Come As You Are

— Ты на Курта Кобейна с этой прической похож, — шутит Алфедов, запуская пятерню в собственные волосы, отряхивая их от навалившего снега. Он уже не помнил, что конкретно они отмечали. Просто собрались в начале ноября, когда как раз вовремя сугробов насыпало. Пиво не продали. Недавно самому старшему семнадцать исполнилось. Секби. Который похож на Курта Кобейна. Алфедов любил язык развязать, где ни попадя и не по теме. Болтливый от природы. Желал, чтобы друзей сбил камаз, когда те опаздывают, кричал со смехом "Да пусть он разобьется!" - в сторону угнавшего велик с мотором кенту. "Ты с этой прической на Курта Кобейна похож" - по дереву не постучал и не сплюнул. Накаркал. У Алфедова язык - сплошное наказание. Слово не воробей. Не поймаешь. Алфедов поймать не смог, наверное. Потому что причины ружья в руках Секби придумать больше не получилось. "Ты на Курта Кобейна похож" - пошутил, а потом опознавал тело друга, с которым дружил двенадцать с погрешностью в три года, у которого мозги на стене застыли кривой рожицей. Не потому что звали конкретно его. Звали, так-то, Джаста, они ближе были. Просто Джаста увезли с панической с места случившегося. Сантос был на этом же вызове в роли врача какого-то там. Алфедов, честно, не запомнил. Просто мозг вырезал этим событиям. Да, все-таки неприятно блевать на лестничной клетке, обливаясь слезами с сегодняшним завтраком одновременно. Просто у Алфедова психика слабая, а Секби постарался не хило. Алфедову смелости потом не хватило даже в этом же городе остаться. Не хватило воли каждый день сидеть с Джастом на той же лестнице, слушая общий плейлист на спотифае, в котором то и дело попадалась Нирвана. У Джаста, наверняка, замерзшие пальцы уже раздавили кнопку переключения. Алфедов мямлит тупое "прости", когда пропадает без вестей. Навсегда. Так думается, когда заходишь в поезд до конечной. Так думается, когда уезжаешь на другой конец страны в надежде перестать видеть кошмары каждую ебаную ночь. В надежде поменять хоть что-то, лишь бы перестать винить себя за слова, сказанные в шестнадцать, которые аукнулись наковальней на голову в двадцать пять. Они взрослые мужики. Может, поэтому, не стоит курить прямо на лестничной клетке одну, замерзшими пальцами судорожно переключая десятую песню Нирваны в злосчастном плейлисте. Джаст клялся их удалить, но Алфедов сделал проще. Алфедов решил вдохнуть полной грудью другим способом. Пожалел, потому что смена обстановки сделала хуже. Потому что вместе с кошмарами с расплывшейся по обоям рожицей пришла вина за то, что бросил друзей, которые страдают еще больше. Сантос, у которого, кажется, проснулась тахикардия. Джаст, который выкуривает по три пачки сигарет за день. Все это стояло перед глазами пеленой и не давало жить. Слово не воробей. Не поймаешь. Алфедов шутить после этого перестал. Разговаривать, в целом. Это нормально. "Это травма" - так говорил психиатр, к которому отправили Джаста, а Алфедов записался за компанию. Потому что руки тряслись так, что брать физически уже ничего не получалось. Дыхание спирает, когда Алфедов, уже будучи лбом за тридцать ловит "флешбек", а за ним паническую атаку по среди улицы, по дороге на работу. Померещилось. Едет крыша. Раньше такого не было. Возможно, повод вспомнить. Возможно, повод купить билеты назад. На дня два. Это нормально. Они ведь переписывались. Беседа, в которой висело четыре контакта. Один из них мертвым грузом. Мертвым. Алфедова передергивает. Он смотрит в стену. Долго смотрит, пока, наконец, не отправляет "Буду шестнадцатого" под две молчаливые галочки. Шестнадцатого. Шестнадцатого ноября, когда Алфедов со смехом ляпнул "Ты на Курта Кобейна с этой прической похож". Шестнадцатого ноября, когда мозги жизнерадостного Секби расплылись на обоях кривой рожицей. Совпало. Алфедов впервые за много лет опять начинает курить. Нещадно и много. Так, как раскуривал с Джастом на лестничной клетке. Так, как в пьяном бреду лез обниматься, потому что другого якоря банально не было. У Сантоса вызовы. Сантос врач. Заслуженный, наверное. Алфедов не разбирался. Знал только то, что по смертным теперт ездил через раз. Боялся, наверное, увидеть на месте мозги, которые по обоям расплывались забавной рожицей. Забавной. Алфедова передергивает, когда в нос врезается знакомый запах гнили и железа. Опять фантомно. Ничего не повторилось. Все давно прошло. Это нормально. Так, по крайней мере, говорил психиатр. Алфедов чувствует знакомый запах, от которого едва не падает. Джаст, раскрывающий сигарету на вокзале. Алфедов все-таки падает. Слегка, приземляется на одно колено, поднимаясь тут же. Джаст тычет носом в плечо, прожигая на куртке Алфедова дыру. Они молчат долго. Они в принципе больше не разговаривали после рожицы. Ощутимо плохо становится, когда оба сидят у Сантоса, где они раньше собирались в четвером. Сейчас одно место пустует. От него веет холодом. Алфедов чувствует, как задыхается. Им всем уже за тридцать. Взрослые мужики, которые пьют чай, разливая его из-за очевидного треморра. Сантос выливает всю оставшуюся валерьянку по-ровну в каждую чашку. Да, так действительно лучше. — Мне страшно, — Алфедов с Джастом на балконе уже битые полчаса стоят, потому что пальцы не согрели после часа, проведенного в недо-объятьях на вокзале, потому что такими руками зажечь даже одну сигарету удается с трудом. — Мне тоже, — Алфедов почти впервые слышит осипший голос Джаста. Некрасивый. Но становится проще, — Ты не виноват. Невпопад. И вновь продолжительное молчание. Алфедов складывается пополам, опираясь на ограждение, потому что не может нормально стоять. Он проглатывает воспоминания. Проглатывает, когда Джаст тянет за капюшон кофты, намерено заставляя ткнуться в свое плечо. Алфедов чувствует чужие совсем худые пальцы на своей спине. — Ты не виноват, — повторяет, словно в бреду, Джаст, нажимая на затылок сильнее. Алфедов оступается и чуть ли не падает, — Ты не виноват, Алф. Джаст, наверное, много бы всего сказал. По нему видно. Просто не хочет. Просто решает, что выплюнуть злосчастную сигарету, затоптав ее резиновыми тапочками, обхватить, наконец, двумя руками и запустить пятерню в чужие волосы, прижимая ближе - лучше. Алфедов всхлипывает. Они, вообще-то, взрослые мужики, которым перевалило за тридцать. Они, вообще-то, все еще два взрослых лба, которые слушают Нирвану на лестничной клетке. Они, вообще-то, травмированые подростки у которых мозги с забавной рожицей на обоях. — Ты не виноват, — на грани истерики. Алфедову, наверное, пора уже поверить. С рожицей что-то сломалось. Что-то, что уже не восстановить ничем, не починить ни в одном сервисе. Секби навсегда останется растекшейся рожицей на обоях. Секби навсегда останется гулким эхом смеха на лестничной клетке, где в наушниках отражается Нирвана.