Игры Пита

И всё же — да. Я просыпаюсь в гробу, мёртвый, но почему-то всё ещё сознающий. Маленькая комнатка где-то вокруг, душная, жаркая. Люди подходят по одному и заглядывают вниз. Мой отец. Мои друзья. И последней девушка, которая скорее сборная тень всех своих обличий, чем реальная она. Темная, прекрасная, в ореоле дымчатого света; серые глаза мерцают не пролитой влагой, а вокруг глаз и по скулам рассыпано золотистое сияние, кожа переливается. Длинная чёрная коса свисает ей через плечи; мягкие волосы на кончике косы касаются моего лица, когда она склоняется надо мной. Её губы совсем легко касаются моих и я судорожно пытаюсь вдохнуть. — Пит. Поцелуй на губах кажется настоящим. И пахнет чем-то… таким хорошим. Таким родным. — Пит, ну же. Проснись. Глаза дрожат, распахиваются. Её лицо совсем рядом, и между нами поднимается пар. Она поднимает жестянку: — Пит, посмотри, что прислал тебе Хеймитч. Внутри жёлтый бульон, пахнущий курицей. Я автоматически качаю головой, но она подносит ложку к моим губам. — Ты не поправишься, если не будешь есть. Я заставляю себя проглотить. — Ещё одну, давай. Я беру вторую ложку. — Вот так, — говорит она и награждает меня поцелуем. С этого момента я принимаю и еду, и редкие поцелуи. — Отлично! Теперь можешь снова спать. Утром тебе станет лучше, обещаю. Я проваливаюсь мгновенно, но сон беспокойный. В какой-то момент я просыпаюсь от ощущения влажного компресса на лбу. В другой от того, что её тело прижато к моему внутри спальника. Всё это путает меня, и я снова ныряю во тьму сна, где всё понятнее. Я в пекарне, задняя дверь закрыта и помещение наполняется жаром. Жарко, неприятно, но это правильное место. Дом. Когда я просыпаюсь по-настоящему, мне нужно несколько секунд, чтобы сообразить, где я. Пещера. Хвоя. Спальник. Поцелуи. Китнисс нигде нет. Сердце подскакивает, я начинаю выбираться из спальника. Только освободил руки, как она снова появляется, низко наклоняя голову, чтобы пробраться в пещеру. — Я проснулся, а тебя нет, — выдыхаю. — Я волновался. Она смеётся, подходит и мягко укладывает меня обратно. — Ты волновался за меня? Да ты себя в зеркало видел? — Я думал, Катон и Мирта могли найти тебя. Они любят охотиться по ночам. — Мирта? — Девушка из Дистрикта Два. Она ведь жива, да? Или я что-то пропустил? — Да. Остались они, мы, Цеп и Лиса. — Лиса? — Это я так назвала девушку из Пятого. Как ты себя чувствуешь? Я касаюсь своего лба, кажется, жар немного спал, голова прояснилась. — Лучше, чем вчера. Это огромное улучшение после грязи. Чистая одежда, лекарства, спальник… и ты. Произнося это, я вдруг понимаю, насколько был одинок не только последние дни, но с самой Жатвы. Некому было говорить. Всё тайна, каждое слово. И я уже смирился, что больше никогда не увижу её и не заговорю. Лежать здесь, рядом с ней ошеломляюще. Она тянет ко мне руку, я беру её пальцы и прижимаю к губам. В её глазах мелькает удивление, но не отторжение. — Больше никаких поцелуев, пока ты не поешь, — тихо говорит она. Она помогает мне сесть и подаёт котелок со вчерашним отваром, теперь полным раздавленных ягод. Я глотаю их без труда, но мясо снова отвергаю. Смотрю на её острые черты, тёмные круги под глазами. — Ты не спала. — Всё в порядке. — Спи. — Я укрываю её взглядом. — Я посторожу. Разбужу, если что-то случится. Она колеблется. — Китнисс, ты не можешь не спать бесконечно. Она медленно моргает. — Хорошо. Но только на пару часов. Потом разбудишь. Она ставит рядом две бутылки и бурдюк с водой. — Всё полное. Пей. Я выбираюсь из спальника, она разворачивает его, чтобы мы могли лежать сверху. Накладывает стрелу на тетиву, обнимает лук и ложится. Её глаза всё ещё мигают, когда она смотрит на меня. Я улыбаюсь и перевожу взгляд на вход пещеры. Но чувствую, как её коса лежит на моей руке. Я прослеживаю пальцами её вверх, к затылку, и осторожно глажу волосы. Такой мягкий жест почему-то тревожит. Но её он успокаивает, вскоре она засыпает. Впервые за много дней я остаюсь в сознании несколько часов подряд. Это непросто: иногда я буквально отрываюсь от края сна. В какой-то момент тянусь к бутылке, но с трудом поднимаю её; вода не приносит облегчения. В остальном день проходит спокойно. Я привык к звукам вокруг: журчание ручья, щебет птиц, шелест листвы на ветру. Нет шагов, нет пушек. Я не бужу Китнисс. Чувствую себя бодро, а она лежит так мирно. Её лицо расслаблено. К тому же, я не уверен, как быстро или медленно проходит время. Когда она просыпается сама, свет у входа уже золотится. — Пит! Ты должен был разбудить меня через пару часов! — Зачем? Здесь ничего не происходит. — Хочется стереть тревогу с её лица. — И потом, мне нравится смотреть, как ты спишь. Ты не хмуришься. Тебе это очень идёт. Она тут же хмурится, и я улыбаюсь: вот она — моя настоящая Китнисс. Не то чтобы меня не радовала эта нежная, заботливая Китнисс с её лёгкими поцелуями. Нет. Но это не та девочка, в которую я влюбился. Но та возвращается мгновенно. Она хмурится, трогает мои щеки. — У тебя пересохшие губы. Ты пил? — Немного. Она проверяет бутылки и, конечно, понимает, что я вру. Качает головой, открывает аптечку, достаёт таблетки. — Прими это. И пей. Она стоит надо мной, руки в боки, пока я не осушаю одну бутылку, затем вторую. Желудок раздувается, будто пузырь. — А теперь, — сухо говорит она, — помоги снять с тебя одежду. Я сбрасываю куртку и рубашку, она стягивает брюки. На раны на груди и ногах ложится новый слой мази и листьев. Потом она глубоко вздыхает и разворачивает повязку с раны на бедре. Мы смотрим на неё вместе, я почти без чувств. Рана чистая, но опухшая; кожа натянута, как на свежем шраме. От неё к бедру тянутся две большие красные полосы. — Ну… гноя нет, — произносит она. Я выдыхаю. Нет смысла замалчивать правду. — Я знаю, что такое заражение крови, Китнисс. Даже если моя мать не лекарь. А вот она запинается: — Ты… ты просто должен пережить остальных, Пит. В Капитолии вылечат, когда мы победим. Я смотрю на свою ногу. Наверное, она права, что пытается звучать оптимистично: зрители отвернутся, если падёт хоть тень безнадёжности. — Да, — соглашаюсь. — Хороший план. — Пока тебе нужно есть. Держать силы. Я сварю тебе суп. — Только не разжигай огонь, — говорю, когда она берёт лук. — Не стоит. — Я разберусь. Когда она уходит, я натягиваю футболку, но ни куртку, ни штаны, ведь в пещере очень жарко. Слишком жарко. Я ложусь и думаю: может, поспать, пока её нет, чтобы потом бодрствовать. Но тревога за неё не даёт. Когда она возвращается, долго стоит надо мной, глядя сверху с таким беспокойством. Потом мочит ткань, опускается на колени и прижимает к моему лбу и мне на секунду становится легче. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает она, пока я снова борюсь со сном. — Нет. Спасибо, Китнисс. Постой… Расскажи мне историю. — Историю? — Она моргает, ошарашенная. — Какую? — Что-то хорошее. Самый счастливый день, который ты помнишь. Она нахмуривается, но садится и начинает рассказывать. Я то погружаюсь, то выныриваю, пока она говорит о подарке на день рождения для сестры: как они с Гейлом выбивали себе право купить больную козу, почти умирающую от инфекции. Это интересный взгляд в её быт, но счастье я улавливаю только в конце: она добилась козы, купила розовую ленточку и подарила её Прим. Коза выжила — выхоженная её мамой и самой Прим. — Они похожи на тебя, — говорю я. — О нет, Пит. Они творят чудеса. Эта коза не умерла бы даже если бы захотела. Я улыбаюсь: — Не волнуйся. Я не пытаюсь. Договори. — Вот и всё. Только помню, как ночью Прим настояла спать с Леди на одеяле у огня. И перед тем как заснуть, коза лизнула её в щёку, словно пожелала спокойной ночи. Она уже тогда была от неё без ума. Её лицо смягчается, взгляд уходит далеко. Я улыбаюсь. — А розовая ленточка всё ещё была на ней? Китнисс прищуривается: — Думаю, да. А что? Что? Коза есть коза. А коза с розовой ленточкой — это семья. Любовь. — Просто хочу представить, — объясняю. — Понимаю, почему этот день сделал тебя счастливой. — Ну, я знала, что коза будет маленькой золотой жилой, — добавляет она в привычной защитной манере. — Конечно, я именно это и имел в виду, а не радость, которую ты подарила сестре, которую любишь настолько, что заняла её место на Жатве. — Коза уже окупилась. Не один раз. Теперь я ясно вижу: я влюбился в девочку, для которой признаться в чувствах — испытание. Интереснейшая задачка. Жаль только, что я никогда не смогу её решить. — Естественно, ведь она выжила с твоей легкой руки. Я планирую поступить так же, — добавляю. — Правда? А во что ты мне "обошёлся"? — В массу хлопот. Но не бойся, всё вернётся. — Ты говоришь бессмыслицу, — бурчит она. Вся путаница, что я создал на сцене своими признаниями, а потом резким холодом в арене теперь сглажена нашим союзом. Когда я умру, ей останется только память о её доброте. Она будет выглядеть Трибутом необычной мягкости, преданной своему Дистрикту (в моём лице), исцелительницей, а не убийцей. Любые неприятности, например, между ней и Гейлом, исчезнут вместе со мной. Всё это будет ей служить в те тяжёлые годы, что ждут Победителя. Слишком чисто, слишком гладко, почти неправда. И тут же по воздуху режут трубы, Китнисс вскакивает. Голос Клаудия Темплсмита гремит вокруг: — Внимание, трибуны, и поздравляю с тем, что вы продержались так долго. Наступило время, когда голод больше не обязан быть вашей частью… да, настало время пира! Китнисс машет рукой, отмахиваясь с отвращением. Еда нам сейчас не нужна, а настоящий смысл пира — собрать измотанных трибутов в одной точке и заставить драться. — Но стойте! — продолжает голос. — Это не обычный пир. Каждому из вас нужно то, чего вы отчаянно желаете. Она смотрит на меня; я качаю головой, ведь мы явно подумали об одном и том же. — Вы найдёте это в рюкзаке с номером вашего Дистрикта у Рога Изобилия на рассвете. Подумайте дважды, прежде чем отказаться. Для некоторых — это последний шанс. Быстро взглянув на меня, Китнисс выходит к входу пещеры и смотрит на вечернее небо. Я прекрасно знаю, что она задумала. Со стоном поднимаюсь и ковыляю к ней, решительно, хотя кружится голова. Кладу руку ей на плечо; она дёргается. — Нет, — говорю твёрдо. — Останься. Ты не рискуешь своей жизнью ради меня. — Кто сказал, что рискую? — слишком неубедительно отвечает она. — Значит, ты не пойдёшь? Она улыбается преувеличенно широко: — Конечно, не пойду. Немного уважения, Пит. Думаешь, я ринусь в мясорубку против Катона, Мирты и Цепа? Не глупи. Ложись. Она возвращает меня к спальнику и укладывает. — Пусть они там разберутся. Завтра увидим, кто появится на небе и тогда решим, что делать. Это так точно повторяет мои мысли, что я понимаю — она врёт. И вижу, как её взгляд снова цепляется за выход, будто мысленно она уже бежит к Рогу Изобилия. — Ты ужасная лгунья, Китнисс, — я шепчу на грани слышимости,. — Не понимаю, как ты вообще дожила. Никогда не играй в карты. Щёки её вспыхивают. — Ладно, я иду! И ты меня не остановишь! — Я могу пойти за тобой! — выпаливаю в панике. — Хоть немного. Может, я и не дойду до Рога, но если буду кричать твоё имя — кто-нибудь услышит. И тогда я точно труп. — Ты не пройдёшь и ста ярдов на этой ноге. Это безумие, как тогда, когда мы толкались перед Хеймитчем, добиваясь его внимания. Наши худшие ссоры всегда о том, кто должен себя принести в жертву. Хотелось бы, чтобы она позволила мне умереть с достоинством, не бросаясь следом. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Тогда я поползу. Ты уйдёшь — уйду и я. Она смотрит, измученная: — И что мне делать? Сидеть здесь и смотреть, как ты умираешь? — Я не умру. Обещаю. Если ты пообещаешь не идти. Она молчит, взвешивая мою упрямость рядом со своей. Потом качает головой. — Хорошо. Тогда слушайся меня. Пей воду. Буди меня, когда скажу. И ешь весь суп, какой бы гадостью он ни был! Я вздыхаю, она меня не убедила, но рад, что разговор завершён моими условиями. — Договорились. Он готов? — Подожди здесь, — говорит она и выходит. На самом деле она может улизнуть от меня в любую секунду. Мне нужно убедить её, что я действительно продержусь. Она приносит котелок, где перемешаны куски птицы, Китнисс называет её рагу: вода и травы. — О, вкусно! — говорю после двух ложек. Желудок чувствует что-то не то, а вкуса нет вовсе, но я играю восторг из последних сил. — Правда вкусно! Как ты это сварила? Ты не разжигала огонь, да? Она улыбается. Когда я доедаю, она даёт ещё таблетки и заставляет пить воду. — Я пойду умоюсь, — говорит она и выходит с котелком и ложкой. Её долго нет. Слишком долго. И я уже собираюсь выполнить обещание и выползти за ней, когда она возвращается, протягивая мне котелок. — Я принесла тебе лакомство. Нашла новую полянку ягод ниже по ручью. Я начинаю качать головой, я объелся до предела, но вспоминаю своё обещание и послушно открываю рот. Она суёт ложку целиком, ягоды скользят в горло. Это ягоды, но вкус… какой-то знакомый. — Они очень сладкие, — пробую возразить. — Да, это сахарные ягоды, — говорит она, кладя следующую ложку. — Моя мама варит из них варенье. Разве ты никогда их не ел? Они не только странно сладкие, но и липкие, и вообще не похожи на дикие плоды из Дистрикта Двенадцать. Хотя… не совсем чужие. — Нет. Но вкус знаком. Сахарные ягоды? — На рынке их и не купить, они только в диком виде, — говорит она и отправляет третью ложку. — Они сладкие, как… как сироп, — говорю я. Сироп! Глаза расширяются и я наклоняюсь вперёд, чтобы выплюнуть. Под сладостью чувствуется вкус, точь-в-точь как у сонного сиропа, что мы пьём при болезнях, чтобы проспать лихорадку. Я не знаю, где она достала его, но знаю, что она делает. Она не может. Она не может... Но прежде чем я успеваю поднять голову, она накрывает мои рот и нос ладонью, заставляя меня проглотить всё. Я бьюсь в панике, на секунду уверенный, что она решила избавиться от меня… может, ради моей же милости… Когда она отпускает, я не сдаюсь, я перекатываюсь и сую пальцы в горло, чтобы вырвать всё до того, как сироп лишает меня сил и возможности пойти за ней на пир. Но глаза расплываются, пол пещеры заваливается вверх и меня накрывает темнота.