Игры Пита

Нет. Моя первая реакция — полное отчаяние. Это изменение правила пришло слишком поздно для меня, да и вообще, я уже смирился. Я принял свою смерть. Смерть странно медлит, не принимая меня в ответ, но в конце концов она всё равно не устоит. Вторая реакция — паника. Придёт ли Китнисс за мной? Я бы пошёл, сразу же. Но она? Она всё ещё может считать мой союз с Профи непростительной изменой. С другой стороны, дома, в Двенадцатом, наши друзья, семьи, да и вообще все, теперь будут ждать, что она начнёт меня искать. И она это должна понимать. Но найдёт ли? И стоит ли мне облегчить ей эту задачу? Высунуть голову из грязи, очистить лицо? Я даже не уверен, что вообще могу пошевелиться. Не помню, когда в последний раз двигался. И если она всё-таки найдёт? Я обуза, умирающий напарник. Я не смогу помочь ей отбиться ни от Катона, ни от Мирты, ни от Цепа. Но, может быть, спонсоры наградят её; на самом деле вдруг это возможно? Неужели вся эта история со несчастными влюблёнными сработала настолько хорошо, что вдохновила беспрецедентное изменение правил? Хеймитч всё это предвидел с самого начала? С первого дня он хотел, чтобы мы выглядели дружелюбно, связаны друг с другом. Порша и Цинна тоже. Они лучше меня знают граждан Капитолия, конечно. Пожалуй… пожалуй?… этот маленький подростковый роман может быть для них занятным отвлечением в Играх. Толпа встретила мои признания насчёт Китнисс на интервью с явным энтузиазмом. Трудно представить, что мои редкие шёпоты в ночи породили настолько сильную реакцию, что зрители потребовали дать нам обоим шанс выжить. Может, настоящими бенефициарами должны стать Катон и Мирта? Я не видел между ними никаких признаков влечения или близости, но, с другой стороны, были же эти совместные дежурства, и кто знает, что произошло с тех пор? Я засыпаю, ломая голову над всем этим, и просыпаюсь рано. Эта новая поправка снова запустила мозги, отодвинула мысли о смерти, по крайней мере на какое-то время. Но оживить тело она не может. Я не могу пошевелить руками, не могу даже дёрнуть мышцей. Я замурован в грязи и не в состоянии вылезти. Двигать способны только веки и губы, и то едва-едва. Мне жаль Китнисс, если она сегодня пытается меня найти. Ей нужно сосредоточиться на Катоне и Мирте, которые теперь снова полноценная, смертельно опасная команда. Его тупая, бессовестная сила и её скорость и мастерство вместе дают им явное преимущество. — Пит. Пит. Это не человеческий голос. Птица поёт моё имя. Не думаю, что мне это мерещится, и всё же… должно быть, мерещится. Я слышу щебет над собой, в небе. Слушаю, заворожённый. «Пи-и-ит, Пи-и-ит». Моё имя закручивается вокруг меня и затихает. Но вскоре после этого, слишком скоро, чтобы быть простым совпадением, я слышу шаги, плеск воды. Я не могу повернуть голову, чтобы увидеть. Это может быть не она. Может, это конец или мой последний шанс её увидеть. Выбора нет. — Пришла меня добить, солнышко? Меня удивляет собственный голос, он слабый, хриплый, сухой, едва узнаваемый. Но слово я выбрал верно. Для зрителей это просто безобидное ласковое обращение. Между нами — код нашего союза. — Пит? Где ты? Пит? Сердце вздрагивает и начинает биться заново от одного её голоса, но я не представляю, как направить её к себе. И тут я чувствую, как её ботинок с силой врезается в землю буквально у меня над ухом. — Эй, только не наступи, — говорю я. Сейчас я думаю только о том, как она холодно высмеяла мои навыки камуфляжа в первый день тренировки. Хочется расхохотаться вслух. Я открываю глаза, мир ослепительно вспыхивает, и понимаю, что первым меня нашла именно птица. Потом зрение проясняется, и я вижу, что смотрю на её значок, золотая брошь, которую она привезла из дома. Вблизи видно, что птица на нём — сойка-пересмешница, потомок мутировавших птиц времён Тёмных дней. Я поднимаю взгляд выше, к её лицу. Она ещё худее, вся в ссадинах и синяках, но красива, так красива. Её окружает серебристый дымок, тот самый, что я привык связывать с галлюцинациями от ос, и он точно такого же цвета, как её глаза. Я сбит с толку этим странным, потусторонним обликом, аренской версией девушки, которая всегда меня завораживала. На секунду я даже не уверен, настоящая она или нет. Потом наши взгляды встречаются, и её поражённый вдох заставляет меня улыбнуться. Она опускается рядом на колени: — Закрой глаза ещё раз, — говорит она с удивлением, и я послушно закрываю. — Кажется, все эти часы, что ты украшал торты, не пропали даром. Я моргаю и улыбаюсь: — Ага. Глазурь, — сиплю я. — Последняя линия обороны умирающего. — Ты не умрёшь. — Это кто сказал? — Я сказала. Мы теперь в одной команде, между прочим. — Слышал. Мило с твоей стороны найти то, что от меня осталось. Она достаёт флягу и подносит к моим губам. Я делаю глоток, но мотну головой, когда она пытается заставить меня пить ещё. — Это Катон тебя порезал? — Левая нога. Высоко. — Надо тебя отмыть в ручье, посмотреть, что там с раной. Меня кружит от счастья, что я её вижу снова, всё кажется странным и бредовым. Но если наш план работает, его надо продолжать. — Наклонись на секунду. Надо кое-что сказать. Она подносит ухо к моему рту, её волосы щекочут мне щёку. — Помни, — шепчу я, — мы безумно влюблены, так что ты можешь целовать меня в любой момент, как только захочешь. Она смеётся лёгко, по-сообщнически, с намёком на какое-то обещание. — Буду иметь в виду. Но сначала дела. Надо тебя поднять. — Это будет сложнее, чем тебе кажется, — предупреждаю я. Пытаюсь шевельнуться, вырваться из грязи, но тело не откликается вовсе. Китнисс легко разламывает корку на моих руках и хватается за них, но чтобы вытащить меня из земли, ей требуется целая вечность. И это больно. Такое чувство, что она отрывает мне ноги. Мне приходится сжимать зубы, лишь бы не заорать. Она тяжело дышит, пот стекает по её вискам. — Слушай, Пит, я сейчас просто скачу тебя в воду, ладно? — Отлично, — отвечаю я, хоть и понимаю, насколько это, вероятно, будет больно. — На счёт три. Раз… два… три. Из меня вырываются какие-то животные хрипы, пока она перекатывает меня один раз, до самого края воды. — Так, меняем план. Я не буду погружать тебя целиком. — Больше никакого перекатывания? — спрашиваю я сквозь зубы. — Всё, с этим покончено. Давай просто отмоем тебя. Следи за лесом. Она усаживает меня, привалив спиной к камню, и принимает­ся за дело спокойно и быстро, с отточенной эффективностью. У неё огромный рюкзак, и она вытаскивает оттуда поразительное количество вещей, начиная с двух бутылок и бурдюка. Наполнив одну, она оставляет две другие зажатым между камней так, чтобы они сами наполнялись водой, пока она выливает содержимое первой на меня. Медленно, но уверенно струйки воды смывают с меня дни, проведённые в грязи. Когда она наконец добирается до одежды под слоем земли, расстёгивает куртку и снимает с меня рубашку. Я вскрикиваю, когда она тянет за нижнюю, такое чувство, что вместе с тканью отходит кожа. — Лежи тихо, — шепчет она, вытаскивает нож и одним движением просто разрезает майку на мне. — Ох, — выдыхает она, разглядывая меня. — Надо было сразу вытаскивать жала. Сиди неподвижно. — Я вообще никуда не собираюсь, — шепчу я. Она аккуратно кончиком ножа, пальцами и ногтями выковыривает жала из трёх шишек на груди и одной на шее, под ухом. Потом достаёт какие-то листья из рюкзака, разжёвывает и прикладывает мягкие, влажные комочки к шишкам. Это так приятно, и от листьев, и от прохладного прикосновения её рук, что я невольно вздыхаю. — Следи за лесом, — мягко напоминает она, замечая, что я просто смотрю ей в лицо. Я киваю и пытаюсь уставиться в сторону. Она относит мои куртку и рубашку к ручью, стирает с них грязь и развешивает сушиться на валуне. Потом возвращается и начинает втирать в кожу какой-то крем. Снова трудно разделить ощущения, где лекарство, а где её пальцы, но всё вместе это кажется чистым блаженством. Она замирает, щупает мне лоб. Её холодная ладонь ощущается таким облегчение по сравнению с палящим жаром дня. — М-м, — хмыкает она и снова рыщет в рюкзаке. Там у неё целая аптечка, из которой она достаёт таблетки. Подносит их к моему рту вместе с флягой. — Глотай. Когда я это делаю, она добавляет: — Ты, наверное, и голодный. — Не особо. Забавно, но я не чувствовал голода уже несколько дней. Меня уже не удивляет, что она снова лезет в рюкзак и на этот раз достаёт еду. Похоже на куриное крылышко или что-то жареное. Только запах подступает к горлу, и я отворачиваюсь, сглатывая. — Пит, тебе надо поесть. — Всё равно выйдет назад. Она предлагает мне сушёное яблоко, и хотя бы пахнет оно терпимо. Я послушно принимаю ломтик, медленно жую. Потом второй, третий. Сушёное яблоко наверняка из запасов Профи. Или, возможно, прямо из кармана Марвела. — Спасибо, — говорю я. — Мне правда лучше. Можно я теперь посплю, Китнисс? — Скоро. Но сначала надо посмотреть на твою ногу. — Нет. Я пытаюсь ускользнуть от её настойчивых холодных пальцев, но тело лишь бессильно заваливается набок. — Тихо. Она снимает мои ботинки и носки. Затем делает паузу, и лицо у неё краснеет от усилия, но и от смущения тоже. Я пытаюсь помочь, расстёгиваю ремень, расстёгиваю верхнюю пуговицу на джинсах, но с молнией уже не справляюсь. По её растерянному виду, по тому, как осторожно и с отведёнными глазами она тянется к молнии, я пытаюсь придать лицу максимально нейтральное, деловое выражение, словно это всего лишь осмотр (чем оно, по сути, и является). И, кажется, только один раз у меня это выражение всё-таки даёт трещину. Ситуация слишком странная. Интимная. И результат особо приятным не назовёшь. Джинсы слетают с меня без всякого труда, ведь я сбросил пару размеров с тех пор, как попал на арену, и открывают белые, тощие икры и бедро, оно багрово-фиолетовое, распухшее, эффектно усыпанное пятнами крови и жёлто-белого гноя. К тому же чудовищно воняет. Я рассматриваю всё это с отстранённым любопытством и удивляюсь, что вообще ещё в сознании. Вижу, как у Китнисс зеленеет лицо. — Жуткое зрелище, да? — мягко подшучиваю. На неё снова опускается это закрытое, каменное выражение, которое я видел так часто в дни после Жатвы. — Ничего так, — пожимает она плечами. — Тебе стоило бы увидеть, кого из шахт привозят к моей матери. Первым делом, — добавляет задумчиво, — надо всё это как следует прочистить. Она принимается за новую порцию воды и свои мягкие руки, а я, пытаясь смотреть в лес, понимаю, что поле зрения у меня почти никакое и всё, о чём я могу думать это то, как же она сейчас так же уязвима, как и я. Она сделала больше, чем можно было ждать: нашла меня. Увидев рану, она должна была понять, что моё положение безнадёжно. Если только остальные трибуты не исчезнут внезапно и меня прямо сейчас не подхватят в больницу, я на сто процентов умру именно здесь. И сейчас я могу только осложнить ей победу. Честно говоря, если она хочет меня спасти, не говоря уж о себе самой, ей надо оставить меня в этой норе и идти убивать остальных. Прямо сейчас. Но я не хочу, чтобы она шла в опасность. Я хочу, чтобы они перебили друг друга, а она осталась со мной. Ещё одна дилемма, и им нет конца на этой арене. Она находит ещё одно жало и обрабатывает его, снова втирает лекарственный крем. Затем, глубоко вздохнув, она разглядывает рану, как будто это загадка, которую никак не может решить. И кто ждёт, что она решит её? — Давай дадим ей подышать, а потом… — А потом ты всё залатаешь? — мягко спрашиваю я, хотя знаю, что всё гораздо сложнее. Но она смотрит на меня своим упрямым взглядом, и что я могу на это ответить? — Именно, — говорит она. — А пока ешь. Она вкладывает мне в ладонь ещё сушёных фруктов и возвращается к ручью стирать мои джинсы и носки. Вернувшись, перебирает содержимое аптечки и поднимает на меня глаза: — Придётся чуть-чуть поэкспериментировать. Начинает она с тех же листьев, что применяла к укусам. — Они вытягивают инфекцию, — объясняет она, снова принимаясь жевать. Размяв четыре листа, сжимает их в комок и, глубоко вдохнув, прижимает к бедру. Я невольно стону. Сама по себе смесь не неприятна, но рана отзывается болью на любое прикосновение. На лице у Китнисс почти такое же выражение боли и когда из раны начинает течь жёлтый гной, мне кажется, что сейчас она просто упадёт в обморок. — Китнисс? Она поднимает на меня мутный взгляд: — Что? — Как насчёт того поцелуя? — шевелю губами, пытаясь улыбнуться. Она опять смеётся, но теперь в смехе слышна паника. — Что-то не так? — Я… я ужасно в этом всём, — признаётся она, отворачиваясь. — Я не мама. Я понятия не имею, что делаю. И я ненавижу гной. Бррр. Она поливает рану водой и прикладывает ещё один жеваный комок: — Бр-р-рр. — И как же ты охотишься? — удивляюсь я. — Поверь, убивать куда проще. Хотя, кто знает… возможно, я всё равно тебя убиваю. — Можешь чуть-чуть ускориться? — Нет. Молчи и жуй свои груши. Раз уж она так старается ради меня, минимум, что я могу — это подчиниться. Я медленно пережёвываю сушёные груши, пока она снова и снова накладывает листья, пока гной наконец не перестаёт вытекать. Опухоль заметно спадает, она осторожно прощупывает рану, теперь ей видно, насколько она глубокая, и это почему-то её тревожит меньше. — Что дальше, доктор Эвердин? — спрашиваю я, искренне впечатлённый не только проделанной работой, но и её уверенным тоном. Она может сколько угодно утверждать, что не знает, что делает, но изображать уверенность у неё получается великолепно. — Сейчас мазь от ожогов. Она тоже помогает от инфекции. А затем — перевязка. Через пару минут рана скрыта под чистой повязкой, и вид, надо признать, гораздо менее отталкивающий. К моему удивлению, она вытаскивает из рюкзака пустой ранец и протягивает мне. — Прикройся этим, а я постираю твои шорты. Я озадачен. Стыд сейчас — последнее, о чём я вообще думаю. — Мне всё равно, увидишь ты меня или нет. Но у неё, как видно, есть на этот счёт своё мнение. — Ты прямо как все у нас дома, — говорит она, и я невольно думаю, сколько голых шахтёров побывали в их крохотном доме в Рудниках. — А мне не всё равно. Она отворачивается, и я умудряюсь не только снять бельё, но и сам зашвырнуть его в ручей. Оно слишком грязное, чтобы просто протягивать ей в руки. Она спускается к воде, с явной брезгливостью выуживает тряпку, пока её не унесло течением, и принимается выбивать об камни. — Знаешь, ты немного брезглива для такого убийцы, — замечаю я, послушно прикрывая самое интимное место маленьким чёрным рюкзачком (на улице жарко, а когда она отошла, забрав с собой прохладные руки, я чувствую, как температура внутри снова растёт). — Надо было всё-таки позволить тебе отмыть Хеймитча после парада. — А что он тебе прислал? — морщится она. — Ничего, — отвечаю я. Я и не ожидал, особенно пока был с Профи. Хотя последние пару дней, если честно, что-нибудь бы не помешало… — А тебе пришло что-то? Она выглядит чуть виноватой. — Мазь от ожогов, — тихо говорит. — И хлеб. Хм. Не то чтобы я бы возражал, если бы Хеймитч спросил моего одобрения. Но приятно всё-таки получить подтверждение, что именно её он выбрал ставкой. Хотя ей точно не за что чувствовать вину. — Я всегда знал, что ты его любимица. — Пожалуйста. Он не может выдержать меня в одной комнате. Я вспоминаю последний день тренировки и Хеймитча, пьяного и выведенного из себя. — Потому что вы похожи, — вдруг понимаю я. Если она и отвечает, я этого не слышу. Солнце поднимается выше, становится только жарче, а я всё отчаяннее пытаюсь сосредоточиться на наблюдении. Послушно прижимаю ранец к паху, но пальцы медленно немеют… И вдруг она встряхивает меня за плечо. — Пит, Пит, нам надо идти. Сейчас же. — Идти? — я моргаю на неё. — Куда? — Прочь отсюда. Вниз по течению. Туда, где мы сможем тебя спрятать, пока ты не окрепнешь. Срочность победила стыдливость, да и ранец, судя по всему, уже давно соскользнул в сторону, пока я спал, и она приносит мне высохшую одежду, помогает натянуть бельё, джинсы, рубашку. — Без обуви, — говорит она, когда я тянусь за носками. — Пойдём по воде, чтобы не оставлять следов. Я киваю. — Только предупреждаю, я давно не мог идти на ноге. Вон оттуда, — указываю на рощицу, — я дополз туда и обратно дня три назад, и это заняло вечность. — А как же всё, что я только что делала? — она улыбается. Отодвигает с моего лба прядь. — Пойдём. Ты справишься. Она поднимает меня и забрасывает мою левую руку себе на плечи. Я опираюсь на неё, избегая переносить вес на раненую ногу, но быстрее от этого не становлюсь, и спустя, может быть, пятьдесят ярдов по воде я уже спотыкаюсь и падаю. Она усаживает меня на берег, прижимает голову к коленям, приказывает дышать, оставаться с ней, пока хлопает ладонью по спине. Тьма накатывает, отступает, меня мутит, но, в конце концов, я снова могу приподнять голову. Она показывает на скалы напротив, через ручей. — Смотри. Вот туда. Видишь пещеру? У меня внутри всё обрывается, расстояние, подъём… Но я киваю так твёрдо, как могу. Там она сможет спрятаться не хуже, чем на деревьях. Я слишком долго подвергал её опасности. Я делаю несколько глубоких вдохов, пока она помогает мне подняться. Хорошо, что я похудел ещё сильнее, чем она, к тому моменту, как мы добираемся до пещеры, она почти тащит меня по берегу и по камням вверх. Пещера размером с небольшую комнату. Может быть, с мамин кабинет, только потолок ниже, от этого она кажется тесней. Я с благодарностью валюсь на каменный пол. Меня потряхивает, начинается озноб, но я всё равно успеваю оценить, насколько это лучше: не под палящим солнцем, не на виду. Для неё это отличное укрытие. Для меня — гораздо лучшее место, чтобы умереть. Солнечный свет, падающий под углом в проём, мерцает, как ленивое пламя свечи, пока Китнисс ходит туда-сюда. Распаковывает свой волшебный рюкзак. Рассыпает душистую хвою вокруг меня. Слабо понимаю, что меня снова во что-то заворачивают, видимо это спальный мешок. Чувствую воду на губах, струйку в горле. Однажды я с удивлением обнаруживаю её лицо прямо у себя перед глазами и оно озарено не только закатным солнцем, но и тем самым странным серебристым сиянием. Когда к губам подносят кусочек сушёной груши, я плотно сжимаю рот и качаю головой. Не знаю, сколько ещё в меня осталось желчи после всего того, что выходило вместе с гноем, но точно чувствую, как она опять подступает. В её взгляде читается раздражение, но я достиг предела. — Китнисс, — шепчу я. Свет снова колышется, когда она придвигается ближе. — Тебе бы подстричься, — легко замечает она, убирая волосы с моего лба. — Спасибо, что нашла меня, — говорю я. Голос почти исчезает. Но есть вещи, которые я хочу ей сказать. Теперь, когда могу быть с ней полностью честным. — Ты бы и сам меня нашёл, если бы мог, — отвечает она. Она касается моего лба холодной ладонью, и тревога в её глазах мгновенно расширяется до настоящей паники. — Да, — говорю я. — Слушай, если я не выберусь отсюда… — Не говори так. Я не зря выдавливала весь этот гной. Губы трескаются, когда я улыбаюсь. Момент абсолютно неподходящий, как, впрочем, и всё здесь, но именно сейчас я вдруг ясно понимаю: я действительно влюблён в эту девушку. — Знаю, — хриплю я. — Но если всё-таки… — Нет, Пит. Я даже обсуждать этого не хочу, — она прижимает пальцы к моим губам. — Но я… И тут, совершенно внезапно, она наклоняется и прерывает мои слова поцелуем. Её губы, как и пальцы, прохладные. В животе всё завязывается узлом. Я сам сказал ей сделать это. Я помню, что мы всё ещё играем. Но… меня ещё никогда не целовали по-настоящему, и этот первый поцелуй следует так близко за мгновением, когда я осознал свои чувства, что почти невозможно оторвать одно от другого. Роль, которую мы играем и настоящие чувства, из которых эта роль выросла, всё это сливается во мне, переплавляется в жаре тела. Я и так горю, но пламя разливается глубже, под кожу, пропитывая всё: внутренности, сердце, смутно-сбившееся место где-то там внизу, которое она раньше заставила меня прикрыть. Когда она отстраняется, мне кажется, что я плавлюсь и распадаюсь; от меня почти ничего не остаётся, что было бы твёрдым, цельным. Она не уходит далеко, её серебристые глаза остаются совсем рядом. Я чувствую на лице её частое дыхание. — Ты не умрёшь, — говорит она. — Я запрещаю. Я забываю, что хотел сказать до этого. Это всё равно было связано с этим — но насчёт чего именно? Роли или чего-то настоящего? Это вдруг перестаёт иметь значение. — Ладно, — соглашаюсь я. И сейчас я действительно не хочу умирать.