Фудзи

Не забудь сказать «спасибо» за пиздец

      Доверие — не та вещь, которой можно разбрасываться налево и направо и обращаться с ним как с мусором.       Доверие — это не то, что получаешь в качестве рождественского подарка под ёлкой и радуешься этому как ребёнок просто потому, что услышано три заветных слова, звучащих громче выстрела без глушителя.       Это не «Я люблю тебя», пусть и приравнивается для кого-то к тем же значениям по своему смыслу, приобретая особые нотки при произношении. «Я тебе доверяю» кажутся чётче и ярче, когда говоришь это искренне, не тая в себе вранья и мыслей разной степени трезвости и адекватности.       Да что уж там — здравомыслием похвастаться не всем дано, а в «Лисах» его чертовски мало. Точнее оно практически отсутствует у всех, кто так или иначе имеет отношение к кучке аутсайдерских игроков, выбившихся со дна турнирной таблицы в Лигу с путёвками в лучшую жизнь.       Будто до этого всё было так плохо.       Хуже — отвратительно и грязно.       Шэрил не совсем понимает, что здесь делает и почему вообще держится за этих людей около года, выкладывается на тысячу процентов на матчах и терпит в своём личном пространстве кого-то помимо Нила Абрама Джостена. Близнец не раздражает, в отличие от некоторых других в команде, но и с ними реально найти общий язык и не пожалеть: они все здесь в одной лодке, объединённые одним человеком и общим делом, так к чему все эти склоки и излишние драки. Его можно терпеть спокойно, без ругани и препирательств, цепляться и не отпускать: Нил тёплый и надёжный, за ним можно спрятаться и обо всех проблемах забыть, зарываясь в растрёпанные вихры лицом и дышать-дышать-дышать этим без перерыва, как раньше.       Вспоминается сразу тесный салон старенькой машины, угнанной со стоянки матерью, — той самой, ставшей смертью Мэри Хэтфорд от пулевого. Машины, в которой удавалось с трудом развернуться троим, не говоря уже о сне, но из-за отсутствия более комфортабельной альтернативы это было лучшим решением, чем на голой земле, подстелив под голову свёрнутую рулетом толстовку. Спать втроём спиной к спине, согреваясь за счёт тел друг друга, прислушиваясь к звукам дыхания и убеждаясь, что «все на месте», — Шэрил бы даже сейчас бы не назвала это лютым зверством, на данный момент времени имея комфортную кровать с ортопедическим матрасом и собственное одеяло. То было способом выживания и защиты аж целых восемь лет, только и всего. Мама хотела как лучше, а ей она верит, пусть иногда эта вера рушится карточным домиком под дуновением ветра и не кажется разумной.       Простая привычка, пошедшая именно оттуда, возможно со стороны и странная: ей нравится обнимать этого человека, проявлять привязанность именно через тактильный контакт и не стесняться, что в свои девятнадцать Эри липнет к Нилу как жвачка и не может перестать касаться, стараясь убедить себя, что это просто из-за тяги к объятиям, а не с целью убедиться: всё ли в порядке.       Но нужно помнить, что у этой пилюли, как и у всех сильнодействующих препаратов, есть неприятное свойство: со временем перестаёт помогать в силу того, что зараза в организме привыкает к постоянному поступлению химии в кровь, говоря о необходимости сменить дозу или приобрести новое обезболивающее.       Легко сказать.       Нет такого средства, исцеляющего недуги полностью. Бесследно — можно только о нём мечтать. Бесследно для психики можно размышлять о прошлом, прокручивать его в голове, делая на руках надрезы и пряча их под повязками, списывая всё на растяжения мышц на силовой тренировке. Или потому что Кевин гоняет по полю до двадцатого пота и не щадит ноги и поясницу, за что отчасти можно сказать ему спасибо. Физическая боль перекроет душевную не до конца: отголоски её останутся, будут чесаться с появлением зудящих мыслей и тех же самых кошмаров, благодаря которым даже тяжесть одеяла не укроет от фантомных ощущений липких многочисленных касаний на своей коже.       Шэрил девять, когда это случается в первый раз с отпечатком на всю последующую жизнь.       Шэрил девять, когда «пожалуйста» становится спусковым крючком, заставляющим хотеть закрыть уши и зашить говорившему рот, даже самой себе в моменты потери контроля. С тех пор она люто ненавидит отсутствие согласия и когда толпой загоняют в угол. С тех пор как ненавидит большое количество мужчин вокруг себя и их касания, хотя секс — это ещё приемлемо и не так страшно, когда можно абстрагироваться и не думать, триггернёт ли в процессе или всё пройдёт нормально, с имитацией оргазма и натянутой улыбкой, намекающей на скупую благодарность, не стоящую ничего.       Так проще. Не привязываться, удовлетворять потребности и не думать, как со стороны это выглядит и на что это похоже: на нервный срыв, на слом внутренних моральных составляющих, на что-то точно нездоровое и неправильное, но голос разума вряд ли в ближайшее время будет услышан. Шэрил ненавидит выглаженные костюмы и галстуки до пупка, выпирающие «пивные» животы и коньяк в качестве заглушки, потому что подушка и шерстяной ковёр не подавят крики о помощи, в которых всё же больше боли с концентрацией ненависти, а ничего другого нет под рукой. Ненавидит наркотики как болеутоляющее, но знает каждое вещество на собственной шкуре и знает, почему так кроет с малых доз, а с лошадиных редко когда можно слезть без последствий благодаря отцу.       Химия способна только затуманить разум, сделать беззащитнее куклы и ослабить бдительность, превратив любого хищника в лёгкую добычу и игрушку, которую можно грубо иметь в задрипанной туалетной кабинке убогого клуба, хватать за волосы и смеяться с жалкого вида жертвы, издающей скулящие звуки, заглушаемые ладонью.       Зрелище действительно то ещё… жалкое, вызывающее сочувствие, но не в ней к себе самой. Шэрил по пальцам одной руки может пересчитать моменты, когда она не чувствует себя жалкой пародией на дешёвую шлюху, отдаваясь партнёру телом, но не душой, чьё имя не всплывёт в памяти никогда, даже если она не против кусачих поцелуев, небольшой прелюдии и отсосать с тем условием, что не станут тянуть за волосы и насаживать глоткой на член после чёткого озвученного «не хватать за затылок, я же, блядь, просила по-хорошему, ублюдок конченый».       Что обязательно оборачивается сломанным чужим носом, проклятиями в свой адрес и разочарованием, скользящим по языку вместе с водкой, которую предлагает Кевин, становясь тошнотворно-понимающим собеседником, никогда не осуждающим, и Эри смешно, что из всей их компании именно Дэй разделяет это чувство с дочерью Мясника.       Она же не убьёт его — Кевин знает и пользуется, что кулаки не распускает и не проклинает. Подливает сорокоградусное пойло в её стакан молча, дожидается пустоты на гранёном дне и лёгкого расслабления, затем тащит на танцпол, игнорируя возмущённого Аарона, чьи ноги они случайно отдавливают при вставании из-за столика, и прихватывает с собой Ники, с удовольствием следующего в поисках острых ощущений.       Они же друзья, вроде бы. А «Райские сумерки» не то место, где должны волновать проблемы, беспокойства и ориентация.       Шэрил цепляется за Хэммика, стоит композиции в огромных колонках в противоположном углу смениться на непривычный медлячок, под который трудно не заснуть, да и всякое желание двигаться отпадает. Народ как ветром сдувает: разбредается по клубу, что позволяет свободно вздохнуть резко очистившийся воздух и обнять Ники покрепче, пока его ладони целомудренно ложатся на поясницу и ни сантиметром ниже, что даёт возможность ещё раз убедиться, что дружить с геями куда проще и безопаснее. Ведь Ники не подсыплет наркоту в стакан и не воспользуется невменяемым состоянием, чего Шэрил боится больше, чем быть избитой толпой. Она сама вдарит со всей силы и сделает больно, защищая себя и близких, никому не позволит и пальцем тронуть Нила, пусть даже это теперь обязанность Эндрю на правах, вроде как, его бойфренда. Звучит это также странно, как и со стороны выглядит, но кого волнуют предрассудки и логика?       Никого не должно это ебать, правильно.       Не обращать внимания на общественное мнение и косые взгляды Аарона достаточно легко, и они даже не жалят иглами спину, пропилив в плоти дыры глубже отцовского топора. Они просто плавят, до дрожи подкашивают ноги и вынуждают вцепляться в гавайскую рубашку Ники сильнее под его полупьяные смешки и тёплое дыхание на макушке из-за разницы в росте. Она — разница — не кажется отталкивающей и пугающей, наоборот Шэрил чувствует себя под защитой в таком подобии кокона и осторожно касается его непослушных каштановых прядей на затылке. Ники с теплотой кружит её по небольшому ограниченному пространству, ловко лавируя мимо танцующих парочек и направляя во избежание столкновения с кем-то не столь дружелюбным; ладонями скользит выше, под самые рёбра, приподнимая и заставляя крепче ухватиться за плечи, словно это на самом деле вальс по-киношному с миллиардным бюджетом, а не клубная ерунда на грани мусорного ведра стоимостью меньше доллара.       Но она понимает его намерения и подыгрывает пьяному чужому мозгу, хотя сама более-менее ещё в адеквате и пока не хочет обниматься с фаянсовым принцем по завершению банкета. Танцы не входят категорию ненавистных вещей, пусть и воспоминания с ними связаны не слишком счастливые. Мышечная память воспроизводит уроки из прошлого и те муторные каждодневные семичасовые занятия, по инициативе отца, ну конечно, направленные на то, чтобы они с Нилом не опозорились на мероприятии и Натана не окунули лицом в дерьмо перед богатенькими наглыми мерзкими ублюдками, будто кому-то есть дело до последовательности, с какой ноги начинать вальс и с какой руки обнимать партнёра за шею.       Право или лево, спереди или сзади, — всё равно прослывёшь разочарованием и сдохнешь если не от топора в спине, то от нищеты в подворотне.       Шэрил переставляет ноги надоевшим в детстве квадратом на «раз-два-три», игнорируя жгучий взгляд Аарона и вовсе не вспоминая (какая чушь) секс с ним недельной давности, начавшийся с обычной драки, а закончившийся смятыми простынями его же кровати в комнате «Монстров», собственным распластанным по матрасу телом, погребённым под приятной тяжестью Миньярда, чьи ладони удивительно нежно скользили по коже и заставляли выгибаться и стонать не из-за имитации удовольствия, а потому что это приятно и возбуждающе жарко.       Тогда так просто казалось, и сейчас, возможно, тепло в груди именно от этих воспоминаний, а не из-за давшего в голову алкоголя. Ладони, одна из которых ласкала клитор на каждый пятый счёт движения членом внутри, за которые собственные пальцы цеплялись, сплетались на простынях выше головы без задней мысли о взгляде на это со стороны и своей утренней реакции, пусть Шэрил трезвая, в здравом уме и пока что в крепкой памяти, раз всё это не уходит из головы, а вдавливается в мозговые оболочки и проигрывается на сетчатке.       Потому что в Аароне есть что-то, что не даёт скатиться на дно ещё глубже, утонуть в сожалениях и захлебнуться разочарованием. Неловко даже признавать, что Миньярд хорош во всех смыслах, несмотря на тяжёлый характер и отсутствие симпатии к Шэрил, но теперь хотя бы понятно, что в нём нашла Кейтлин, вспоминая которую она давится воздухом, как горьким комом в горле, быстро отмахивается от неуютного ощущения нахождения в вакууме и забывает о существовании Маккензи.       Попытка не пытка, но на деле — то ещё испытание на прочность. Насколько быстро может сломаться человек в условиях полной неготовности к странным реакциям организма на то, что нормальные люди называют симпатией, а Джостен — пиздецом.       О чирлидерше всё ещё напоминают фотографии на дне мусорной корзины под столом, увиденные случайно, её молчаливое присутствие на матчах как ни в чём не бывало и сгусток напряжения между ними. Аарон в ту сторону даже не смотрит, весь спектр внимания акцентируя на объяснениях Кевина, пока команда неловко переглядывается с молчаливым пониманием: Элисон снова в выигрыше, а Эри будет просто той, кто позволит разложить себя на горизонтальной поверхности позже в силу нехватки сил на отрицание и вой гнетущего чувства удушающей вины непонятно за что.       За прошлое, за которое извиняться должна не она? За убийство Натана, заслужившего гораздо хуже обезглавливания?       Или за то, что она вообще способна что-то чувствовать после всех тех материнских ударов, вытравивших всю романтику и ваниль из мозгов и повысивших концентрацию запаха хлорки в воздухе.       «Дети не должны нести поступки за своих родителей», — так говорит Ваймак, чьи руки тёплые и надёжные, и ему Шэрил верит больше, чем обладателю тесака и ледяных пальцев на горле.       Ненавистная хлорка в мыслях и ещё больше нелюбимая ваниль, исходящая от кожи Аарона, — это такая гремучая смесь, заставляющая ноздри чесаться, в глотке свербеть от горечи, а глаза странно слезиться. Не хватало ещё плакать на танцполе, но, возможно, многие девочки в подростковом возрасте так делали, представив себя героинями тех самых сопливых фильмов с розовыми очками и счастливым концом.       Шэрил не знает.       У Шэрил этого просто не было: ни нормального детства, ни отцовской любви, ни примера здоровых отношений в семье, на которые хочется оглядываться при поиске идеального «своего» партнёра. Но Шэрил зато точно знает как правильно пользоваться ножами и пистолетом, под каким углом вгонять под кожу лезвие и на какие болевые точки надавливать; знает, что отцу было плевать на её крики из той злополучной комнаты, на мольбы отпустить и не делать этого, ведь ни один ребёнок не заслуживает такого зверства.       Можно было получить лишь сухое: «Это взрослая жизнь и твоя участь, если вновь ослушаешься, привыкай».       Так не просто бьются стёкла розовых очков — так ломаются барабанные перепонки от вопля, принадлежавшего только ей, пока где-то на фоне слышны отголоски материнского голоса, опасного, звучащего громче выстрела с пришедшим осознанием.       Не заслужила.       Или всё-таки да?..       Знать и думать о таком не хочется. Как и не хочется сейчас впадать в рефлексию и перебирать по солевым крупицам воспоминания, не стоящие того. Грозит нервным срывом и желанием выпить ещё больше, чем организм может выдержать, и тогда за руль она не сядет: поведёт их красотку, баснословно дорогую, Нил. Или Аарон, что маловероятно.       Будущий медик трезв не чаще Кевина, чей градус давно превышает за сорок — все восемьдесят восемь давно плескаются в крови звёздного нападающего, а ей ничего другого не остаётся, кроме как найти в себе усилие переключиться на Ники, чьи ладони в этот раз сжимают запястья и тянут за занятый ими столик уж слишком настойчиво, что несвойственно ему совершенно. Или это просто не замечалось до этого момента, до не до конца пьяного мозга эта информация доносилась с трудом, как слова преподавателя на тех лекциях, которые приходится посещать из-за отсутствия иного выбора.       Шэрил не спрашивает, с какой это стати её так резво тащат. Ноги неловко заплетаются и путаются, словно цепкими верёвками стянутые, и пора бы уже открыть рот, но не даёт это сделать внезапный удар со стороны по лицу, оглушающий до звёздочек перед глазами. Всего несколько секунд на осознание, миг, расплывчатый и нечёткий, позволяющий уцепиться за что-то твёрдое и повиснуть, кажется, на руках Кевина, тоже непонимающего сути, но это уже неважно.       Зверь внутри, разбуженный алкоголем, продирает глаза и смотрит на всё оценивающе из-под ресниц и замечает раздражающую картинку, отбрасывая в сторону щекочущее ощущение вытекающей струйки крови из зудящего от касаний кончиков пальцев носа. Нехило приложили, но это по сравнению со многими другими травмами вообще мелочь. Сейчас важно то, что Шэрил видит перед собой классическую, клишированную сценку, когда не понимают с первого раза «нет» и лезут настойчиво к тем, кто отпор дать не может и станет точно лёгкой добычей для идиотов со стояком вместо мозгов.       Ну и мерзость.       Шэрил потому выскальзывает из хватки Дэя, пытающегося что-то сказать, и устремляется в гущу событий, уже предвкушая, как окунётся в хорошую драку, надерёт задницы и напьётся как следует, чтобы об этом всем недоразумении забыть и очнуться с дереализацией дня через три.       В крови по миллиграмму кипит давно знакомый адреналин, руки чешутся переломать лица и стереть ухмылки с губ самоуверенных подонков.       Но вместо этого реальность обрушивается четырьмя амбалами, высокими и крепкими, почти как телохранители отца, чья цель сейчас явно не мило поговорить с Ники, до кого происходящее доходит быстро и резко: продрав глаза, Хэммик уворачивается из-под настойчивой руки, вскидывает средние пальцы в знак протеста и мчится за подмогой.       За Эндрю, конечно.       И оставляет её один на один, что не впервой: справится она, не маленькая девочка, чтобы бояться таких типов, пусть даже они способны зажать в подворотне и совершить насилие другого рода, вызывающее больше ужаса, чем простые побои. Поэтому без боя сдаваться нет намерений. Есть только твердая убеждённость на самом деле переломать рёбра и тем самым преподать ценный урок: не лезь к тому, кто только кажется слабым, ведь у него за спиной стоит дочь маньяка, и ей даже не понадобится топор для разделки мяса.       Мать, услышав эти мысли, точно бы перевернулась в своей песчаной могиле.       Джостен понимает, что это закончится плохо не только для них, стоит только замахнуться на приближающегося парня и вдарить коленом резко в пах, обрушить локоть сверху между лопаток и отправить придурка в свободный полёт к столикам со всей силы. На взметнувшихся со своих мест с громким визгом посетителей плевать, клуб уже в курсе и внимания это привлекло достаточно за короткие минуты полторы.       Наступает гробовая тишина, музыка прекращается и поднимается шум, будто эти люди никогда не видели пьяных драк или разборок. Или их пугает, что она одна против троих, без оружия, окружённая в ограниченном пространстве. Но Шэрил не реагирует на чьи-то предупреждающие крики. Шэрил быстро оглядывается по сторонам, анализируя ситуацию и ходы отступления, пригнувшись до того, как ударят в висок и наступит верная смерть, проскальзывает между ног одного из ублюдков и хватает бутылку с чьего-то стола. Но не для того, чтобы выпить, пусть глоток водки сейчас необходим как никогда.       В тишине, разбавленной потасовкой и ругательствами, звон стекла кажется оглушительно громким, но таким пьянящим кровь, бурлящую в венах вместе с предвкушением. За такие мысли не совсем стыдно. Вряд ли покалечит всерьёз, но припугнуть стоит. А может — кто-то из них не против нарваться на чёртову розочку, какой можно сделать харакири и выставить перед копами как самозащиту. Или несчастный случай.       Возможно, если выживет, так и будет.       — Да ты ебанутая шлюха! — кричит один из них, самый высокий и самый противный, судя по внешнему виду и злостной ухмылке, сплёвывая кровь из-за разбитой губы, по которой она бьёт не прицеливаясь.       — Упс, какая жалость. Твоё эго оказалось таким же хрупким, как и твоя переносица, — Шэрил на это столько фыркает, сдувая со лба выскользнувшую из пучка непослушную рыжую прядь, сжимает кулаки, практически впиваясь ногтями в ладонь до следов-полумесяцев на тонкой кожице. — Можно придумать что-нибудь оригинальнее шлюхи, мудила.       Боже, как это жалко и нелепо. Всё это так до больного неправильно, но так чертовски вписывается в картину миру, словно ничего за эти годы не поменялось. Будто очередная безумная тренировка от Натана Веснински с его головорезами, но в более хилой версии, каких нужно было уложить на лопатки и не убить (по возможности, но не обязательно). В голове щёлкает невидимый таймер, вместо танцпола перед глазами подвал с потайным ходом для выноса трупов и отпечатки ладоней на стенах, сужающихся с каждым движением.       Всё это слегка, совсем чуть-чуть, со стороны напоминает танец диких животных, загоняющих зайца в ловушку, только преимущество у саблезубой крольчихи: долгие годы физических нагрузок позволяют уклоняться и наносить удары исподтишка, но никогда — в спину. Слишком подло. Но Шэрил, ведомая отсутствием здравого смысла и чистой злостью, толкающей на насилие и просто выпустить пар хорошей взбучкой за попытку протянуть мерзкие конечности к Ники, не сказавшему «Да», не собирается отказывать себе в удовольствии как следует пройтись по всем составляющим человеческих тел и оттяпать больше, чем в силах прожевать и не выплюнуть обглоданные кости.       Именно поэтому скорость реакций высокая, удары болезненные, собственные хриплые вздохи мешаются с чужим надрывным кашлем, сотрясающим испорченный воздух запахом металла. Таким ощутимым в глотке до зуда, скапливающимся во рту до то тошноты и попытки не выблевать собственный желудок спустя минут семь, стоит только Эндрю явиться и пустить в ход всё своё убийственное обаяние, лезвиями ножей порхающее между пальцами ловко с грацией заправского фокусника. И вот именно в этот момент все перебитые адреналином и злостью чувства врываются в лёгкие и возвращают на грешную землю вместе с доступом к кислороду, напоминая о необходимости дышать полной грудью и стараться не задохнуться в чьей-то хватке, удерживающей от падения коленями на пол.       Руки этого человека кажутся слишком знакомыми. На долю секунды кажется, что это именно Нил. В таком состоянии, тяжело дыша сквозь крепко стиснутые зубы, вряд ли Кевин станет разбрасываться вновь жестами невиданной щедрости. Однако догадки рассыпаются в прах, стоит только почувствовать сладковатые нотки ванили, неразбавляемые водкой, так громко кричащие о себе во весь голос, что Шэрил поначалу не верит в собственные ощущения, наивно, не по-взрослому, считая, что нюх подводит из-за гуляющей по кампусу острой респираторной инфекции, добравшейся и до неё.       Ведь не может же Аарон касаться Шэрил — Аарон терпеть её не может, а секс без чувств помимо похоти и выпуска пара не считается за что-то большее.       Ни за что и никогда.       Однако это невозможно перепутать с чем-либо, ни даже списать на побочный эффект после выпитого алкоголя и ещё не до конца пришедший в себя разум. Миньярд действительно удерживает за рёбра мёртвой хваткой, словно вот-вот переломает каждое, скользит ладонями по влажной коже, ненароком забираясь под задравшуюся толстовку, сорвав с губ неконтролируемый вдох: Шэрил себя за это ненавидит сильнее всего, но ничего не может поделать с собственным организмом, для кого всё с Аароном связанное — побочка.       Это скоро пройдёт. Должно пройти, выветриться вместе с ванильной сладостью и не напоминать о себе больше никогда. Всё это не имеет смысла и права на существование.       Оно — никому не нужно. Даже ей. В особенности Джостен. Ничего, кроме болезненного разочарования и треска остатков миокарда, это не даст.       Шэрил Джостен что хлорка: как и вся другая химия, особенно высокой концентрации, разъедает до глубоких вмятин, и мать была права, говоря, что никуда от неё денешься — запах перебивается сорбентами да всякими сладкими вонючками, провоцирующими организм на аллергию.       Аллергия на ваниль и лилии.       Но даже так почему-то пальцы собственные ложатся на чужие, чуть грубоватые, легонько сжимают фаланги с целью заземлиться и убедить себя ещё раз в нахождении здесь, в реальном мире и в настоящем времени, а не в том проклятом сумасшествии.       Да уж вся жизнь — это череда стоп-кадров разных сортов одного и того же дерьма, и не помогут тут ни зажигалка, брошенная в бензиновую лужу, ни Спайс, переходящий из рук в руки в стенах клуба.       Наркотики не спасут и никогда не станут для кого-то спасением: они дадут временный эффект облегчения, подсадят до зависимости от новых доз и затем вовсе перестанут помогать решать проблемы, что таковым не назовёшь. Бежать от самой себя тоже не вариант. Всё равно не спрячешься: рыжая натура возьмёт своё в самый неподходящий момент, толкая в объятия персональной смерти, прямо сейчас уводившего подальше от места событий.       — Даже не смотри туда, Джостен, — Шэрил смутно слышит приглушённый голос Аарона и не сопротивляется, позволяя себя тащить куда ему заблагорассудится. Отводит глаза и очерчивает профиль чуть прищуренным взором, выискивая хоть что-то среди небольших царапинок около переносицы, следов от ношения очков и мелкой россыпи родинок, одна из которых чуть ниже уголка рта аккурат там, где целовать удобно.       О чём только думает…       — Тебя посадить могут. Неужели не понимаешь своим серым веществом, блядь, что мы могли по-крупному влететь? В тюрьму захотела? — продолжает лить воду в уши Аарон, как заведённый, вытаскивая на улицу. Свежий воздух, кусающий за оголённые плечи, щиплет кожу до приятных колючих мурашек, давая необходимое чувство облегчения и какой-то правильности вперемешку с усталостью и нежеланием провожать этот день на такой странной ноте.       — Кстати, о тюрьмах. И давно ты стал вторым Кевином? Всё ворчишь, ворчишь, прямо как дед. Самому не надоело? — эти фразы Шэрил говорит самому Дэю не чаще раза в неделю. И Миньярд пусть послушает это и поймёт, как он со стороны выглядит по объективной оценке, а вовсе не из-за того, что настроение скачет графиками функций, приближаясь к критической отметке с того момента, как Аарон решил открыть свой рот.       Рабочий и хороший, талантливый, и такой мерзкий в своих высказываниях, но шутить так она не станет. Не напрямую точно.       — Это называется здравый смысл. Но ты не знаешь о его существовании. В детстве, видимо, тебя часто вниз головой роняли, раз ты ведёшь себя как твой брат без фильтра во рту.       — Именно так всё и было. Папашка наш постарался, потому что был в плохом настроении и никогда — в хорошем. Или ты уже забыл, чьи мы с Нилом дети? А вот я напомню, мы всё ещё близнецы, — о, любимая рубрика «Вбрось шутку, которая окажется горькой правдой», которую Шэрил и Нил практикуют, удивляясь, почему от услышанного ответа лица собеседников напоминают гримасу ужаса и болезненного сожаления.       Хотя бы без жалости, и на том спасибо.       Аарон, кажется, сожалеет о том, что последние крупицы серого вещества не вышиблены девятым калибром и не размазаны по стене ближайшей подворотни.       Но почему-то замолкает, будто это его ударяет обухом со всей силы, а Шэрил добивает выстрелом в грудь:       — Ситуация на день рождения в доме Хэммиков ничему тебя не научила, да? Или ты считаешь, что я должна была спокойно смотреть и ждать, пока это случится с Ники или с кем-то другим?       Каждое слово впивается под кожу и жалит болезненным холодом Антарктики, вскрывая гнойник, который трогать не следовало бы, а дождаться полного его заживления. Воспоминания ещё свежи, каждое из них задевает глубоко и метко, бьёт точно в цель, срывая нервы, как искажается лицо Аарона, выдавая уязвимость и злость за то, что Шэрил закапывает заживо в том самом кроваво-красном дне.       — Не вздумай, блядь, открывать свой рот и поднимать эту тему. Никогда больше, — по слогам, чётко выговаривая сквозь зубы.       По версии Шэрил, Миньярд не набрасывается, видимо сдерживается от того, чтобы не впечатать в стену и не разбить эту голову о каменную кладку, вытащить содержимое и проверить на наличие мозгов.       Их нет, ответ известен. Был бы — не стала давить на больное и играть на нервах как на гуслях.       — Правда уши режет? Предсказуемо, — Шэрил улыбается уголками губ, но никогда — глазами, в которых плещется море и штиль перед кораблекрушением. — Ты ведь сделал бы точно также на моём месте и не постеснялся б проломить висок клюшкой ради семьи, какой бы она неидеальной ни была. Я прекрасно помню Дрэйка Спира, что ты с ним сделал и последствия этого, Аарон.       — Ты теперь каждый раз будешь напоминать о том залоге? — в голосе Аарона слышится странная, такая непонятная горечь, выдающая сожаление или просто его подобие. Непонятно сразу, пугает ли его мысль, что из всех людей это сделала именно Джостен, а не чья-то родительница: отдала внушительную сумму с тремя нулями, доплатив сверху за молчание, потому что такая шумиха «Лисам» не нужна.       Это первый раз, когда деньги, полученные кровью десятка унесённых жизней, потрачены на чьё-то спасение, а не на собственную шкуру; не на новые документы и прямой рейс до Мексики, где можно было начать всё с нуля и забыть о Штатах и Европе как о страшном сне; не на личный комфорт, а на этого парня, пытающегося забраться глубоко под кожу.       Как наивно было полагать, что оценено будет по достоинству. Нет. Аарон Майкл Миньярд как был непрошибаемым идиотом, так им и остался.       По-настоящему плачевное зрелище.       — Поэтому, Миньярд, пожалуйста, закрой свой рот и не веди себя как дерьмо, потому что тебе привычно им быть. Все твои попытки меня задеть и приструнить такие жалкие и нелепые, как те нападки на Эндрю, а ты ведь нихуя это не ценишь, — буря грянула с треском: так рвутся парашютные стропы выдержки, вываливая то, что накипело. То, о чём можно пожалеть и нарваться на клюшку в затылке, но Шэрил подумает обо всём позже, если выживет и не утонет в расплавленном золоте чужих глаз. — Ой-ой, обидели мальчика, ткнули носом в горькую правду. Так поплачь в тряпочку и ненавидь всех вокруг, тебе же так это нравится! Мир вообще жесток, а жизнь — порнофильм с нездоровым БДСМ с выкинутой «Б» из аббревиатуры. Тебе давно пора это понять и перестать выёбываться. И что до залога — я сделала это ради команды и собственного спокойствия, а не ради тебя. Ты ж не поймёшь. Но я бы в любом случае нашла способ тебя вытащить.       Каждое слово бьёт наотмашь пощёчинами: болезненными и резкими, напоминающими ему мёртвую Тильду, подсадившую на наркотики, чья жизнь ничего не представляла без веществ и домашнего насилия. В прошедшем времени о покойниках не говорят плохо, тем более о тех, кого не знаешь, однако Джостен плевать, что всем этим она мало чем отличается от кошмарного сна Аарона. А он наверняка мечтает переломать каждую кость и сорваться — вот-вот, последние секунды до взрыва сверхновой из болезненного гнева.       — Почему? — но хватает только на еле слышимое, на границе вздоха, произнесённое так хрипло из-за пересохшего горла и недостатка слов при необходимости произнести хоть что-то.       А Шэрил только слабо улыбается: гораздо искреннее, чем минутами ранее, выудив из кармана пачку, где ещё немного осталось сигарет, достав одну из которых Джостен закуривает и с наслаждением вдыхает в себя яд вместе с воздухом.       Этот туман из головы не уйдёт с возрастом.       — Что именно почему? Почему внесла залог за тебя, хотя могла спокойно променять Пальметто на Мексику? Почему бросаюсь на рожон и не думаю о последствиях? Или почему твоё лицо до сих пор не непонятное месиво, хотя ты заслуживаешь быть убитым мной за все твои слова?       — Нет. Почему ты такая невыносимая, Джостен? Я задаюсь этим вопросом всякий раз и не нахожу ответ на него, — на несколько секунд зажмурив веки до красно-белых кружащихся пятен перед глазами и затем распахнув их, Аарон смотрит своей невыносимой ореховой крошкой так, что где-то под рёбрами Шэрил расцветают мёртвые цветы, пробираясь к лёгким и рождая из-за этого — больше от неожиданности — кашель. — Блядь, этого позорного разговора вообще не должно было быть, но я стою около клуба как придурок, пытаюсь связать слова воедино и донести до твоего отбитого мозга хоть что-то как нормальный человек, а не инфузория, но теперь это не оценишь ты. До сих пор не понимаю, как бы ни старался, что в тебе такого особенного, за что постоянно цепляется взгляд. Я бы решил, что ты ведьма, чьё место на костре инквизиции. Ты как таракан живучая, Джостен — ты везде найдёшь лазейку и останешься в плюсе. Смотрю на тебя, будто приворожённый, и теряюсь в пространстве. И я сам не знаю почему и чего порой хочется больше: содрать с тебя кожу с мясом живьём или всё-таки одежду, как и во все прошлые разы, когда эти спарринги заходят слишком далеко. Это невыносимо. Твои глаза, твои волосы, твоё тело, твой запах или всё же твоя агрессия и частое рвение воткнуть в меня нож — ты по-прежнему вся с ног до головы раздражаешь. Пристрелил бы, будь такая возможность. Но, несмотря на этот бред, что льётся из моего рта и я о нём с вероятностью в сто процентов пожалею или ты уложишь меня на лопатки, — Миньярд понижает голос, шагнув вперёд, а впечатлённая сказанным Шэрил остаётся на месте и забывает о дыхании, — я не могу представить всё это без тебя.       Теперь вероятность добить Джостен повышается с нуля до сотни. Аарон совсем не жалеет, вонзая ржавый штырь в грудную клетку заживо и раскурочивая огромную сверхмассивную чёрную дыру под кожей, — убийство будет медленным, каждым словом своим жестоким, а Миньярд добьёт напоследок, станцует на её трупе с превеликим удовольствием, будто так и нужно. Поступать с ней также, как она с ним всегда. Не жалеть правдой, грубить, потому что иначе у них никогда не получается, вестись на провокации и огрызаться, но и иногда снисходить до клишированного, с намёком на романтику, бреда и не понимать, с какой стати мозги молчат, а что-то расколотое внутри велит продолжать действия и не думать о последствиях.       Не думать о коже под пальцами, очерчивающими мышцы пресса, о том, как они смотрятся на её, Шэрил, коже.       Не думать, что всё же эта извращённая игра в кошки-мышки начинает нравиться и действовать на нервы больше, чем того хотелось бы.       Джостен словно в трансе облизывает дрожащие в подобии улыбки пересохшие губы, не сводя с Аарона взгляда, норовящего скользнуть куда-нибудь за шиворот одежды, перехватывает чужой и тянет ладонь по направлению глаз. Сама не знает зачем и что говорить и с какой стати что-то дёргается в горле и резко сжимается, как его ладони — одна из которых ложится на загривок, слегка стиснув волосы, — на них у Шэрил возникает перманентным желанием возвести алтарь на месте того старого в честь Кейтлин, всё ещё пылящегося где-то в гостиной дома в Колумбии с подачи Аарона.       «Это современное искусство», — в прошедшем времени количество ругательств на захламление территории и жалкие оправдания превышало любую другую норму при её наличии.       «Тебе точно к психологу не надо, Аарон?» — беспокойство Ники, как всегда, и ни одного слова против.       «Это тяжёлый случай для коллекции Би Добсон, тут только она и поможет», — Эндрю, высказавший общую мысль каждого из присутствующих гостей, тогда было весело. В его манере не под таблетками. Достаточно для закрытия рта и своеобразного пинка для скорости.       Эта пародия на современное искусство (или на отработанный шлак — неудачный школьный проект) быстро перетекло в дальний угол, снизив риск споткнуться об это недоразумение и по пьяни «случайно» спалить всё таким же «случайно» брошенным окурком, но глаза до сих пор мозолит. Будто проверяет, кто из компании быстрее сдастся и оттащит чудовище к мусорным бакам.       Так глупо.       Самое место ему точно на свалке давно забытых мыслей, а ей самой без здравомыслия в четырёх белых мягких стенах Истхэйвена.       Или хотя бы так — в незаслуженных странных касаниях. С чего бы вдруг? В сказки Шэрил давно не верит, хоть и очень хочется окунуться во что-то эфемерное с намёком на искренность и желание коснуться в ответ, а не потому что это такая вынужденная мера и интересный способ заткнуть её рот, пресекая все вопросы и лишние слова.       Зачем говорить, раз действия кричат громче и чётче любых слов.       Шэрил понимает только отчасти и всё равно безнадёжно замирает школьницей на первом свидании под давлением пальцев на затылок. Смотрит настороженно за расслабляющимся по секундам выражением Миньярда и тем, как он приближает их лица друг к другу в желании либо поцеловать, либо плюнуть — возможно всё. Она не обидится, честно. Не совсем так. Не бросится в драку, а смирится, что стена между ними толще айсберга, потопившего Титаник вместе с верой во что-то хорошее. Оно пустое, каждое действие только приближает верную смерть и бросает на распутье: подраться, сбежать или всё же остаться, пока не причинили ещё большую боль и не заставили пожалеть о чёрной злосчастной дыре, которая о себе напоминает и ноет прямо сейчас.       Шэрил не спрашивает, что он собирается сделать и для чего, всё ещё не видя в этом ничего сверхважного. Шестое чувство вопит, что всё точно вернётся на круги своя, обнулив этот вечер до заводских настроек: Аарон снова откроет рот, у неё сработает привычный механизм ответа на раздражитель и они закончат горизонтально — с руками на шее и каплями вниз по бёдрам.       В голове щёлкает, ноги подкашиваются, стоит ощутить касания ладоней под рёбрами и чуть потрескавшиеся тёплые губы на её ледяных пересохших. Вроде, обычный поцелуй, но с той лишь разницей, что между телами пространство наэлектризованное и длиною в вечность, каждое соприкосновение ощущается как что-то странное, отличающееся от тех прошлых поцелуев: нет никакого вцепиться друг в друга неистово, как дикие животные, которые голодали неделю и только сейчас нашли источник живительной влаги; никаких укусов, покрывающих тело соответствующими метками странного зова похоти и необходимости глубже вонзаться в плоть зубами. Пальцы Аарона по-прежнему не соскальзывают ниже, так и оставшись на талии, не тянутся сжать бёдра и заставить обвиться вокруг коалой, скрестить лодыжки на пояснице и надавить ими в желании почувствовать больше тела и больше трения.       Ничего из этого Джостен больше не чувствует.       Джостен растворяется в этом, чувствуя непривычную нежность, слегка болезненную, как удар током по нервным окончаниям. Но не отстраняется — продолжает тонуть и задыхаться в чужом сладком дыхании, разбавленных алкогольным привкусом рта Аарона, опьяняющего настолько, что нет чёткого понимания происходящего.       Только позднее осознание происходящего бьёт наотмашь, выдав короткое замыкание и системную ошибку мозговых оболочек. Выдохнув в его рот, Шэрил не думает ни о чём, кроме того, что это, оказывается, приятно до сладкой дрожи: целоваться с Аароном под приглушённый уличный шум и доносящуюся музыку из-за стен питейного заведения, касаться его в ответ без задней мысли о том, как это выглядит со стороны и с какой вероятностью кто-то из команды увидит и поймёт всё неправильно.       Правильно. Никакой.       Да и какая разница?       Тоже никакой.       В этом моменте всё равно останется нечто особенное, делимое на двоих трепетно и размеренно вдали от всех чужих, без литра слёз на следующее утро под чашку сожалений, одинокого холода в узкой кровати и плескающейся ненависти под грифом «Всё сложно».       Легко между ними никогда и не будет.