Игры Пита

В первые секунды после этих слов я даже не понимаю, получилось у меня или нет, и всё, что я могу — это смотреть вниз, себе под ноги на сцену, и желать, чтобы она разверзлась и поглотила меня. Но постепенно, по мере того как до них доходит смысл сказанного, шум в зале начинает нарастать. Я слышу вздохи, отдельные возгласы: «Нет!» И Цезарь подводит черту: — Ох, вот это не повезло. Толпа отвечает ему дружным гулом согласия. Я наконец поднимаю голову и криво улыбаюсь бесформенной массе лиц: — Да, не очень, — выдавливаю я, чувствуя, как перехватывает горло. Это так странно, до нелепости странно. Выкладывать свою давнюю тайну вот так, вслух, здесь и сейчас, даже не другу, не ей, а Капитолию. И мне нужно, чтобы все поверили (а это ведь правда!), но в этих декорациях и в этот момент это ощущается фальшью. Одна роль, надетая поверх другой. Процесс выжимки, который вроде бы всё увеличивает, а по факту обесценивает. Просто… странно. — Что ж, не думаю, что кто-то может тебя за это осуждать, — продолжает Цезарь. — Трудно не влюбиться в такую девушку. Она не знала? — До этого момента нет. Я поднимаю глаза на экраны, где камера крупным планом показывает Китнисс. Выражение, которого я у неё ещё не видел. Она растеряна, краснеет. Я с облегчением замечаю, что, по крайней мере, открытой ярости на лице нет. Уже что-то. Цезарь спрашивает зал, не хотят ли они услышать её реакцию на моё признание, и толпа взрывается утвердительными воплями. Меня это нервирует, но Цезарь всего лишь дразнит всех, время Китнисс у микрофона закончилось. — Что ж, — подытоживает он, — удачи тебе, Пит Мелларк, и, думаю, от имени всего Панема скажу: наши сердца с тобой. Зал встаёт, аплодисменты оглушают. Я и правда тронут и одновременно чувствую себя чудовищным лицемером, когда кладу руку на сердце и беззвучно говорю: «Спасибо», прежде чем вернуться на своё место. По мере того как адреналин от выступления схлынул с меня, я на мгновение перестаю понимать, что вообще чувствую, и к кому именно. Но сесть я не успеваю: звучит гимн, остальные трибуны поднимаются, и я просто становлюсь рядом с Китнисс и поднимаю голову. На экранах наши лица, мы есть почти на каждом, и её выражение не прочитать, а моё как положено напряжено и серьёзно. После гимна нас отпускают, и я поворачиваюсь к Китнисс, но она уже рвётся с места, подхватив пышную юбку. Она успевает проскочить в холл и влететь в лифт раньше, чем я её догоняю. Мне приходится ждать следующий. Сейчас мне как никогда жаль, что мы не предупредили её заранее. Хотя в целом всё прошло удачно. Даже лучше, чем я ожидал. Когда я выхожу из лифта на двенадцатом этаже, предупреждения у меня почти нет. Она просто размазанная вспышка, прежде чем я успеваю толком увидеть её. Меня швыряет в стену, раздаётся грохот, и, когда я наконец понимаю, что произошло, я уже сижу в груде осколков от большой вазы, которая раньше стояла в коридоре напротив лифта. В ладонях острая боль, и я с опозданием замечаю кровь. — За что это было? Всё то раздражение, которого я не видел на сцене, теперь горит у неё в красном, перекошенном лице. — Ты не имел права! Не имел права говорить такое обо мне! Двери лифта открываются у неё за спиной. — Что тут происходит?! — визжит Эффи. — Ты упал? Она и Цинна бросаются меня поднимать. — После того, как она меня толкнула, — сообщаю я, стряхивая их руки, когда оказываюсь на ногах. Я смотрю на Китнисс, будто впервые её вижу и, честно говоря, начинаю сомневаться, видел ли вообще. Хеймитч разворачивается к ней: — Толкнула? — Это была твоя идея, да? — шипит она. — Сделать из меня посмешище на всю страну?! Я выковыриваю из ладоней осколки керамики и по очереди прижимаю пальцами то одну, то другую, чтобы остановить кровь. — Это была моя идея, — говорю я, задетый тем, что она не только мне не верит, но и, похоже, даже не допускает, что я в состоянии сам это придумать. — Хеймитч просто помог отточить. — Да уж, Хеймитч у нас очень полезный. Для тебя, — язвит она. Хеймитч, окончательно потеряв терпение, набрасывается на неё: — Да ты и есть посмешище. Ты правда думаешь, что он тебе навредил? Этот мальчишка только что дал тебе то, чего ты никогда сама бы не добилась. — Он выставил меня слабой! — Он выставил тебя желанной! И, если уж на то пошло, тебе в этой области любая помощь не помешает! Ты была романтична, как грязь, пока он не сказал, что хочет тебя. А теперь тебя хотят все. Вы — всё, о чём говорят. Несчастные влюблённые из Дистрикта 12! — Но мы не несчастные влюблённые! На этом Хеймитч почти срывается. Хватает её за плечи и прижимает к стене. — Кому какое дело?! Это шоу. Важна картинка. То, как вы выглядите. Он продолжает, уже экспромтом, разворачивая линию, о которой мы даже не говорили: как он сможет продать её как сердцеедку, как девушку, у ног которой мальчишки падают штабелями. На ходу придумывает целую легенду — и, надо признать, получается у него впечатляюще. И… он, похоже, и правда заботится о том, что с нами будет. С ней, с нами — неясно, но сам факт неожиданен. Она этого, разумеется, не замечает и отталкивает его от себя, всё ещё кипя. Цинна обнимает её за плечи. — Он прав, Китнисс. — Меня хотя бы можно было предупредить, чтобы я не выглядела такой дурой. — Нет, твоя реакция была идеальной, — мягко говорит Порша. — Если бы знала, выглядело бы не так естественно. А я стою тут, весь в крови, и все заняты тем, чтобы загладить её выходку. Забавно. — Она просто переживает за своего парня, — бросаю я и отшвыриваю в сторону кровавый осколок. И мысленно добавляю: удачи ему. Она смотрит на меня, густо краснея: — У меня нет парня. — Как скажешь, — отвечаю я. Она, наверное, принимает меня за идиота. — Но держу пари, он достаточно умён, чтобы распознать блеф. К тому же ты не сказала, что любишь меня, так что… какая разница? Честно говоря, я совершенно не понимаю, откуда такая реакция. Ну правда: разве это настолько ужасно — узнать, что кто-то в тебя влюблён? Даже если это «понарошку». Даже если этот кто-то — человек, которого ты должна убить. Я ожидал раздражения. Недовольства. Но не такого, чтобы швырять меня в стену. Но мои слова, похоже, всё-таки её задевают. Она уже спокойнее, и вместо того, чтобы кипеть, спрашивает, достаточно ли хорошо отыграла свою роль. Получив уверения, что всё было идеально, она наконец поворачивается ко мне с виноватым видом: — Прости, что толкнула. — Ничего, — холодно отвечаю я. — Хотя это вообще-то незаконно. — Руки в порядке? Она внезапно становится заботливой, и я просто не успеваю за этими эмоциональными виражами. — Всё заживёт, — бурчу я. Висит неловкая пауза. Потом Хеймитч говорит: — Пойдёмте есть. И мы все отправляемся в столовую. — Пит, — останавливает меня Порша как раз в момент, когда я собираюсь сесть, — У тебя же руки всё ещё кровоточат! Я с удивлением смотрю на красные ладони. — Пойдём, — говорит она. — Спустимся вниз. Она ведёт меня в главный холл, а оттуда в подсобку, где стены до потолка заставлены всякими принадлежностями, включая медицинские. Она аккуратно промывает мне ладони влажной тряпкой, мажет какой-то мазью и обматывает их длинными полосками ткани. Всё это время мы молчим. Наконец Порша улыбается, дотрагивается до моей щеки: — Пит, — мягко говорит она. — Не вешай нос. Ты сегодня сделал хорошее дело. — Я сам не знаю, чего ждал, — срывается с языка. — Понимал же, что она будет злиться, но… где-то внутри надеялся, что она хотя бы… ну… воспримет это как комплимент. — Помни, что обстоятельства у вас… мягко говоря, тяжёлые, но ещё… — она прикусывает губу. — Знаешь, в чём особенность благородных поступков? Их совершают ради них самих. Нужно помнить, что иногда единственная награда — это сам факт, что ты так сделал. Не благодарность. Не признание. Я киваю. — Я понимаю. Просто… я не хочу умирать. И при этом признании, первом, сказанном вслух , слёзы начинают течь по щекам, размывая серебристый макияж. Она обнимает меня. — Знаю. И, Пит, не беги ей навстречу. Если придёт твоё время, ты это поймёшь. Но не надо подгонять его самому. Борись за свою жизнь тоже. Не только за её. Она права. Я вытираю лицо. Это последние слёзы, которые я могу себе позволить. Завтра я стану Профи. — Готов вернуться наверх? — Да. Когда мы возвращаемся к ужину, Китнисс смотрит на меня с беспокойством. Вопреки здравому смыслу, я позволяю себе насладиться этим разворотом. Уже несколько дней она едва удостаивала меня взглядом, и, будь что будет, сейчас мне это нужно так же, как еда и вода. Она даже садится рядом со мной на диван, когда мы смотрим повтор интервью, и это, наверное, самый неловкий просмотр в моей жизни. Она искренняя и обаятельная. Я на удивление сносен в кадре, терпимо смотреть, по крайней мере, если не считать концовки, которая так же болезненна во второй раз, как и в первый. На последнем кадре программы мы вдвоём, стоим под гимн, и, по-моему, наши лица там совершенно нечитаемы. Во всяком случае, ярость Китнисс ей удаётся спрятать. Может, она лучшая актриса, чем думает Хеймитч? Воцаряется натянутая тишина; Хеймитч выключает экран. Ему пора, ведь он переезжает в штаб Игр, где будет следить за нами и выбивать спонсоров. Эффи будет ему помогать. Цинну и Поршу мы увидим утром, остальных уже нет. Всё это ощущается торжественно и окончательно, пока Эффи не заявляет: — Спасибо, что вы лучшие трибуны, с которыми мне доводилось работать! Я не удивлюсь, если после этого меня наконец переведут в приличный дистрикт! Хеймитч закатывает глаза, пока она целует нас в растерянные щёки и спешит прочь. Он скрещивает руки и оценивающе нас разглядывает. Интересно, как этот момент проходил в прошлые годы. Для него этот год наверняка рекордный по части событий, и он сегодня подозрительно трезв. Это мы с Китнисс его довели до такого состояния. — Последние советы есть? — спрашиваю я. Он смотрит сначала на Китнисс: — Как только прозвенит гонг — валите оттуда к чёрту. Ни один из вас не готов к мясорубке у Рога Изобилия. Просто убирайтесь, поставьте как можно больше расстояния между собой и остальными и ищите воду. Китнисс кивает, и я выдыхаю с облегчением. Как и он, я боялся, что она упрётся и решит вооружиться до зубов. — А дальше? — спрашивает она. — Дальше постарайтесь выжить, — отвечает он. Я усмехаюсь. После того как Хеймитч уходит, Китнисс сразу отправляется спать, а я цепляюсь за Поршу и держу её разговорами столько, сколько она готова меня терпеть. Я знаю, что увижу её утром, но хочу сказать всё, о чём завтра от нервов забуду. Благодарю за одежду, за то, что давала мне рисовать, за советы. Никогда не думал, что так привяжусь к человеку из Капитолия, и говорю ей об этом тоже. О том, что если бы здесь было больше таких, как она… Она прижимает пальцы к моим губам и качает головой. Не до конца понимаю, почему сейчас так важно, что услышит Капитолий, но всё равно киваю и замолкаю. Она обнимает меня в последний раз, и я остаюсь один, если не считать Безгласых, убирающих после ужина. Сначала я иду в душ, но вспоминаю о перевязанных руках, это можно отложить на утро. Так что просто надеваю спортивные штаны и футболку и ложусь в постель. Засыпаю, просыпаюсь, снова засыпаю раза два или три и понимаю, что толку не будет. Тогда выхожу из комнаты и тихо поднимаюсь по лестнице на крышу. За спиной сад звенит как бешеный, но поверх этого в ночном воздухе слышны другие звуки: гудки, рев толпы, музыка, отдельные выкрики. Я подхожу к ограждению, выходящему на городской круг, и вижу, что толпа так и не разошлась. Праздник продолжается. Не знаю, сколько времени я так стою, прежде чем её голос заставляет меня вздрогнуть: — Тебе бы спать надо. — Не хотелось пропускать вечеринку, — отвечаю я. — Она же в нашу честь. Она подходит и тоже смотрит вниз: — Они что, в костюмах? — Кто разберёт? При их местных нарядах, — говорю я и поворачиваюсь к ней. Она тоже в пижаме; выглядит мягче и беззащитнее, прижимает халат к груди, ветер треплет распущенные волосы. — Тоже не спится? — Не могу выключить голову. — Думаешь о семье? — спрашиваю. Она делает паузу. — Нет. Я только и делаю, что думаю о завтрашнем дне. Что бессмысленно, конечно. Она криво улыбается. — Мне правда жаль насчёт твоих рук. Я стараюсь стереть с лица последние следы раздражения и ответить ей тем же искренним тоном. — Неважно, Китнисс. Меня всё равно нельзя считать серьёзным игроком. — Нельзя так думать. Я невольно усмехаюсь: уж очень её слова напоминают Хеймитча. — А почему нет? Это правда. Мой максимум — это не опозориться. И… — И что? — подталкивает она. Слова, которые я собирался сказать, растворяются, на их место приходят другие, будто всплывающие из какой-то глубины, о которой я сам раньше не знал. — Не знаю, как объяснить, — говорю я. — Просто… я хочу умереть собой. Это вообще имеет смысл? Она качает головой. Я и сам не уверен, что могу это объяснить. Это первобытный страх. Не смерти, не отказа. Даже не боли. Он тянется уже много лет, наверное столько, сколько я помню себя. Я смотрел, как дети проходят через Капитолий, как завоёвывают любовь публики и как потом меняются. Как переродки, что бродят по арене и по лесу. Какое-то невинное стремление выжить превращается в жажду крови. Я не понимаю мышления тех, кто придумал этих тварей и эти Игры специально. И больше всего на свете я боюсь дойти до того момента, когда начну понимать. Станет ли это понятнее ей? Девчонке, которая уже сейчас живёт охотой? Может, ее изменение окажется не таким резким и это пугает меня почти так же, как перспектива стать чудовищем самому. Я вздыхаю. — Я не хочу, чтобы они меня изменили, там. Превратили в монстра, которым я не являюсь. Я смотрю на неё. Она прикусывает губу. Я знаю, что движут ей другие мотивы и они хорошие. И хочу, чтобы они в ней остались. Но хочу ещё и того, чтобы она что-то запомнила после. Что-то, чего, кажется, не знает Хеймитч — тёмный, циничный и разрушенный. Что-то, что, может быть, поможет ей пережить то, что арена с ней сделает. — То есть ты не будешь никого убивать? — наконец спрашивает она. Я представляю, как это могло бы выглядеть и с трудом воображаю, как просто стою и позволяю кому-то вонзить в меня меч или нож. — Нет. Когда придёт время, я уверен, я буду убивать, как остальные, — честно признаюсь. — Я не хочу уйти, не попытавшись отбиться. Я хмурюсь, когда сами собой складываются следующие слова: — Просто мне всё время хочется придумать способ показать Капитолию… что они меня не контролируют. Что я больше, чем пешка в их Игре. — Но ты пешка, — нетерпеливо отзывается она. — Мы все. В этом смысл Игр. Её нетерпение делает нетерпеливым и меня. И ещё… как? Как объяснить, когда я сам до конца не уверен? И тут до меня доходит: именно в этом и состоит весь мой план. Действовать против их сценария. Стать той самой фигурой, которая выходит из-под их контроля. Я не могу рассказать ей как и почему, но если смогу хотя бы бросить в неё намёк… может, когда-нибудь она поймёт. — Ладно, — говорю я. — Но даже внутри этих рамок есть ты. Есть я. Ты не видишь? Я всматриваюсь в неё, почти силой пытаясь заставить понять. Может, наши выборы сейчас и правда сводятся к тому, кого мы убьём, а кого — нет, может, других и нет. Но не бывает ситуации, которая полностью отнимает у нас знание того, что нас заставляют делать что-то неправильное. Их власть на это не делает их правыми. Так что… раз я не в силах с ними бороться, моё решение нарушить их сценарий в отношении меня вырывает меня из их власти. И эта мысль почти опьяняет. Но девчонка напротив в мою голову заглянуть не может. — Немного, — говорит она, снова качая головой. — Только… без обид, Пит, но кому какое дело? Вот она — благородная цель, во всей красе. — Мне, — резко отвечаю я. — А кому ещё мне можно сейчас иметь дело? Она откидывается назад: — Заботься о том, что сказал Хеймитч. О том, чтобы остаться в живых. Я криво улыбаюсь. И вот мы снова в начале, с этого абсурдного предположения, что у меня вообще есть шанс отсюда выйти. Она могла бы хотя бы признать, что это невозможно. Могла бы по-человечески сказать «прощай». — Ладно, — говорю я с сарказмом. — Спасибо за совет, солнышко. Я и не думал, что использование хеймитчевского «солнышко» произведёт на неё приятное впечатление, и не производит. — Слушай, если ты хочешь провести свои последние часы в раздумьях о том, как благородно умереть на арене — это твой выбор, — жёстко говорит она. — Я свои хочу провести в Дистрикте 12. — Я бы не удивился, если так и будет, — отвечаю я. — Передай привет моей маме, когда вернёшься. — Обязательно, — бросает она и уходит, громко топая. Вздох. Ну… я сам напросился. Если это было прощание, если это последний разговор, который я когда-либо веду с Китнисс Эвердин, — он удивительно уместен. Мы не говорили друг с другом почти до Жатвы, а за последние пять дней повздорили столько раз и в таких диапазонах — от ледяного до взрывного, — что я уже мог бы составить рейтинг. Утром я её не вижу, так что ни извиниться, ни попрощаться как следует шанса не появляется. Порша приходит рано и ведёт меня на крышу. Над нами внезапно, как и описывала Китнисс, появляется корабль. Вниз опускается лестница. Я ступаю на неё, какой-то разряд прижимает меня к ступеням, и меня поднимают вместе с лестницей, неподвижного. Внутри корабля мне в предплечье втыкают иглу, и, когда её вынимают, под кожей остаётся уплотнение — это следящий маячок, по которому распорядители Игр будут отслеживать моё местоположение на арене. Потом меня отпускают и проводят в небольшую комнату с столом и щедро накрытым завтраком, но я просто сижу, не притрагиваясь к еде, пока не появляется Порша. Я чувствую, как где-то в глубине корпуса двигатели взвывают громче, и нас тянет вверх в небо. В комнате есть маленькое высокое окошко, но в нём, кроме голубого утреннего неба, ничего не видно. Порша садится рядом, уговаривает поесть. Я подчиняюсь, но практически не чувствую вкуса. В голове крутятся обрывки кошмаров прошедшей ночи. По большому счёту, они ничем не отличались от тех, что снились мне всю жизнь до Жатвы: жуткие твари с острыми когтями и зубами. Другие дети, с безумными глазами, гоняющиеся за мной с мечами и топорами. Через какое-то время окна темнеют, а спустя ещё несколько минут мы идём на снижение. Нас забирает Миротворец, ведёт обратно к люку и лестнице, но в этот раз она опускается в вертикальную трубу, уходящую под землю. Логично. На арену трибуты выходят из-под земли. Мы оказываемся в круглой комнате с двадцатью четырьмя дверями. Порша сверяется с бумагами и ведёт меня к двери под номером 17. За ней что-то вроде школьной раздевалки, только на одного. Здесь мне нужно принять душ, почистить зубы и переодеться в «аренные» вещи, они одинаковые для всех. После роскоши Центра Подготовки эта голая комната с простой душевой кажутся странно нормальными, почти домашними. Пока моюсь, вновь перебираю в голове план. Найти Дилана и Бет, схватить мачете, лук. Постараться выйти из первой мясорубки живым. Одежда проста: бельё, коричневые штаны, зелёная рубашка, чёрная тёплая куртка, ботинки. Мы с Поршей садимся рядом на скамью и молчим, пока сверху не опускается стеклянная капсула и голос не объявляет, что пора к запуску. — Помни, Пит, — говорит Порша. — Помни, что надо продержаться как можно дольше. Будь осторожен среди Профи. Не доверяй никому, даже Четвёртому. Следи, кто поблизости, когда ложишься. Всегда будь готов быстро смыться. Если не получится забрать с собой еду и воду, попробуй закопать их, чтобы иметь шанс вернуться. Ты умнее большинства и видишь картину целиком. Да, они сильные и жестокие, но в конце концов — это дети. И это их первое настоящее… поле боя. Я киваю. Потом вхожу в стеклянную трубу, она закрывается. Я смотрю вверх, но там только тьма. Порша целует пальцы и прижимает их к стеклу, я кладу свой палец на то же место, и меня резко поднимает в темноту. Когда я приближаюсь к верху, над головой раздвигается круглый люк, и я вижу солнечный свет. Потом подъём останавливается, и я оказываюсь на открытом воздухе. Глубоко вдыхаю, воздух прохладный, живой, пахнет хвоей. Я стою на небольшом плато; за спиной и по дуге за Рогом Изобилия густой лес. Слева и впереди озеро и поле высокой жухлой травы. Голос распорядителя Игр гремит над равниной, отражаясь эхом: — Леди и джентльмены, да начнутся Семьдесят Четвёртые Голодные игры!