, чтобы увидеть затылок отца и узнать, с кем он разговаривает. День Жатвы — официальный выходной, так что отец не обязан работать, но было бы глупо этим не воспользоваться. Утром еда никого не интересует. Но после Жатвы всё перевернётся: спрос на хлеб, пироги и торты подскочит, ведь ужас Жатвы сменится облегчением от того, что всё уже позади. Для нашей семьи это один из лучших дней по выручке. Один из немногих, когда выполнить норму действительно легко, хоть мы и не открываемся для покупателей до полудня. Он возвращается внутрь как раз в тот момент, когда я ещё не решил, что лучше — улизнуть мне обратно или нет. Увидев меня, он вздрагивает, едва не выронив освежеванную белку, которую я и ожидал увидеть у него в руках, когда заметил его с Гейлом Хоторном. Гейл, наверняка, получил за неё свежий хлеб: сделка, по обычным меркам, совершенно неравноценная. Но отец любит беличье мясо, да и в День Жатвы он уступчивее обычного. — Пит! Чего это ты так рано? — спрашивает он. — Не спалось, — отвечаю я. И вдруг, совершенно спонтанно, с тревожным ощущением, что я уже слишком взрослый, чтобы в этом признаваться, добавляю: — Кошмары. Боль в его взгляде такая явная, что мне приходится опустить глаза. — Понимаю, — тихо говорит он. Потом, явно пытаясь придать голосу обычный, будничный оттенок, спрашивает: — Друзья на сегодня что-нибудь планировали? Я гляжу на него, стараясь не показать разочарование из-за того, как легко он обошёл тему. День Жатвы сам по себе призывает либо к бегству от мыслей, либо к тому, чтобы копаться в них до тошноты, а чаще к чему-то среднему. В этот момент я вдруг с удивлением осознаю, что уже сравнялся с ним ростом. Говорят, я похож на отца. Его пепельные волосы темнее моих, но в остальном — да, если прищуриться, в зеркале можно увидеть его черты: квадратный подбородок, широко посаженные глаза, широкие плечи, плотное телосложение (теперь он больше мягкий, чем мускулистый, но когда-то у него была фигура борца). — Да, — говорю я. — Ничего особенного. С утра просто потусуемся. К обеду вернусь. Уилл придёт? — Разумеется, — отвечает он. — Конечно. Он выглядит потрясённым тем, что я вообще спросил. Как бы ни были испорчены отношения между Уиллом и мамой, это не помешает ему в День Жатвы сесть за один стол со мной и Рианом, возможно, в последний раз. Я сбегаю от этих мыслей и от боли на лице отца через чёрный ход. На пару секунд замираю в крошечном дворике, пока серебристый рассвет медленно подсвечивает утро: покосившийся пустой хлев для свиньи, пустующий с прошлого года; скривившееся старое яблоневое дерево, лиственное и родное. Через переулок от нас расположен захламлённый задний двор мастерской Фессеров, которые делают и чинят мебель. Через несколько домов дальше по улице слышны голоса: Гейл Хоторн делает ещё какие-то утренние обмены, судя по звуку, и его смех отзывается эхом в переулке. Я иду в противоположную сторону, обхожу угол ко вхожу пекарни и на западную сторону Городской площади, которая сегодня будет сердцем всех «празднеств». Бригада из Капитолия ещё не приехала, так что площадь почти пуста, лишь один рабочий подметает ступени Здания Правосудия, которое занимает северную сторону. Я пересекаю площадь, прохожу мимо лавок на противоположной стороне, потом через кварталы на востоке города, к школе. Я немного рановато пришёл, чтобы встретиться с ребятами, поэтому иду за старшие корпуса, к футбольному полю и площадке для игры в бейсбол. Подхожу к беговой дорожке и начинаю наматывать круги медленным, ровным темпом, пытаясь вычистить из головы мысли о сегодняшнем дне и об остатках сна. Или хотя бы притвориться, что могу. Так как дорожка проходит вдоль северной части ограждения Дистрикта 12, отсюда видна кромка густого леса. Запретного леса, который опоясывает нас. Нам много раз объясняли, что он настолько опасен, что граница нужна не для того, чтобы держать нас внутри, а чтобы нас защищать. Там живут переродки — генетически выведенные чудовища, оставшиеся с Тёмных дней, созданные специально, чтобы ловить, калечить и убивать таких, как мы, а теперь свободно бродящие по дикой местности. И всё же это место плодородное. По краю леса растут яблони, и осенью люди всё же украдкой ходят туда за плодами. Дальше вглубь — ягоды, травы, дикие коренья. Дичь — олени, кролики и, конечно, белки. И откуда мы всё это знаем? Потому что, несмотря на запреты, Гейл Хоторн и его кузина, Китнисс Эвердин, ходят туда, охотятся и собирают, а потом приносят добычу в город на обмен лавочникам вроде моего отца, Миротворцам, которые готовы закрыть глаза на незаконность ради свежего мяса или фруктов, самому мэру, как говорят (но это шепчут, вслух никто такую торговлю не обсуждает). И это же дети! Гейлу семнадцать или восемнадцать, а Китнисс — моя ровесница. Они оба выросли без отцов и охотятся, чтобы выжить. Многие в Дистрикте 12 живут на краю голода, но только у них двоих достаточно смелости, чтобы каждый день бросать вызов сразу двум опасностям: переродкам и закону. Я ухожу с дорожки, подхожу к провисшей сетке школьного забора, беру руками холодный металл и смотрю на лес, чувствуя, как всё внутри запуталось в тугой комок из эмоций: страха, любопытства, отвращения и зависти. — Сбежать собираешься, Мелларк? — раздаётся за спиной. Я вздрагиваю и оглядываюсь. Это Астер — одна из девчонок из школы, формально из «моей компании», но не из близких друзей. В последнее время она почти всё время тусуется с девчонками, и, видимо, кто-то пригласил её с нами. Позади неё к нам подходят остальные — Делли и Лили, Сэмми, Хендри и Квилл. Они, как и я, из торговых семей, городские. Астер — другое дело, почти такая же отдельная от нас, как дети из Шлака, и порой вызывает у людей ту же настороженность. В Тёмные дни восстания некоторые семьи сотрудничали с правительством ещё до конца конфликта, и после были за это вознаграждены: домами и определённым достатком, который частично сохранился и сейчас, три поколения спустя. Нынешнее поколение к тому не имеет прямого отношения, но обида живёт долго. И у Астер есть другие «проблемы», ведь она одна из самых красивых девчонок в школе: светлая, хрупкая, стройная и при этом с фигуре. На лице у неё вечное самоуверенное выражение, словно напоминание, что у неё есть любой возможный козырь. Это одно из тех качеств, которое служит противовесом её внешности. Особенно в этом году, с тех пор как она загадочным образом вклинилась в наш круг. — Привет, Астер, — говорю я. — Серьёзно, — продолжает она, наклоняя голову и бросая в мою сторону ехидную ухмылочку. — Сдумал рвануть в лес? Совсем нет. Пропаганда тоже поработала со мной, я панически боюсь леса и всех тварей, что там водятся. Они преследуют меня в кошмарах, сидят в воображении, как засевшие занозы. Но я только пожимаю плечами: — Почему бы и нет? — А зачем? Всё равно же не тебя Жатва заберёт. Нас это не коснётся, — бросает она. И она права, но мне хочется поморщиться от того, как она это выразила. Остальные уже подходят, и мы вместе идём обратно к школе. Сэмми хвастается спичками и петардами, которые ему каким-то чудом удалось достать. Делли, моя самая давняя подруга и соседка по дому, держится рядом, слишком уж живо интересуясь его планами устроить фейерверк в мусорных баках. Лили пытается взять Астер под руку, но та легко, почти незаметно уходит чуть в сторону и оказывается рядом со мной. Это любопытно. Хотя не впервые в этом году. С тех пор как я записался в секцию борьбы, появляются какие-то знаки — лёгкие, но заметные, — что девчонки начинают уделять мне больше внимания. Всего неделю назад Сэмми и Хендри подтрунивали, что я даже не пригласил никого на выпускной вечер, а ведь, мол, мог бы выбирать. Почти. — Это вполне может быть кто-то из нас, — говорю я, наконец, отвечая Астер, которая прищуривается, глядя на меня снизу. — Обычно это кто-то из Шлака, — отзывается она. — В основном да, — кивает Лили. — А Вайолет Фессер? — напоминаю я. — Ну так это случайность была. Лет… пять назад? Делли, не оборачиваясь, вбрасывает: — Она была помолвлена с братом Пита. Разговор тут же сдувается, и Астер больше не поднимает эту тему до самой игровой площадки. На самом деле всё было три года назад. Боже, какой тогда был кошмар. И да, это было сперва совершенно неожиданно. Правда в том, что чаще всего на Голодные игры забирают ребят из Шалака — детей шахтёров. Шлак — район на восточной окраине Дистрикта, ряд ветхих бараков вдоль дороги к угольной шахте, сердцу нашей промышленности. Мы учимся вместе, но живём будто в разных мирах. Не то чтобы не было дружб или даже романов между городскими и шахтёрскими, но это редкость, а браки ещё реже. Не запрещено — просто не одобряется. Шахтёры получают сущие крохи. Семьи едва сводят концы с концами. В голодные годы, когда угольные нормы не выполняются и зарплату задерживают, люди буквально падают замертво от истощения. Дети — в школе, прямо перед твоими глазами. У них темнеет кожа под глазами, пересыхают губы. Худоба превращается в измождение, а потом они просто исчезают. Позже до нас доходит весть о смерти, и мы идём на похороны. Такое бывает. С ними. Поэтому большинство детей из Шлака берут тессеры. Тессера позволяет получить ежемесячный паёк зерна и масла на себя и на каждого члена семьи, если брать максимум. Но за каждую тессеру приходится добавлять ещё один шанс в жеребьёвке. У нас, у большинства городских, по одному шансу за каждый год участия (с двенадцати до восемнадцати). У тех, кто берёт тессеры, этих шансов куда больше. Возьмём Китнисс Эвердин — она моя ровесница, из Шлака. Я видел, как она катит домой тележку с пайком. Если она берёт по тессере на себя, на сестру и мать, то это уже три дополнительных листка в год. У меня в этом году пять листков в чаше для жеребьёвки, у неё может быть до двадцати, и это при том, что у неё довольно небольшая семья. Поэтому мы — я, Астер, Делли, Сэмми — и чувствуем себя в относительной безопасности. На Голодные игры мы отправляем самых бедных. Так происходит обычно. Время от времени городские всё же попадают под жеребий. Это словно напоминание: система всё равно хаотична. Три года назад такой «случайностью» стала Вайолет, которая жила в доме через переулок и так давно встречалась с моим братом Уиллом, что мы уже и забыли, когда это началось. Ему было девятнадцать, он был выведен из списка Жатвы по возрасту. Для неё это был последний год. Они собирались пожениться в сентябре. Вместо этого её выбрали на Жатве и увезли в Капитолий, чтобы она вышла на арену, известную как Голодные игры. Каждый Дистрикт отправляет двоих детей. С ней поехал парень из Шлака, но я почти его не помню. В тот год моя семья смотрела Игры с куда более острым ужасом, чем обычно. Победители Голодных игр не появляются из Дистрикта 12, наши трибуты редко переживают первые несколько дней. Вайолет пряталась от боёв пару ночей, прежде чем её нашла стая детей, охотившихся вместе. Они перерезали ей горло. Они перерезали ей горло. А мы смотрели, как она умирает. Тогда же Уилл ушёл из дома. Он был, что вполне понятно, почти бешеным весь этот сезон. В ночь её смерти он начал кричать о несправедливости происходящего, о том, что нас превратили в шоу, чтобы веселить Капитолий. О том, что иногда жеребьёвка подстроена, что городского выбирают нарочно, чтобы напомнить: мы все здесь игрушки. Мать дала ему пощёчину. Сказала, чтобы он заткнулся и вёл себя как мужчина. Что в её доме она не потерпит изменнической болтовни и не позволит ему забивать нам с Рианом головы опасными идеями. Он назвал её дурой и ушёл той же ночью к бабушке. С тех пор между ними лёд. Его слова про Капитолий тогда не произвели на меня сильного впечатления. А вот мысль о том, что жизнь, сколько ни заклеивай ужасы романтикой, призами за спорт и украденными у будней летними днями, всё равно… ну, мягко говоря, так себе — засела крепко. Я вдруг понимаю, что Астер снова что-то говорит, и её голос раздражает так, что хочется сжать зубы. — В конце концов, всё равно обычно выбирают их, — говорит она. — Так что смысл переживать? Всё равно же ничего не сделаешь. Надеюсь только, что это не Гейл Хоторн. — Вот-вот, — поддакивает Лили. Я вскидываю брови, и Астер смеётся: — А то я ещё ни разу его не попробовала, а говорят, что оно того стоит. — О чём ты вообще? — спрашиваю я. Она только смеётся. — Пит у нас такой наивный, — сообщает Лили. — Да все же знают про Гейла. Он не только с Эвердин, это уж точно. — Они же кузены, — быстро говорю я, отчаянно пытаясь и сменить тему, и поправить распространённую ошибку. — Правда? — тянет Астер. — Кажется, да. — И откуда ты вообще об этом знаешь? — спрашивает Хендри. — Мой отец… был довольно близок с её матерью. Когда они росли. Это достаточно правдивое уклончивое объяснение. Китнисс — редчайший случай: смесь Шахты и Города. Её мать — дочь аптекаря. Отец был шахтёром. Но необычным. До того, как он погиб — до того, как его место заняли Китнисс и Гейл, — именно он ходил в запретный лес и приносил оттуда дичь на обмен торговцам. К этому моменту мы выходим на асфальт, и разговор на некоторое время тонет в визге и смехе: мы смотрим, как Сэмми и Хендри поджигают петарды, срабатывает примерно половина, и запускают их в мусорные баки. Я тоже участвую, свищу, но как-то рассеянно. Ничто не способно отвлечь меня от мысли о Жатве. Когда петарды заканчиваются, мы носимся по коридорам между классами, а ребята срывают со стен всё, что висит: объявления о выпускном, о танцах и прочем. Листовка о турнире по борьбе падает у моих ног. Я поднимаю её, складываю вчетверо и убираю в карман. Потом мы расходится по домам, но не прежде, чем Астер успевает пригласить нас на вечер. — Вечером — в Деревню Победителей, — говорит она. — Когда все будут смотреть повтор. Будет самогон. Приходи, — добавляет она, глядя прямо на меня. — Ты же понимаешь, что хочешь. Когда все будут шататься в темноте, у тебя есть шанс… ну, повезти себе. Да, сегодня комендантский час на время трансляции откроют: пока идёт вступительный эфир Голодных игр, половина дистрикта будет толкаться в центре на площади, глядя на огромные экраны и радуясь не самому шоу, а редкой возможности толпиться допоздна. А Деревня Победителей опустеет: её единственный житель, Хеймитч Абернати, отправится в Капитолий на весь период Игр в качестве наставника двух несчастных детей, которых выберут сегодня. Но всё это кажется идиотским. «Повезти»? Единственная удача, о которой вообще стоит думать, — это та, которая поможет мне пережить сегодняшнюю Жатву. Мыслей о вечере в моей голове просто не помещается рядом с трепещущим ужасом, который всё ближе. Я бурчу что-то невнятное в ответ, ухожу один обратно в город и останавливаюсь на площади, чтобы посмотреть на приготовления, которые теперь идут полным ходом. Здание Правосудия моют, развешивают новые флаги. Рядом припаркован грузовик из Капитолия с техникой — камерами и звуком. Всё сегодняшнее действо будет транслироваться по всей стране. А потом, сам того не планируя, я поворачиваю на юг, прочь от центра. Как только дома остаются позади, под ногами появляется бурая жёсткая трава, выгоревшая под летним солнцем. До ворот Деревни Победителей идти минут пятнадцать. Я останавливаюсь у решётки и смотрю через прутья на большие дома. Они в два этажа, из крепкого камня, стоят по трём сторонам большой зелёной площади. Капитолий построил их десятилетия назад для победителей Голодных игр. Победа в Играх — это не только жизнь взамен смерти. Как и прочие любимцы Капитолия, победители получают крупный денежный приз и вот такой вот «правительственный» дом. Но в Дистрикте 12 всего два победителя за всю историю, и в живых остался лишь Хеймитч, так что одиннадцать домов пустуют. «Смог бы я?» — думаю я, глядя на слепые окна. — «Смог бы я напиться вусмерть, как Хеймитч, и целовать любую девчонку, переспать с любой? Даже если не люблю. Даже если она мне не особо нравится?» В смысле, не вообще, а так вот, сегодня ночью, после Жатвы, когда я буду в безопасности ещё один год и кто бы она ни была — тоже. Но всё это было бы… пусто. И, может, я странный, но мне такая пустота не кажется привлекательной. И что теперь? Всё ещё рано — до обеда целый час. Я смотрю на восток, где солнце уже поднялось повыше. Там — Шлак и Луг, длинной полосой тянущийся вдоль забора. Весна выдалась достаточно дождливой, так что в начале лета там всё ещё полно цветов. Я мог бы зайти туда, вдохнуть в себя этот воздух ещё раз. Я разворачиваюсь и иду домой. После обеда мне удаётся вырвать пару минут наедине в своей комнате и пережить ту тихую паническую волну, которая бывает только в День Жатвы. Чтобы отвлечься, мысленно прощаюсь со своими вещами — на всякий случай. Их немного: старые игрушки, которые я перерос, но ещё не отдал младшим кузенам; ленточки с соревнований, в основном за спорт и борьбу, но одна за сочинение; и давным-давно одна учительница так любила мой рисунок, что даже оформила его в рамку. И, кстати, о рисунках… Я приподнимаю матрас и достаю пару альбомов и тонкую пластиковую коробку с карандашами. Это только моё дело, даже если там и нет ничего особенного, я слишком хорошо знаю, каково хранить такие вещи на виду у братьев. Я листаю страницы. Когда я был младше, рисовал животных, поезда, машины. В последнее время пытаюсь аккуратнее прорисовывать детали — тонкие прожилки на травинке, сложный узор на ракушке. А ещё иногда рисую людей — своих товарищей, друзей, любимых учителей; одноклассников в целом. Теперь, когда школа и борьба закончились, когда Жатва придёт и уйдёт, у меня будет всё лето, чтобы нормально посидеть за рисунками. Сидя на кровати с этими альбомами, я неожиданно ловлю себя на мрачной мысли: что, если меня выберут и убьют? Кому всё это достанется? Кому бы я хотел это оставить? Братьям, для которых ценность рисунка заканчивается на картинках голых девиц? Маме, которая будет счастлива лишний раз увидеть, сколько времени я «растрачивал на рисуночки»? Нет. Я складываю альбомы, вырываю лист бумаги и пишу записку. Зачем — слишком длинно объяснять. Вкладываю её в первый альбом, все вместе убираю в верхний ящик, закапывая под носками и бельём. Никто туда не полезет… если со мной всё будет в порядке. Я как раз закрываю ящик, когда в комнату входит брат. Мы на секунду встречаемся взглядами — и оба почти одновременно отводим глаза. Я бормочу, что увижу его на площади, и ухожу. На улице «праздничная» атмосфера достигает одновременно высшей мрачности и высшей возбуждённости. Трудно сказать, где кончается одно чувство и начинается другое, всё смешалось в одну общую истерику. Техники снуют туда-сюда, настраивая свет, камеры, громкоговорители. Рабочие заканчивают монтаж огромного экрана над фасадом Здания Правосудия. Люди стекаются в центр: дети Дистрикта 12, все в лучшей одежде; взрослые встают по периметру площади, родители с пустыми лицами, соседи качают головами, азартные делают ставки. Голоса печальные и безразличные, возбуждённые и нервные, сливаются в один тревожный шум. Я встаю в очередь, расписываюсь в журнале, нахожу своё место за ограждением рядом с шестнадцатилетними и отмечаю, как близко в этом году сцена. Все привычные компании собираются в свои кучки. Ко мне подходит Делли, следом Лили и ребята; Астер стоит с богатыми. Они выглядят расслабленными… в безопасности. Я вижу Гейла Хоторна в паре рядов впереди. В какой-то момент он оборачивается, смеясь над чьей-то шуткой за спиной, и я присматриваюсь к его лицу, впервые вспоминая утренний разговор. Раньше я как-то не задумывался, но да, он определённо симпатичный парень, он из тех, кто очень рано и быстро вырастает в собственную уверенность. Высокий, жилистый, не перекачанный, а именно сильный, с лёгкими движениями. И выражение лица такое же лёгкое — вечная усмешка, будто он знает что-то, чего остальные не знают. Я понимаю, что многим это нравится. На этой мысли… Я краем глаза замечаю её в конце ряда: тёмные волосы сложной косой (это фирменный почерк её матери), руки, вцепившиеся в подол голубого платья. Китнисс Эвердин, девчонка из Шлака. И меня снова посещает мысль, почему я всегда воспринимал их с Гейлом как родственников. У них похожие лица. То, что делает его лицо красивым, делает красивым и её. Но дело не только в этом. Есть внешнее сходство — форма глаз, изгиб губ. И ещё что-то неуловимое, притягательное. Это в её взгляде, её спокойной собранности, природной грации. Не то чтобы я, конечно, обращал на это внимание. «Удачи тебе, Китнисс», — думаю я. Это мой ежегодный ритуал. Она нуждается в удаче куда сильнее, чем я. Слишком скоро наступают два часа, и Жатва начинается. На сцену выходит мэр Андерси — даже отсюда видно его смертельную усталость. Ему тяжело это делать в любом случае, но сегодня его дочери тоже здесь, в толпе. — Когда-то давно мир был гораздо больше, — начинает он. Это слово в слово из нашего учебника истории. Когда-то существовал огромный континент, гораздо больше нашей нынешней страны под названием Северная Америка. Жадность предков до ресурсов, их недальновидность и скатывание в варварство обрекли эту землю и её народ на гибель и вместе с ней и большую часть остального мира, насколько нам известно. Их дымящиеся машины задымили воздух, растопили северные льды и подняли уровень моря, поглотив сушу. Засухи высушили реки и поля. Ураганы сметали лагеря немногих выживших. Болезни косили людей. Старые территориальные конфликты нельзя было решить мирно, и начались войны. После войн остатки населения собрали силы и создали новое государство. Слишком оптимистично, пожалуй. Они назвали его Панем — «хлеб» на древнем языке. (Хлеб, как говорил отец, всегда означал мир, сытость, разделённый стол.) Они разделили страну на тринадцать дистриктов, а столицу выстроили на западе, в горах. Каждый дистрикт специализировался на одной отрасли, снабжая Капитолий, так ему якобы обеспечивалась и нужность, и значимость. На словах. На деле, когда власть и богатство сосредоточились в Капитолии, торговля между дистриктами быстро превратилась в дань, и в сердцах поселилась обида. Официальная версия гласит, что Дистрикт 13, самый восточный, возжелал сам распоряжаться доходами от своего графита и счёл, что должен править остальными. Он бросил вызов Капитолию, втянул остальные двенадцать дистриктов в войну, которую теперь зовут Тёмные дни, и в конце был уничтожен. Остальные сдались. По условиям мира Капитолий потребовал новую дань — человеческую. И вот мы здесь платим жизнями за давние действия давно умерших людей. Дети «мятежников», хотя на нас уже мало что от них осталось, вынуждены снова и снова отрабатывать наказание. Могло быть и хуже: вместо мгновенной смерти, как у Тринадцатого, нам досталась медленная, растянутая на поколения казнь; чтобы мы никогда не забыли ни свою неблагодарность, ни милость Капитолия. «Время покаяния и время благодарности», как говорится в конце молитвы. Иногда, несмотря ни на что, я ловлю себя на том, что восхищаюсь эффективностью системы, которая так тщательно нас подавила. Она устроена так, чтобы не дать нам объединиться. Сложно думать о ком-то ещё в этой толпе, помимо себя самого, даже о родном брате. Я хочу только одного — чтобы пронесло. И Капитолий этого и добивается: чтобы мы жадно хватались за свои жизни, забывая о других. Это ужасно. И неотвратимо. Я уверен, не я один об этом думаю. Но говорить вслух нельзя, и все эти мысли остаются наедине со мной. Посреди всей этой мрачности на сцену выходит Эффи Тринкет. На фоне серого, хмурого дня она похожа на безумный драгоценный камень, о существовании которого ты бы никогда не додумался сам. На ней ярко-зелёный костюм, а густые, кудрявые волосы выкрашены в розовый. Она из Капитолия — это было бы ясно хотя бы по одежде, даже если бы мы её не знали. Каждый год она приезжает к нам на Жатву, чтобы вытащить имена из стеклянных чаш. Граждане Капитолия… как их описать? Мы постоянно видим их по телевизору, но трудно представить, чем они занимаются. Судя по тому, что мы видим, — ничем, кроме как бродить по столичным улицам, покупать в столичных магазинах, носить немыслимую одежду и часами возиться с лицом и волосами. Возможно, эта демонстративная пестрота специально противопоставлена нашей однотонности. Мы заточены под одну отрасль, а они, не зная труда, могут выражать индивидуальность как угодно. Нам это кажется отчаянным и странным. Может быть, мы немного им завидуем. Каждый год Эффи появляется с новым цветом волос и в наряде, который заставил бы поблёкнуть даже наши зелёные леса и цветы. Мы видели её в интервью и знаем, что она думает о том, что её приписали к самому маленькому и бедному дистрикту. Её присутствие — как упрёк: «Ну же, будьте поярче, поинтереснее!» В школе, когда поблизости нет взрослых, мы над ней смеёмся. Сейчас она кивает, пока диктор зачитывает имена наших Победителей, всего двоих. По сигналу на сцене появляется Хеймитч. По разнице в годах понятно, что ему всего под сорок, но выглядел он бы органично и в шестидесятилетних. В лице у него какая-то выжженная пустота, особенно в глазах. Он пьян откровенно и до потери координации. Подняться по лестнице на сцену ему явно стоит всех сил, а его попытка обнять Эффи выглядит больше как нападение, чем как приветствие. У меня из груди рвётся нервный смешок, но я его глотаю. Идёт прямая трансляция, и дорого мне станет, если я покажу, что смеюсь над Играми. Эффи быстро берёт себя в руки и сменяет мэра у микрофона. — Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет с вами! — её стандартная фраза, произнесённая пружинистым, визгливым голосом, который никак не подходит к тому, что здесь происходит. — Дамы вперёд! И вот — тот самый момент, всегда самый страшный. Когда Эффи ковыляет к чаше с женскими именами на своих нечеловечески высоких каблуках, вся площадь, весь Дистрикт замирают. Сейчас прозвучит имя, прозвучит общий вдох, потом — крик, вопль, рыдание. Пока имени нет, есть только это невыносимое натянутое ожидание. Я смотрю на девчонок вокруг и впереди, думаю о той, что стоит в стороне, и жду, жду… — Примроуз Эвердин.