Фудзи

      вместе с этим дымом мы не вдыхаем жизнь

      Для Нила давно не существует ничего, а от прошлого внутри порослью цветут шиповники и гвоздики, букеты которых обычно приносят на могилу, а в случае с ним она будет фальшивой от и до, как и вся личность в целом.       Нил Джостен такой только на бумаге. Юридически, ржавчиной под дермой и кровавыми разводами по кафельной плитке, — Натаниэль Веснински. Стэфан, Крис и Алекс гадливо мелькают позади и хихикают, дыша в затылок лживым зловонием.       Сигарета тлеет до фильтра, попадая пеплом по пальцам, но Нил не реагирует. Даже забавно ощущается этот лёгкий жар и тошнотворный запах фантомной горящей плоти автомобильным прикуривателем руками отцовской шлюхи.       Из-за Лолы, всё ещё приходившей к нему в кошмарах, однотипных и таких до боли реальных, приходится вскакивать каждую ночь, стараться контролировать дыхание и глушить крики подушкой вместе с желанием выйти покурить: желательно окончательно шагнуть с крыши и разбиться вдребезги той самой неоднократно клееной вазой.       Чтобы при вскрытии патологоанатом ничего не понял и не восстановил ни личности, ни возраста — ничего, что бы говорило о Ниле Джостене больше, чем то необходимо знать людям.       Игрок в экси за выбившихся с аутсайдерского дна «Лисов» на позиции нападающего, лжец до мозга костей и просто никто: звать никак, с двадцатью двумя фальшивыми личностями напополам и сумкой украденных у японской мафии денег. Остальное — не важно.       Руки всё равно переломанные. Изрезанные кисти со следами потушенных окурков и прикуривателя вызывают тошноту и чувство жжения из-за отсутствия сигареты во рту. Как из-за ломки или синдрома наркотической отмены. Нил себя ненавидит в такие моменты, но поделать ничего не может: в неидеальном тёмном мирке для двоих места мало, но приходится уживаться и время от времени вспоминать ещё об одном факте постыдной биографии — об отсутствии одиночества и наличии рядом тепла чужого тела (одного из). Какое рефлекторно с детства ищет во сне и позорно рыдает, как брошенная хозяином собака, до панического страха не желая отпускать и при любой возможности проверять на наличие рядом.       Это нездорово. Сам он не совсем здоров — давно искалеченная психика машет ручкой из кустов и тычет красным флагом в качестве акта возмездия за все прегрешения, и во всём этом единственное светлое пятно маячит на горизонте и свербит на языке послевкусием пороха, крепкого чёрного кофе и ментоловых сигарет.       Зудит под кожей с таким чувством, будто вот-вот разгрызет плоть и вдавится туда намертво, словно не сделала этого с рождения.       Она здесь и никуда не уходит, перемещаясь не дальше территории университета Пальметто и предупреждая о непредвиденных случаях, чтобы Нилу было спокойнее. Чтобы без многочисленных сообщений, за беспокойством в которых таятся нотки панического страха, улавливаемого между строк сквозь «у тебя всё хорошо?», «упс, я слегка подправила кислую физиономию Аарона», на что следует дальнейшее наиглупейшее объяснение, кажущееся даже немного логичным.       «Миньярд заебал тарахтеть о своём расставании с той чирлидершой и возводить алтарь из её фотографий уже третий месяц, а Ники и сам не прочь был ему накостылять. Это ж каким невыносимым идиотом нужно быть, чтобы вывести из себя солнышко Хэммика, а?! Чёрт, Нил, братишка, это настолько жалкое зрелище, что проще пристрелить обоих, но у меня, к их счастью, просрочилось разрешение на ношение оружия!       P.S. Эндрю был не против, не волнуйся за меня ;)».       И куча смайликов для завершения общей картины, но так хотя бы становится понятнее, откуда ноги всех бед в Лисьей башне растут последние месяца три со дня знаменательного вылета «Воронов» с первого места турнирной таблицы, занимают которое «Лисы» с достоинством, из лузеров заимев путёвку прямым рейсом в Высшую лигу.       Дар Судьбы или проклятие — за почти двадцать лет ясно не становится, кем же приходится эта особа и как до сих пор терпит, молчит и улыбается искренне и с любовью, словно никакого дерьма в жизни нет.       Эри больше «для своих», она же сбежавшая из-под контроля отца Анетта Мария Веснински, она же из-за ФБР теперь по всем документам юридически Шэрил Мария Джостен в термоядерном рыжем флаконе, являющимся точной копией Нила (Натаниэля, похуй) во всём. За исключением сучаристости и чистой агрессии, коей в фигурке с зажатыми в руках кастетами предостаточно. Хватит на всю команду Лисов, перекинется на Воронов и даже останется с нерастраченным избытком.       Один вид Эри кричит о точке невозврата и разрушает что-то тонкое и хрупкое в душе. Давит на мышцы и забивает нервы отбойным молотком на сорок футов под землю. Сестрёнка с такой яростью лупит грушу для битья, что скоро тросы лопнут, обрушив конструкцию, пробив обивку и вывалив на пол содержимое; никого не слышит не из-за наушников с играющим оттуда роком, сейчас валяющихся на столе каморки, выторгованной у Ваймака для тренировок и снятия напряжения, а потому что не обращает внимание, войдя во вкус.       Кажется, будто Эри представляет на месте груши человека, чьё лицо она бы с радостью превратила в мясное пюре: удары точные и болезненные, заставляющие спортивный инвентарь жалобно стучать, отскакивать от стены и скрипеть в местах соприкосновения с кулаками, лишёнными экипировки, а зубы Нила — стискиваться от одной лишь мысли, что ни один человек после применения этой грубой силы не выживет. Или останется инвалидом, кому придётся собирать лицо и остальные части тела заново по осколкам. Эри не оставит мокрого места, выйдя из себя, что бывает не слишком часто, но и не так редко. Сказывается отцовское воспитание в качестве правой руки — второго маньяка в семье с раздробленной психикой без чувства жалости и сочувствия; когда приходится присутствовать на убийствах без права закрыть глаза и уши, чтобы не слышать крики тех несчастных, и при этом Натану Веснински плевать на пол и возраст жертв.       «Только попробуйте отвернуться, я живо отрежу вам уши и запру в вольере с ротвейлерами, и буду смотреть за вашими попытками выбраться оттуда» — обычно с таким не спорят, а Натан никогда не блефует: это обыденность, к которой привыкаешь не по своей воле, втягиваешься и со временем замечаешь за собой смирение с собственной участью, пока не появляется возможность сбежать и отделаться малой кровью.       Смертью матери в горящей машине на побережье, оторванным взрывной волной куском миокарда и болезненным осознанием, что во всём чертовом мире у Натаниэля Веснински остаётся только сестра, в чьих глазах адское пламя то тухнет, то неистово разгорается с зачатками нездоровой агрессии.       Прямо как у отца, на которого Эри похожа как две капли воды даже больше Нила, что приравнивается к настоящей катастрофе: оба взяли от рода Хэтфордов, куда входила мама, только низкий рост и зачатки характера, а во всём остальном, в том числе и генами, — Веснински.       Старики, дети, беременные — каждый оказывался на электрическом стуле в персональной камере пыток особняка Мясника в Балтиморе; и в итоге лежал на хирургическом столе в разобранном виде с кишками наружу в качестве наглядного анатомического пособия.       Поэтому никто из них не поступил на медицинский факультет, чтобы не вывернуть желудок наизнанку из-за знаний человеческого строения в грёбанном совершенстве: от истинного цвета костей, их содержимого, до реального веса с точным количеством в теле и сколько крови может вылиться из ещё трепыхающегося сердца даже после вскрытия несколько секунд.       Неоправданно много мучений.       Ужас в мертвых глазах никогда не будет забыт даже в случае тотальной амнезии. Мёртвый взгляд собственной сестры после последнего убийства Нил тоже отлично помнит и хочет вытравить из своей памяти, стереть вместе с побоями, шрамами и той жестокостью, сопровождающей всё детство и половину юности до самой смерти Натана от руки дочери, собственноручно отрубившей голову мучителю и подонку на глазах у Лолы. Которую ждала та же участь и безымянная могила до того, как Малкольм окончательно поняла, что босс мёртв и больше нет смысла превращать кожу Нила в расписное уродствами полотно.       В памяти стоит всё та же сумасшедшая улыбка на лице Эри: натянутая, болезненная, зубастая, подобная улыбке отца в моменты свершаемых зверств, рвавшая пересохшие разбитые в кровавую корку губы, так и не сменившаяся ужасом, словно так и нужно.       Словно это правильно: стоять в подвале, сжимать в тонких трясущихся пальцах топор, когда-то бывшее любимое оружие преступлений Балтиморского Мясника, с лезвия которого кровь капала на пол, мешаясь с грязью и впитываясь в одежду, долго смотреть в одну точку и с рёвом гиены рухнуть на колени, шепча тысячу извинений, адресованных Нилу, сжавшегося в углу из-за опасений угодить под перекрёстный огонь Стюарда Хэтфорда, расправившегося с Ромеро Малкольмом двумя точными выстрелами в сердце.       За то, что не сделала этого раньше.       За то, что не сумела прийти на помощь вовремя, чтобы предотвратить превращение конечностей Нила в месиво, а тело в окончательную фаршированную котлету, неспособную держать клюшку без обезболивающего.       За то, что никакого раскаяния за содеянное, хотя Натан так или иначе был отцом, давшим жизнь им обоим, тянущимся друг к другу неистово, несмотря на все неурядицы и склоки, припасённые жизнью за многие годы под одной крышей и за те восемь проведённых лет в бегах от людей отца.       Поздно уже прятаться от всплывшей со дна Марианской впадины правды. ФБР и без того знают достаточно, чтобы держать их на мушке и иметь рычаги давления в случае сопротивления. Однако всё равно на их мнении свет клином не сошёлся, а Нил может пожелать им только пососать член и подавиться им в процессе залезания под кожу за неимением других развлечений и иных следов в запутанном деле многолетней давности. Без показаний Джостенов у Федерального Бюро Расследований ничего не выйдет: только Шэрил и Нилу известны наглядные подробности, включая имена, фамилии, даты, пароли от кодовых замков пустующего поместья в Балтиморе на побережье и номера лицевых счётов, на которые нелегально переводились миллионы долларов в качестве платы за молчание.       Не помогло.       Нил прямо сейчас невольно засматривается на косые мышцы напряжённого живота, испещрённого шрамами и многочисленными пулевыми отметинами — идентичными с его собственными, на спину сквозь разрезы спортивного бюстгальтера с недавно вытатуированными на коже крыльями ангела. Каламбур. Никакой Эри не ангел: в ней бесов достаточно, чтобы организовать собственный Ад и закинуть чертей из голубоглазой глубины в кипящие котелки с визжащими в агонии грешниками.       Нил уже говорил неоднократно всем и каждому, что обожает сестру всем своим разбитым вдребезги сердцем не только оттого, что кровь родная циркулирует в теле двойняшки, единый резус фактор и идентичное лицо, благодаря которому их иногда путают, стоит только одеться одинаково и завязать отросшие волосы в тугой пучок на затылке, что сейчас невозможно даже под градусом и всеми веществами при наличии зрения. Не потому что пройдено много испытаний, проверяющих на доверие и готовность рвать глотки друг за друга. И вовсе не по простой привычке держаться рядом из-за заветов покойной матери, кричавшей в агонии перед самой смертью о защите друг друга, ведь никого ближе у них никогда не будет.       И не только из-за той самой связи, существующей между многими близнецами, которую невозможно не разорвать ни временем, ни расстоянием. Сколько сотен миль не отдаляло друг от друга, Нил будет ощущать Эри, а Эри будет также знать, что Нил по-прежнему существует и не совершает очередную глупость, которая будет стоить целой жизни. Тогда сломаются оба. Это помогает держаться не плаву и отслеживать чужое эмоциональное состояние.       Близнецы чувствуют друг друга ментально на всех уровнях, руша с возрастом все возведённые стены, отдаляющие по разным углам воспитанием, социумом и обстоятельствами.       Шэрил дьяволица, но в то же время ласковая кошечка, льнущая к ладоням в поиске того же тепла, мучимая тактильным голодом из-за странной тяги к касаниям, сколько себя помнят. Нил более чем рад удовлетворить потребности Эри и позволяет той цепляться коалой, виснуть и демонстрировать нежную привязанность. Нилу даже нравится, хоть он и не особо любит тесный контакт, но ради сестры готов сделать исключение: стиснуть в ответ под рёбрами и стараться не сломать сросшиеся кости ещё сильнее.       Второй раз велик риск проткнуть лёгкое и в самом деле умереть, чего Нил допустить не может. А потому цепляется за покатые плечи, расслабленно опустившиеся, касается носом вьющегося кроваво-красными кудрями затылка и коротко целует загривок, тут же ощущая довольное урчание на манер кошки и слабый всплеск чужого облегчения.       Она в порядке, он в порядке — всё хорошо.       Никакого Балтимора. Никакой Лолы. Никакого Натана.       Расслабься, Нил.       Эри поворачивается, перестав пытать ударами расшатанную грушу, — Нил умирает и воскресает тысячи и миллиарды раз от широкой тёплой улыбки и ямочек на щеках, протягивает руку и кладёт в то место, где заполошно бьётся сердце между четвёртым и пятым.       Что-то вроде привычки выслушивать ритм, проверяя на наличие жизни в этом теле, знающем слишком много болезненных ощущений, а смерть — один из ключевых моментов, от которого убегать приходилось долго. Жить-то хочется. Познавать мир вокруг, дышать полной грудью, а не спёртым подвальным воздухом вперемешку с остаточным железом и хлоркой, не способной кровь с поверхностей удалить до конца после лютой мясорубки. Отец, будучи садистом, не терпящим непослушание кого бы то ни было, как помнит, заставлял до блеска драить подвал, начиная потолком со свисающими кандалами и заканчивая хирургическим столом с разложенным на нём инструментарием. Выучен каждый зажим, каждый пинцет отпечатывается в памяти ржавым штырём, скользя по языку вместе с тошнотой во время уборки, чтобы в процессе ещё больше грязи и биологических жидкостей после себя оставить и не попасться на наличии у себя слабого желудка.       Натан Веснински ненавидел грязь, но ещё больше ненависти в нём вызывал собственный сын, кого не получилось воспитать под себя чудовищной копией-убийцей, чего нельзя сказать о дочери, почти сломавшейся под наркотическим напором, ударами плёткой и невозможности отказаться от присутствия на «казнях».       Чтобы не было ещё больнее. Чтобы снова и снова винить себя за слабость перед искалечившим тело и душу ублюдком, перекрывшим доступ к кислороду цепкой хваткой собачьего ошейника.       Нил помнит. Хорошо помнит и не хочет возвращаться в те дни, делимые вместе с Эри пополам: одну тесную койку, отчего приходилось жаться друг к дружке в попытках согреться и не потерять то ощущение ускользающей по крупицам реальности из-за вкаченной в кровь химии — своеобразного наказания, выработавшего небольшой иммунитет к наркотикам; следы наручников на запястьях, «чтобы не рыпались», ожог утюгом пониже ключиц практически на плече за отказ отрезать несчастному старику нос — каждый шрам рассекает нательные холсты с хирургической точностью и после себя оставляет лишь ворох кошмаров и недоверие с тысячью вопросами.       Неужели всё это действительно закончилось? Неужели Натан Веснински на самом деле гниёт под землей, а не продумывает план побега из тюремной камеры, пока кому-нибудь из сокамерников не удалось прикончить его раньше? Неужели теперь можно ходить и не оглядываться по сторонам под действием разыгравшейся не на шутку паранойи? Неужели теперь стоит забыть об осторожности и наслаждаться жизнью, насколько позволяет данное Ичиро Морияме соглашение отдавать восемьдесят процентов заработка в качестве платы за подаренную вторую жизнь?       Неужели впервые в жизни Нилу Джостену до спокойствия тихо, а не раздражающе, до крови из ушей, громко?       Эри всё ещё улыбается, цепляясь за его запястья с особой осторожностью, стараясь не причинять ещё больше боли. Нил наблюдает, как разбитые в драке с Аароном губы дуют на ранки, опалив кожу ментоловым послевкусием, пальцы скользят по скулам и щёлкают по кончику носа с игривостью.       — Пташка вылетела из гнезда? — Эри, как обычно, шутит, но у неё это получается странно и до ужаса знакомо, будто общение с Эндрю и Ники идёт ей совсем не на пользу. — Обычно тебя силком сюда не затащишь, а тут ты сам пришёл. Случилось что-то, Нил?       Эри проницательна. До боли и глухого раздражения, сжав губы в ниточку, Нил устремляет взгляд в её глаза и смотрит, блять, буквально взглядом кричит «Пойми, я не хочу говорить! Я не умею, но мне необходимо выговориться! А можно без слов?!», и она с тяжёлым вздохом сталкивает их лбами, прижимаясь так на несколько минут, кажущихся мучительно долгими часами.       Без слов — Эри реально понимает. На полном серьёзе всматривается в глаза, как в зеркало души, выискивая среди зрачков ответы, и, видимо, находит, кивнув своим мыслям. А всё благодаря особой связи чувствовать и прочитывать этого человека по одному взгляду, разбирать запутанный клубок душевных нитей и находить решение, каким бы трудным оно ни было.       — Я понимаю, — продолжает Эри шептать, осторожно переместив ладонь на его затылок. — Я действительно понимаю тебя, но и ты пойми меня правильно, Нил: я не всегда могу верно интерпретировать твои ментальные посылы, когда ты не можешь и пары слов сказать. Как Би учила? Глубокий вдох, расслабься и перемести весь спектр внимания на что-то абстрактное.       Легко сказать, но не сделать. В понимании Нила абстрактные вещи далеки от корта, от экси, где можно расслабиться, а в искусстве Джостен никогда силён не был. Это Эри более-менее разбирается в полотнах и мазках, учась на графического дизайнера, в то время как Нил плавает в цифрах и тригонометрических формулах на своём экономическом, изучая испанский в качестве дополнительного языка, потому что иначе не получается нагружать мозг, пока тело приятно болит физически.       Но Нил пытается. Правда, пытается закрыть глаза и переместиться на то самое абстрактное в собственном понимании: на корт в потоке солнечных лучей, на разбросанные по нему клюшки и снаряжения, на вратаря, подпирающего ворота плечом, на чьём лице написана скука и что-то личное, адресованное только Нилу.       О нет, только не мысли о голкипере с оранжевой тройкой на белой форме.       Поздно.       Эндрю Миньярд до сих пор в картине мира Джостена кажется слишком естественным, словно созданным для него на Небесах, хотя в эту религиозную чушь никто по собственным личным причинам не верит.       Оно просто есть — это.       Это происходит, и это можно было назвать простым «ничего».       Однако вряд ли желание вдавить в себя Эндрю спишешь на пресловутое «ничего». Жажду касаться во всех дозволенных местах, не пересекая чужие границы, потому что это не может быть неважно.       Продолжать это делать после согласия и остановиться, услышав чёткое «Нет», стоит слишком дорого, чтобы являться ничем.       Но это ничего — всё ещё ничего.       А Эндрю слишком потрясающе целуется, продолжая называть происходящее «этим».       Этим, блядь, чем? Экспериментом? Отсутствием вариантов, потому что только Нилу хватает ума ходить по краю границ Миньярда и не пересекать черту, пока «Да» не превратится в «Нет». Потому что не страдает глухотой и имеет представление о чётком понимании согласия, несмотря на то, что не может похвастаться удачным опытом в прошлом.       Потому что Нил хоть и глупец, но не слепой и видит, если Эндрю что-то не нравится и нужно остановиться и спросить о причинах беспокойства, нарваться на посыл нахуй и оказаться заткнутым губами, падая на пол с кровати под давлением.       И это нормально и так естественно, что чешутся пальцы вдавиться в кожу. Или как это ощущение невесомости называется.       Нил на поцелуи отвечает, обычно не перемещая руки дальше затылка, пока Эндрю сам не опустит их ниже и не продолжит столь увлекательное столкновение их языка и губ. Стоит признать, что сопротивляться такому напору бесполезно, да и этого просто хочется искренне, до дрожи и волны вязкого жара в паху, куда ладонь Эндрю перемещается после кивка в девяноста процентах случаев, а стальные десять орут благим матом в висках и кружат каруселью перед затуманенными удовольствием глазами.       Эндрю, доводящий до состояния желе, неспособного ни на что, слишком плотно вплетается в жизнь, все шансы на побег сводя к нулю, а срываемая с языка привычная — естественная — ложь застревает в лёгких вместе с серым табачным налётом, которым Нил давится на перерывах между тренировками под ворчание Кевина, кому Эри отвешивает подзатыльник и грозит кулаком, закрывая перед носом Дэя дверь в курилку, заглушающую все звуки снаружи.       Обычно это помогает: после пары затяжек Нил чувствует себя более собранным и менее ужасным в компании сестры, старающейся оградить его от раздражающих факторов, насколько позволяет возможность не получить дополнительный круг на тренировке в качестве наказания.       Но сейчас это бессмысленно. Раздражающие факторы долбятся в дверь как по щелчку, разрушая хрупкую тактильную магию. Уёбок.       Эри, скривив губы, с большим сожалением отстраняется и поспешно открывает, пока катастрофа в лице всё того же Дэя окончательно не взбесилась и не заехала клюшкой (как Эндрю в первую встречу, решив таким образом познакомиться с Нилом и в прямом смысле устроить сногсшибательный приём).       Но вместо Кевина в проёме появляется знакомая светлая макушка, но другая — более раздражающая, как две капли воды похожая на «ненормального» близнеца, и Нилу становится не по себе. Крупицы злости щёлкают по рёбрам — Аарон как специально прерывает разговор, зная, что он точно не состоится в ближайшем будущем в силу нехватки времени на это, а у Эри нет перманентного желания впечатать кулак в подборок как двумя днями ранее.       Поэтому не стоит оставлять этих двоих в одном помещении: грянет взрыв — всё взлетит на воздух вместе с аргументами, приводимыми Аароном, на которые Эри натурально похуй. Не станет слушать, а ударит физически, пока Миньярд будет добивать словесно, как умеет: давить на больное место ржавым штырём, провоцируя на новую схватку, победителя в которой нереально определить.       Их там не будет.       Со стороны это напоминает клишированную любовную мелодраму с тропом «от ненависти до любви», однако в случае Аарона превалирует концентрация нетерпимости на грани уважения. Ведь если бы не Эри с пачкой стодолларовых купюр, помнится Нилу, Миньярд бы загремел за решётку за убийство Дрейка Спира, одно упоминание которого заставляет прикусывать язык до металлического привкуса в глотке вместе с тошнотой и желанием срезать — так учил отец — кожу с ещё дышащего (временно) человека и наблюдать за вытеканием из жалкого тела жизни по капле сквозь агонию и все стадии мучительного принятия неизбежного.       Дрейк Спир заслуживает самой мучительной смерти, которую вообще способен придумать человеческий мозг, в процессе осуществления задуманного не спровоцировать на паническую атаку и не задохнуться от боли.       А задыхаться хочется совсем по другой причине.       — Тебя Эндрю искал, Нил, — Аарон это практически выплёвывает, поджимая разбитые губы и не сводя пытливого кареглазого взгляда с Эри, чьи попытки не смотреть на защитника «Лисов» волчицей заканчиваются провалом. — Выглядишь как мокрая псина с помойки, Эри.       — Завались, Миньярд.       — Фамильничать будешь в суде, Джостен.       — Иди нахуй, Аарон.       — Взаимно, Эри.       Будет взрыв и новая порция ругани.       Нила поражает, что Аарон обращается к нему нормально и даже по имени — без нападок и ушата подозрений. Пусть своё беспокойство за близнеца учится выражать иначе, а никак не опускаться до размахиваний кулаками — Эри ответит за него больнее, ведь руки Нила всё ещё в не до конца заживших ожогах от автомобильного прикуривателя: ему бы клюшку держать без обезболивающего сначала и только затем давать сдачи. Да и Кевин закатит истерику, к нему присоединится и Дэн, если это увидит, доложит Ваймаку, а с его подачи оказаться на скамье запасных можно в два счёта.       Нил поэтому не ввязывается в неприятности (по возможности), конфликты временно обходит стороной, однако давать интервью и называть вещи своими именами на всю страну способен и проворачивает это с изяществом балерины, взявшей в руки молоток в качестве орудия убийства.       С такой подачей ноги, сухожилия на которых не перерезаны каким-то чудом, а кости не сломаны рукоятью топора, несут на крышу будто на автопилоте, лишая слуха и зрения, оставляя перед глазами размытые дождливые капли и фильтр дешёвой, как потрёпанные временем красные тряпичные кеды, сигареты, зажатой в зубах Эндрю. Замерев метрах в трёх, Нил невольно засматривается на расслабленные черты красивого лица, на фоне вечереющего неба кажущегося вылепленным скульптором, скользит в расфокусе по высунувшемуся языку, облизнувшему наверняка пересохшие губы, и давит в себе порыв поцеловать.              В этом же нет ничего зазорного, правда?       Истина в том, что без согласия о таком даже думать не стоит. Это — табу, а Эндрю в который раз напомнит, что Нил — это побочный эффект после снятия таблеток, галлюцинация, которой здесь не должно быть. Бьёт по болевым точкам Миньярд превосходно, но Нил не злится. Сам прекрасно понимает, что изначально его не должно было быть в этой команде после произошедшего в Балтиморе. Ни его, ни Эри — их ждала Мексика, новые документы и новая жизнь с нуля, где не было бы ни экси, ни «Лисов», ни напоминаний о прошлом.       И всё это было бы явью, одна мысль о которой кривит губы, срывает с губ чертыхание, тем самым привлекая внимания Эндрю, и Нил решает, что обратной дороги нет и не будет, а всё вокруг — крыша, голкипер, запах сигарет с настойчивым желанием выкурить половину пачки и отключиться в моменте — не сновидение и не галлюцинация в качестве побочки после лошадиной дозы Пенталгина.       — Бегунок больше не бежит, — Эндрю, понимая его желания подсознательно, протягивает ещё тлеющую сигарету, которую Нил, не брезгуя, а даже с радостью обхватывает ртом (и не думает, что это считается за непрямой поцелуй и ту самую дебильную романтику про одну никотиновую смерть на двоих) и с наслаждением делает затяжку, окунувшись в знакомый жар, бегущий к лёгким вместе с первым вдохом.       — Не хочется, — впервые за весь вечер Нил позволяет себе улыбнуться и рассмотреть Эндрю, словно не делает это от случая к случаю. Будто весь его образ до сих пор не выжжен на сетчатке, не сидит в мозгу вместе с мыслями об экси и о том, как же с ним комфортно и спокойно. — Я тебя по-прежнему бешу?       — Уже сто десять.       — Да ну? — подбирается ближе, улыбаясь чуть шире. Нил уверенно вытаскивает из пачки ещё одну сигарету, подставляется под огонёк зажигалки, понаблюдав, как истлевшая до фильтра палочка щелчком пальцем отправляется с крыши вниз и несколько секунд горит, исчезая во тьме на парковке. И не обращает — старается — на пилящий бок взгляд внимания. — Мне казалось, тебя ничем не пронять. Или я ошибся?       По краю ходит. Эндрю его, конечно, не пырнёт одним из ножей, спрятанных под нарукавными повязками, но некое чувство, так похожее на всплеск адреналина, вспыхивает фейерверками и толкает на шаг ближе к потенциальному самоубийству.       Если только Миньярд раньше не задушит его с особым изощрённым удовольствием в порыве страсти, а вся сумма не перейдёт к Элисон, ставящей на искру, бурю и безумие в их тандеме.       — Уже сто одиннадцать, наркоман, я всё ещё тебя ненавижу, — голос Эндрю кажется (а может и нет) хриплым и достаточно близким, чтобы по коже поползли мурашки.       Ненавидит. Конечно. Эндрю ничем не заинтересован, а ненависть — блюдо, которое подают холодным, и оно лучше, чем вообще ничего.       И уже не так важно, чем закончится эта ночь. Передерутся ли Эри и Аарон, взбесится ли Кевин, не найдя их на ночной тренировке, потому что Эндрю никуда не отпустит с такими травмами, а Нил не захочет от него отлипать, позволив себе такую наглость, услышав то, что необходимо и не получив по рёбрам клюшкой.       Да и сейчас не очень хочется, если честно, переключаться на окружающий мир, сосредоточившись на конкретном человеке.       — Да или нет? — Нил всё ещё идиот, и, возможно, это можно назвать влюблённостью, которую мать так и не вытравила из него гематомами и тасканием за волосы, потому что любые отношения и глубокая привязанность сравнимы с токсином, убивающим мучительно медленно; это мешало бы убегать от людей отца, отвлекало и привело к краху всех тех усилий, какие Мэри вдалбливала в их с сестрой головы ежечасно.       Не получилось.       — Да.       В этом кроется весь ответ. Два слова, а смысла в них куда больше, чем в известных трёх словах, произнести которые нет сил и желания. Они бессмысленны, если кричать во всё горло, чтобы мир услышал и что-то понял раньше, чем ты сам убедился, что чувства имеют место быть услышаны и взаимны. Достаточно просто спросить, заглянув в самую душу и узнать, что же скрывается там, во тьме, на самом деле, какие демоны живут и как с ними бороться.       В этом и есть смысл. В этом и есть константа жизненных переменных, сошедшихся в одной конкретной точке, имеющей все шансы заштопать сердечные раны чёрными нитками заместо хлипких белых и заменить полноценно орган. Ведь Эндрю действительно рядом, а рот у него по-прежнему целовательный и самый-самый, ни с чем не сравнимый, способный не только слать далеко и надолго и язвить.       Точка невозврата преодолена, вдох-выдох — в мозгах короткое замыкание и системная ошибка. Так всегда происходит в присутствии этого невыносимого человека и ничего с этим не сделаешь. Выдохнув и коснувшись языком чужой нижней губы, Нил не думает закрывать глаза — он вообще ни о чём не в силах думать, — только цепляться за край толстовки способен еле-еле, стараясь не касаться открытой кожи Эндрю, чьи ладони после быстрого кивка и хриплого «да» зарываются в волосы, прижимая лицо ближе и углубляя поцелуй.       И не замечая скрипнувшей двери, шипения чьих-то знакомых проклятий, адресованных ему, всем геям в частности (хоть Джостен не гей и не заинтересован), и толчка под рёбра, затыкающего все звуки кругом, сквозь которые шестым чувством различается хихиканье довольной Элисон, затаскивающей Кевина в Лисью нору от греха подальше, пока это не переросло в лишнюю ножевую дыру в теле.       А Нил в моменте. Нилу слишком хорошо сейчас, чтобы быть правдой, а всё кругом перестаёт иметь значение, даже когда по возвращению внутрь Рейнольдс трясёт перед ними свежими, честно заработанными, тремястами баксами и игриво дёргает бровями, пиная под столом Кевина и не менее недовольного Аарона, чей внешний вид — потрёпанный, как после хорошей, всё же состоявшейся драки — оставляет желать лучшего.       Только Рене и Эри хватит ума ничего не сказать и просто постараться перевести тему до того, как грянет взрыв, из-за которого долгожданное спокойствие сменится ворохом очередных проблем.       Однако пока их нет — всё больше чем нормально.       А остальное не так уж и важно.