Игры Пита

Неудивительно, наверное, что всю ночь мои сны опоясывает огонь. Но самое отчётливое, что я помню утром — это силуэт охотницы на фоне пылающего заката, её лук натянут, стрела готова сорваться. В те несколько минут, пока я ещё лежу в кровати, лениво моргая, пытаюсь решить, был ли это кошмар или, наоборот, хороший сон. Чувствую себя странно: немного тошнит, голова чуть кружится. Но при этом внутри спокойно. Плана, как именно этого добиться, у меня по-прежнему нет. Зато есть цель. После душа я вижу, что для меня уже приготовлена спортивная одежда, её мы будем носить на тренировках, которые начинаются сегодня. Выхожу в коридор и встречаю Хеймитча, который только выходит из своей комнаты. Мы вместе идём в столовую. Китнисс уже там: перед ней тарелка, но она не ест, а рассеянно макает булочку в кружку. — Доброе утро! — говорю я. Она поворачивается ко мне, смотрит… и чуть хмурится. Это почти физически ощутима стена, которую она поднимает между нами. И я понимаю, правда. Но это так противоестественно для каждого моего инстинкта. Зачем торопиться в соперничество? Оно и так уже почти здесь. Я ковыряю яичницу, блинчики, пью кофе. Хеймитч набрасывается на пуддинг. Китнисс берёт ещё одну булочку и вертит её в пальцах, всё с тем же сосредоточенным хмурым видом. Наконец наш ментор доедает, достаёт флягу и отпивает прямо из неё. — Ладно, давайте к делу, — говорит он, вытирая рот. — Тренировки. Во-первых, если хотите, могу тренировать вас по отдельности. Решайте сейчас. Хм. Это может быть полезно, мне всё равно нужно как-то придумать способ реализовать свою цель, и, возможно, Хеймитч поможет. — С чего бы это? — спрашивает Китнисс. — Ну, скажем, у кого-то из вас есть скрытые таланты, о которых другой знать не должен. Мы с Китнисс переглядываемся и я не выдерживаю, смеюсь вслух. Все мои «таланты» совершенно безобидны. — У меня никаких секретных умений нет. А твои я и так знаю, верно? Я достаточно наелся твоих белок. Она приподнимает бровь, будто удивлена. — Можешь тренировать нас вместе, — говорит она Хеймитчу. — Тогда давайте по порядку. Что вы вообще умеете? — Я — ничего, — честно отвечаю я. — Если не считать выпечки хлеба. — Бесполезно, — отрезает он. — Китнисс? Я уже видел, что с ножом ты обращаешься недурно… Она пожимает плечами. — Не особенно. Но я умею охотиться. С луком и стрелами. — И ты хороша? Серьёзно? Неужели Хеймитч — единственный человек в Дистрикте 12, который этого не знает? Ладно, он может позволить себе настоящее мясо. Интересно только, что Китнисс ни разу не попробовала сделать его клиентом. Слишком близко к Капитолию, наверное… Может, поэтому. Китнисс колеблется. — Нормально, — говорит она скромно. — Она невероятно хороша, — вмешиваюсь я, сам удивляясь собственной раздражённости её скромностью. — Мой отец покупает у неё белок. Он всегда говорит, что её стрелы никогда не продырявливают тушу, только глаз. То же с кроликами, которых она сдаёт мяснику. Она даже оленя может уложить. Рот у Китнисс приоткрывается, глаза резко сужаются. — Что ты делаешь? — шипит она. — А ты что делаешь? — парирую я. — Если он собирается тебе помогать, он должен знать, на что ты способна. Не принижать себя. Она кривит губы. — А ты? — бросает она. — Я видела тебя на рынке. Ты таскаешь мешки с мукой по сотне фунтов. Скажи ему. Это тоже не пустяк. Подождите-ка… Что это сейчас было? — Да, а на арене ведь наверняка всё будет завалено мешками с мукой, чтобы я кидался ими в людей, — фыркаю я. — Это не то же самое, что оружие. И ты это знаешь. — Он умеет бороться, — говорит она, поворачиваясь к Хеймитчу. — В школьных соревнованиях он в прошлом году занял второе место, только его брат был сильнее. — И что толку? — огрызаюсь я. — Часто ты видела, чтобы кто-то забивал кого-то до смерти борьбой? — Рукопашка бывает на арене. Добудешь нож и у тебя хоть какой-то шанс. А вот если нападут на меня, то всё, мне конец! Откуда в ней столько злости на меня из-за этого? И ещё… — На тебя не нападут, — выстреливаю я. Моя собственная обида выплёскивается в голос. — Будешь сидеть на дереве, есть сырых белок и подстреливать людей издалека. Знаешь, что мама мне сказала, как бы утешая? Что, мол, в этом году у Дистрикта 12 наконец будет победитель. И она имела в виду тебя! Китнисс отмахивается: — Она имела в виду тебя. — Она сказала: «Вот уж кто выживет, так это она». И она права, — говорю я, сдерживая слёзы. На лице Китнисс мелькает искренний шок, и всё напряжение между нами будто оседает, превращаясь в тяжёлую тягучую тишину. Она смотрит мне прямо в глаза и впервые не прячется. В её лице только чистая, голая эмоция. — Только потому что мне помогли, — очень тихо говорит она. Я вздрагиваю. «Снова эти оборванцы из Шлака…» — это голос моей матери, из прошлого. Из того дня, который я прокручивал в голове десятки раз. Что ты за человек, раз эти дети из Шлака постоянно копаются в твоём мусоре? Я не отвожу взгляд. Между нами годами лежали невысказанные слова. Сказать их теперь уже поздно. Но меня удивляет и режет стыд в её голосе. То, что я сделал тогда, казалось почти минимальным. Да, я поплатился за это, но ненадолго. А на неё это, выходит, легло чем-то огромным. Я смотрю на булочку, которую она всё ещё держит в руках. Хлеб. Что может быть ближе к жизни и смерти… Неужели она не понимает, что дело было не только во мне? Хотя откуда ей знать. Мне бы хотелось думать, что я рискнул бы наказанием ради любого нуждающегося, но если быть честным, то я не уверен. И всё же странно: для неё тот день стал чем-то невероятным во мне, а для меня всегда казалось невероятно, почти неловко очевидным, насколько невероятно важна она для меня. — Люди будут тебе помогать на арене, — говорю я уверенно. — Будут друг об друга спотыкаться, лишь бы спонсировать тебя. — Не больше, чем тебя, — отвечает она. Хватит. Я закатываю глаза и перевожу взгляд на Хеймитча, который, как я чувствую, уже всё понял, понял эту разницу между мной и Девушкой в Огне. — Она понятия не имеет, — говорю я ему. — О том, какое она производит впечатление. Это самое малое, что я могу сказать. Хоть как-то объяснить, что она особенная, непохожая. Вчера это подтвердила толпа. Да и не только толпа. Но это и всё, что я способен произнести. Между моими чувствами к ней, свежей болью от мысли о матери и уверенной перспективой собственной смерти мне уже не подобрать слов, ведь они застревают комом в горле. Разве мало того, что даже я выбрал её вместо себя? Я утыкаюсь взглядом в стол и начинаю царапать ногтем его поверхность, ненавидя всей душой всё это. — Ну что ж, — наконец вмешивается Хеймитч. Видимо, мы всё-таки повеселее его прежних трибунов. — Ну, ну, ну. Китнисс, нет никаких гарантий, что в арене будут лук и стрелы. Но во время личной сессии с распорядителями Игр покажи, на что ты способна. До этого к стрельбе не подходи. Ты умеешь ставить ловушки? Она что-то бурчит в подтверждение. — Это может пригодиться с едой. А ты, Пит, не недооценивай силу в арене. Я пожимаю плечами, не поднимая глаз ни на него, ни на неё. Он продолжает рассказывать, к каким станциям нам стоит подойти сегодня, каких избегать — но я почти не слушаю. Какая вообще разница? — И последнее. На публике вы должны быть рядом друг с другом каждую минуту. Лучшего момента сказать об этом и придумать нельзя. Я только что решил проводить следующие три дня, сидя в углу тренировочного зала и жалея себя. — Но… — начинает Китнисс. Хеймитч с грохотом ладони по столу обрывает её: — Каж-дую ми-ну-ту! Это не обсуждается! Вы согласились выполнять мои указания! Вы будете вместе, вы будете милы друг с другом. А теперь вон отсюда. Встретьтесь с Эффи у лифта в десять. Китнисс тут же вскакивает и уходит, нарочно хлопнув дверью. Я остаюсь. Стратегия Хеймитча всё ещё как-то связана с тем, чтобы объединить нас в одну пару, и я не понимаю, зачем. — Не принимай на свой счёт, мальчик, — неожиданно говорит Хеймитч. — Некоторым тяжело находиться рядом с теми, кого от них ждут убить. — Да я в курсе, — бурчу я. — О чём она говорила? Про то, что ей кто-то помог. Она тебя имела в виду, да? Я криво усмехаюсь. — Какая разница? Это было давно. — Понимаешь, — он смотрит на меня внимательно, — когда я у тебя что-то спрашиваю, исхожу из того, что ты можешь дать мне полезную информацию. Меня не интересует твоя личная жизнь сама по себе. Но… Игры — это личное. Ты персонаж на экране, и мне нужна твоя предыстория. Я беру булочку и какое-то время просто смотрю на неё. Я почти слышу шум того ливня. Почти вижу маленькую девочку под яблоней, мокрую, дрожащую, с пустыми глазами. — Просто… это было года четыре назад, — начинаю я. — Не знаю, помнишь ли ты ту зиму, когда шли бесконечные дожди. Это было… конец марта или начало апреля. В общем, мне было двенадцать. В начале года была авария в шахтах. Крупнее обычного: двенадцать шахтёров погибли. Среди них отец Китнисс. Я поднимаю глаза, чтобы проверить, вспоминает ли он, но лицо его остаётся каменным. — Какое-то время она не ходила в школу. А когда вернулась — была очень худой, больной на вид. Она голодала. Однажды я увидел, как она пришла за пекарню, в переулок, копаться в мусорных баках. Но она едва могла ходить. Я… — я пожимаю плечами, вспоминая ледяной дождь, материнскую ярость и отчаянное ощущение, что надо что-то сделать. — Я дал ей немного хлеба. Вот и всё. На этот раз его лицо всё-таки меняется, чуть-чуть. — Она гордая девчонка, — говорит он, сам заделывая пробелы в истории. — А хлеб — не дешёвая еда. — Ага. У нас дома это не вызвало восторга. — Тебя наказали… и она об этом знает? Я снова пожимаю плечами. — Возможно. Было довольно очевидно. Но мы никогда это не обсуждали, так что точно не знаю. И всё-таки, зачем тебе это? — Ты меня вообще слушал? Личное всегда важно. Чем более личное, тем правдивее. Чем правдивее — тем сильнее на тебя среагирует толпа. — Ты хочешь, чтобы я это рассказал по телевизору? — спрашиваю я. Он закатывает глаза: — Если скажу, то да. Но пока я просто пытаюсь разобраться в тебе… и в ней. В ваших мотивациях, в вашей реакции на вещи. На арене меня рядом не будет, чтобы подсказывать, что говорить и что делать, так что мне нужно достаточно о тебе знать, чтобы хотя бы примерно прогнозировать твои действия. Это часть Игр. Мне хочется заметить, что особых успехов в роли наставника у него не было. Не уверен даже, что хоть кто-то из его трибутов добирался до финальной восьмёрки. Но говорить об этом явно неразумно, поэтому я молчу. К тому времени, как мы с Китнисс встречаемся у лифта, у меня раскалывается голова. Мы спускаемся в подвал здания в тишине. Двери лифта открываются в огромный зал, забитый оружием, полосами препятствий, тренажёрами и кучей разных станций. По периметру наверху идёт балкон, и там я замечаю несколько мужчин в халатах — это распорядители Игр. Остальные трибуты уже в сборе. Мы присоединяемся к общему кружку. Строгая женщина по имени Атала всё нам объясняет расписание и правила. Мы можем ходить по станциям, как захотим; мы не можем сражаться друг с другом, только с инструкторами. Завтрак и ужин в своих комнатах, обед здесь же. В конце третьего дня каждый из нас по очереди встретится с распорядителями Игр один на один и покажет им свои умения. Очень быстро становится ясно, что без парадных костюмов, в простой тренировочной форме, чисто по внешним данным мы с Китнисс крепкая середина. Я выше и шире её, но без её навыков. Профи выглядят сильными и здоровыми, и очень скоро мы убеждаемся, что это не только видимость. Как только Атала заканчивает речь, они всей группой устремляются к стойкам с оружием играться мечами и ножами. Я смотрю на Китнисс, а она тоже следит за Профи. Толкаю её локтем, она вздрагивает. — С чего начнём? Она окидывает зал взглядом. — Давай попробуем вязать узлы, — кивает она на почти пустую станцию. Инструктор по узлам явно рад нас видеть. Китнисс уже отлично умеет делать простые петли и силки, так что я примерно час догоняю её, а она осваивает более сложные варианты. Потом очередь выбирать за мной, и мы идём к станции маскировки: там краски всех цветов, а ещё настоящая грязь, сок ягод и так далее. Я использую свои свежие умения и плету из лоз небольшую «сетку», потом сажусь, макая пальцы в грязь и краски. Китнисс слушает инструктора, тот рассказывает, какие сочетания цветов лучше подходят под какие ландшафты. А я вспоминаю, как меняется свет и тени, когда прячешься в высокой траве, и наношу на левую руку узор из грязи, ягодного сока и бежевой краски, пока не получается рисунок, который напоминает мне именно это. Когда я подхожу к Китнисс посмотреть, как у неё дела, инструктор по маскировке заявляет, что мой камуфляж — лучший, что он видел. — Значит, у тебя всё-таки есть секретный талант, — говорит Китнисс. Я качаю головой. — Я просто украшаю торты. — Торты? — оборачивается она. — Какие торты? — Дома. Те, которые в глазури. Для пекарни. Она хватает меня за запястье и рассматривает рисунок на руке, словно пытаясь напрямую связать мои навыки в глазури с маскировкой. — Красиво, — говорит она. — Если бы только можно было задекорировать кого-нибудь до смерти. Я вспоминаю слова Хеймитча. — Не зазнавайся, — отвечаю я с лёгким смешком. — Никогда не знаешь, что тебя ждёт на арене. Вдруг она и правда окажется огромным тортом. Я иду умываться, и мы направляемся к свободной стойке с ножами. Китнисс включает мне обучающий ролик на панели и я пробую поработать с инструктором, пока она отрабатывает метание ножей. К моему удивлению, средние по длине ножи ложатся в руку легко, особенно если совмещать их с защитными борцовскими стойками. Я краем глаза наблюдаю, как метает ножи она: точность у неё отличная, но скорости Мирты, девчонки из Дистрикта 2, ей не хватает. Мирта весь день демонстрирует свои таланты. Я бросаю взгляд наверх, там несколько распорядителей Игр на балконе явно следят за нами. Потом обед в маленькой столовой, подозрительно похожей на нашу школьную. Вплоть до того, что Профи занимают один шумный стол, а остальные сидят по одному-двое сбоку. В первый общий обед мы почти не разговариваем. Китнисс выглядит несчастной, у меня снова начинает болеть голова. Хотел бы я понять, почему львиная доля её мук приходится именно на меня. Не понимаю, зачем она так старается держать меня на расстоянии только потому, что через пару дней мы станем «соперниками». Она же знает, что всё не сводится к выбору «она или я». После обеда мы пробуем фехтование, которое не является сильной стороной ни для неё, ни для меня, хотя я чуть лучше. Она привыкла работать с добычей на расстоянии, а вот бросаться в ближний бой против её инстинктов. За ужином Хеймитч устраивает нам допрос: у каких станций были, сколько времени, что делали. Потом переходит на обед: что ели, о чём говорили. — О чём нам, по-твоему, разговаривать, Хеймитч? — спрашиваю я устало. — О доме? Об арене? Это всё немного… угнетает. — Да хоть о погоде, — рявкает он. — Вы должны вести себя как друзья. Значит, найдите, о чём говорить, и имитируйте удовольствие. — Зачем? — спрашивает Китнисс. — Потому что я так сказал! — рычит он. На следующий день мы учимся разводить огонь. У меня это получается довольно быстро, огонь меня не пугает. Потом сооружать укрытия из ям и камней. В обед я лихорадочно ищу хоть какую-то тему для разговора и вдруг замечаю, что в хлебной корзинке есть кое-что интересное. Я вываливаю на стол все булочки и начинаю их сортировать. — Кажется, тут по одной из каждого Дистрикта, — говорю. — Вот наша. Обычный сухой бисквит, некрасивый, но быстрый; я таких напёк тысячи. — А вот… Дистрикт 11, — полумесяц из цельнозернового теста с семенами. — Дистрикт 10, — пышная булочка-подкова, набитая луком и зелёным перцем. И так далее. Я раскладываю всё обратно в корзинку. — И вот так, — подводя итог, говорю я. — Маленький гастрономический тур. — Ты много знаешь, — замечает она. — Только про хлеб, — отвечаю. — Ладно, а теперь сделай вид, что я пошутил. Она очень натурально смеётся, и я тоже. — Хорошо, я буду улыбаться, а теперь говори ты, — говорю я. — Я тебе рассказывала, как меня гнал медведь? — жизнерадостно спрашивает она. — Нет, но это звучит многообещающе. И она начинает рассказывать про день, когда одна охотилась в лесу, увидела улей и решила разжиться мёдом. Но то же решил сделать чёрный медведь. — Они же опасные? — спрашиваю. — В нужное время года. Но это был конец лета, он был жирный и ленивый. Я смеюсь. — Ты когда-нибудь стреляла в медведя? Она чуть расслабляется, словно разговор настоящий. — Пока нет. Папа говорил, это рискованно. Кожа у них слишком плотная для самодельных стрел, а если ты только ранишь его, он разозлится гораздо сильнее, чем тебе нужно. После обеда мы переходим на метание копья. У неё хорошая меткость, если не смотреть на дальность. И я, неожиданно для себя, понимаю побочное преимущество совместных тренировок: я примерно представляю, насколько трудно ей будет убить меня тем или иным оружием. Потом я замечаю кое-что ещё. Беру копьё подлиннее, подхожу к мишеням, где тренируется Китнисс, и шепчу: — Кажется, у нас есть тень. Китнисс оборачивается и видит маленькую девочку из Дистрикта 11. Это уже третий раз за день, как она крепится неподалёку от нас. Девочка похожа на птичку — напоминает мне маленьких бурых дроздов, что вьют гнёзда в нашей яблоне. Волосы убраны в две короткие косички, вся она такая тонкая, лёгкая. Как и у сестры Китнисс, внешность обманывает, она выглядит младше своих двенадцати. Если поставить её рядом с восемнадцатилетними Профи, те будут вдвое выше и как минимум вдвое тяжелее и можно подумать, что Игры просто несправедливы. Я бросаю копьё. Сила в бросках у меня есть, точности по сравнению с Китнисс не хватает. — Кажется, её зовут Рута, — добавляю я, пока Китнисс берёт следующее копьё. — Что мы можем с этим сделать? — спрашивает она резче, чем нужно. Но глаза у неё грустные, лицо не совпадает с голосом. Я начинаю понимать, отчего она такая холодная. Ужин в тот день оказывается эмоционально ещё тяжелее, чем тренировки. Хеймитч набрасывается на нас, не дав даже разложить хлеб. — О чём говорили сегодня? — О хлебе, пчёлах и медведях, — отвечаю я. — И смеялись над историями друг друга, — добавляет Китнисс. — Хорошо. Продолжайте в том же духе. Какие станции делали? — Огонь и укрытия… — Отлично, отлично. — Пит хорошо разжигает костры. Ещё мы метали копья. — Копья? Ну… тоже неплохо, — бурчит он. — В каком смысле? — спрашиваю я. — В том смысле, что вы должны прятаться, а не демонстрировать свои навыки. Мы с Китнисс переглядываемся. Теперь он просто ворчит только чтобы поворчать. Я почти уверен, что вчера сам же включил копья в список допустимых станций. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — говорит она. — Мы в этом всё равно ни к чёрту. — Эй! — возмущаюсь я. — То, что тебе нужно стоять в четырёх футах от цели, чтобы попасть в неё копьём… — А ты вообще ни во что попасть не можешь, — смеётся она. — Вы двое считаете это смешным? — вскидывается Хеймитч. — В той мере, в какой нам вообще дозволено считать что-то смешным, — отвечаю я. — В которой — ни в какой! Тут вопрос жизни и смерти! — Но не больше чем для одного из нас, — мрачно говорит Китнисс. После ужина мы разбегаемся по комнатам, и я пытаюсь хоть чуть-чуть разрядить обстановку: — Кто-нибудь должен принести Хеймитчу выпить. Почти срабатывает. Китнисс поперхивается смешком, глаза у неё на секунду светлеют. Но тут же темнеют снова. — Не надо, — говорит она. — Давай не притворяться, когда вокруг никого нет. — Ладно, — тяжело отвечаю я. Оставшись один, я с трудом сдерживаю слёзы. Уже не очень-то и сдерживаю. Я обессилен всем этим. Мне одиноко, ведь здесь любой разговор либо про арену, либо наша показная «дружба». Я бы отдал что угодно просто за то, чтобы честно поговорить хоть с кем-нибудь, да хоть о погоде. Я устал всё время смотреть в лицо собственной смертности. И больше всего меня давит то, что я, по сути, планирую собственную смерть ради блага человека, который даже не предполагает об этом. В последний день тренировок я просыпаюсь злой. После обеда будут личные сессии у распорядителей Игр. Завтра подготовка к интервью. Послезавтра снова камеры. А ещё через день арена. Конец. Мы с Китнисс в последний раз спускаемся на тренировочный этаж. Тишина между нами грохочет. Я уже не могу слышать о Хеймитче и его глупых указаниях. Смотрю на стойку с тяжестями: хотя бы один раз, до частной сессии, стоит с ними толком поработать. А ещё я почти говорю ей, что нам нужно начать с арки со стрелами; ей бы не помешала лишняя практика. Но мы не разговариваем. И я позволяю ей повести меня к секции съедобных растений. Там всё устроено как школьный тест: картинка растений: травы, ягоды, плоды, цветки и несколько вариантов ответа, нужно нажать кнопку. У неё это получается хорошо. У меня — предсказуемо ужасно. Я почти всегда угадываю наугад. В очередной раз мои шансы выжить на арене становятся предельно ясны нам обоим. За обедом Китнисс неожиданно начинает давать мне советы тихим голосом: — Если будешь умирать с голоду, много полезного в корнях. Если увидишь ель или другую хвойную, можно соскоблить мягкую кору — там тоже есть питательные вещества. Я пожимаю плечами: — Я всё ещё надеюсь на арену в виде огромного торта. Её смех обрывает объявление по громкой связи: вызывают Марвела, трибута из Дистрикта 1, на частную сессию. — Вот и всё, — напряжённо говорит она. Мы ждём, пока вызывают остальных, один за другим, и обрывки нашего разговора между вызовами получаются бессвязными, случайными. — В этом году у меня должна была быть Лонитри по английскому, — в какой-то момент задумчиво говорю я. — Говорили, она хорошая. Она кивает. — Я у неё в шестом был. Жаль, что она не сильна в съедобных растениях, — добавляю я. Китнисс чуть улыбается. Когда трибутов вокруг нас становится всё меньше, мы начинаем просто бродить по столовой, разминая ноги. Я обнаруживаю забытый кем-то карандаш и принимаюсь рисовать на салфетках. Трудно удержаться от мрачных ассоциаций, и я нахожу себя рисующим мечи и топоры. Но всё равно периодически поднимаю взгляд на неё. Её нервозность на виду, она не может взять себя полностью в руки. Натянутая, как струна. Я очень надеюсь, что она успеет успокоиться, прежде чем её вызовут. Проходит больше двух часов. Руту наконец уводят, и мы остаёмся вдвоём. Она сидит за столом в дальнем углу, ровно там, где сидела бы в школе. Она и правда там чаще всего сидела одна. Я мысленно называю себя идиотом. Я же мог бы давно попытаться подружиться с ней. Было бы сейчас не так больно? Или, наоборот, ещё хуже? — Дистрикт 12. Пит Мелларк. Она поднимает голову и видит, что я на неё смотрю. Я вздыхаю, поднимаюсь, оставляя рисунки, и иду к выходу. Проходя мимо неё, слышу: — Помни, что говорил Хеймитч… насчёт того, чтобы не забыть кинуть тяжести. Я останавливаюсь — это уже второй совет от неё за сегодня. — Не забуду, — говорю я. — А ты… стреляй метко, Китнисс. Звучим мы так, будто хватаемся за любые слова. Я возвращаюсь в тренировочный зал, где мы провели последние два с половиной дня. Все распорядители Игр сидят в одной стороне, на балконе, так что я подхожу ближе. Они всё ещё обедают — по крайней мере, на столе перед ними посуда, я слышу звон вилок и бокалов. Они болтают друг с другом, расслабленные, словно это не отбор убийц, а вечеринка. Я прочищаю горло. — Можешь начинать, сынок, — говорит кто-то. — В любое время. А. Ну ладно. Я оглядываюсь и нахожу стойку с тяжёлыми мячами и гантелями. С ними мы занимались в школе, в этом году, когда я вступил в секцию борьбы. Пятнадцать минут, и делать особо мне тут нечего, так что я беру мяч в семьдесят фунтов, поднимаю и подношу туда, где под балконом видно распорядителей Игр. Несколько глубоких вдохов и бросаю его сверху. Мяч приземляется футах в тридцати от меня, что приемлемо. Потом семьдесят пять, восемьдесят, девяносто, сто. Последний — сто двадцать фунтов. Тащить его тяжело, руку уже сводит. Но я всё-таки поднимаю его, с усилием отрываю от пола… и бросаю, точнее швыряю, насколько хватает сил. Потом поднимаю голову. Сверху на меня почти не смотрят. Они продолжают есть, разговаривать, пить вино. Ну, будем надеяться, что где-то идёт запись, и потом они нормально пересмотрят. Кто-то там ещё и фальшиво напевает, пока я жду. — Всё, время вышло, можете возвращаться в апартаменты, — объявляет чей-то голос. Я в последний раз смотрю на дверь в столовую, надеясь, что у Китнисс заготовлено нечто по-настоящему впечатляющее. От переводчика: дорогие читатели! Благодарю вас за ваши оценки и лестные отзывы, стараюсь для вас ❤️ Оставьте комментарий под главой мне для поддержания мотивации. Следующая глава выйдет в среду на следующей неделе 21.01.2026! Всем отличных выходных