Неузнанная

      Лексус Дреер не планировал сегодня уничтожать гильдию.       Он вообще не планировал ничего, кроме как отоспаться в таверне под хмелем южного вина и смыть в источниках остатки зловонности, въевшейся в его кожу от крови химер. Громовержцы успели поужинать и разойтись по номерам, когда портативная лакрима связи на поясе Бикслоу заорала, словно раненная сирена — сквозь треск помех, стоны раненых и ругательства магов доносился сбивчивый голос Мираджейн. Она тараторила про деда, про какой-то «Фантом Лорда», про то, что гильдия рухнула, а в конце её сообщения лакрима разбилась, оставив после себя шипение мёртвого эфира и звон осколков.       Бикслоу побелел первым. Не так, как побелели Эвергрин и Фрид — от шока, от неожиданности, от приходящего осознания, что на их дом напали. Бикслоу побелел иначе — лицо его сделалось серым, как пепел, а в глазах, обычно насмешливо-ленивых, вспыхнуло что-то, чего Лексус не видел в нём никогда со времён знакомства. Настоящая, животная тревога. Лексус не придал этому значения. Но если бы он пригляделся, то заметил, как Бикслоу сжал кулаки так, что костяшки побелели, как дёрнулась его рука к поясу, где висели куклы. И одна из них — та, что всегда молчала, та, которую он держал для особых случаев, — уже шевелилась, готовая к прыжку.       Эвергрин сжала веер так, что золотые прутья жалобно скрипнули. Фрид уже чертил в воздухе руну телепортации. Но Лексус их опередил — он не слушал про похищенную девчонку, не вникал в детали разгрома гильдии. Он услышал только одно: деда вынес с одного удара какой-то ублюдок. И всё это — из-за какой-то очередной слабачки, которую притащил в гильдию Нацу.       Когда Лексус телепортировался к разрушенным стенам родной гильдии и увидел чёрную тушу «Фантом Лорда», нависшую над Магнолией как могильная плита, что-то в нём щёлкнуло. Сквозь него проходили крики и плач, как будто он стал прозрачным для чужой боли. Раненые ползали среди обломков. Кто-то звал помощь. Кто-то не звал уже никого. А он стоял и смотрел на всё это секунду — и внутри не поднималось ничего.       Не гнев, гнев — это пламя, он горяч. А в нём покоился леденящий холод. Такой холод, который падает вуалью на плечи перед бушующей грозой, когда небо опускается свинцом на головы, воздух затихает, а птицы замолкают, словно боятся, что смерть услышит их пение и заберёт с собой.       Лексус Дреер сделал первый шаг и под ним захрустела земля. Он не телепортировался — он просто пошёл, с каждым его шагом тёмное небо начали озарят вспышки. Одна за другой, молнии набухали в тучах, набирались сил, готовились к атаке. Небо над «Фантом Лордом» раскололось в тот же миг, когда Лексус поднял руку.       Жозэ даже не понял, что гигант умер. Сначала была вспышка молнии — ослепительная, белая, режущая глаза так, что казалось, мир выцвел. Потом ослеплённых магов догнала скорость звука. Это был не просто гром. Это было нечто другое, полное угрозы, давления и созданное из плотной концентрации магии. Треск, от которого закладывает уши, дрожат зубы, а магический эфир в воздухе начинает кипеть. Столпы молний взрыхляли землю, стрекотали так громко, что у магов, стоявших рядом кровили уши слепли глаза. От Лексуса исходило раздражение, которое явно читалось в криво поджатых губах, нахмуренных бровях и горящей злости в стальных глазах.       Жозэ попытался выставить щит — Лексус сломал его, даже не заметив. Жозэ кидался заклятиями, словно песком, — до Лексуса ни одно не долетело. Жозэ пробовал физические атаки — Лексус не контролировал потоки магического эфира, воздух вокруг него стал плотным, словно пластилиновым. От его шагов маги разбегались, словно тараканы, и он не трогал никого. Для него важна была сама вражеская гильдия — жирная, раздувшаяся от гордости, посмевшая поднять руку на его дом. И Лексус стирал её существование из истории материка. Молнии рождались на его пальцах, срывались с плеч, вылетали из груди — он не контролировал их, он отпускал. И они рвали камень, плавили железо, превращали в крошево всё, что осмеливалось оставаться на его пути. «Фантом Лорд» проигрывал. Стены шли трещинами, балки лопались как спички. Маги, которые минуту назад гордо стояли с оружием, теперь ползали на коленях, моля о пощаде.       Где-то над головой Лексус услышал девичьи крики и недовольно цокнул языком, словно вырываясь из плена своей ярости. Он телепортировался в одну из башен гильдии, ориентируясь на слух. И увидел её.       Девчонка не могла даже вытереть кровь с губ. Она лежала куклой со сломанными рёбрами на каменной кладке, по правую сторону от Гажила. Железный дракон едва не пробил стену её телом за секунду. Пыль рябила в глазах, мешая смотреть на своего мучителя. Дышать было подобно пытке. У Лексуса по инерции сжались лёгкие, он вспомнил фантомную боль от своих ранений в рёбра. Его собственные кости когда-то трещали так же. Тело помнило эту боль и отзывалось на неё до сих пор.       Грудь новенькой наверняка уже раздроблена в порошок, а она даже не дрогнула, когда Гажил вновь хватал её за связанные руки и поднимал на разбитые колени. Люси смотрела прямо в глаза железному дракону. Ни улыбки, ни боли, ни слёз. Её единственный звук — тяжёлое, хриплое дыхание, от которого осколки рёбер впивались в лёгкие. Она вздрагивала при каждом вдохе, но даже её губы не дрожали, глаза не зажмуривались. Она словно не чувствовала боли, вглядывалась в алые глаза Гажила уверенно, без сомнений.       Лексус смотрел на неё, и что-то внутри него дёрнулось. Он видел в ней чувство. Нет, не страха — то, что глубже. Отчаяние, которое она не позволяла себе показать. Сталь, которую он видел только у одного человека за всю свою жизнь. Он хмыкнул на неуместную храбрость и превратил вражескую гильдию с мастером в пыль за считанные минуты. Жозэ пытался сопротивляться — Лексус даже не запомнил его лица. В ушах стоял только треск собственной магии и где-то на периферии — её дыхание. Хриплое, прерывистое, но живое.       Когда всё стихло, когда последний камень упал и последний враг рухнул на колени, девчонка лежала уже у его ног. Связанная, с засохшей кровью на губах, с месивом из костей рёбер. Она не отключилась, не позволяла себе провалиться в спасительную темноту. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было ни ужаса, ни благодарности, не было даже вопроса «кто ты?». Было лишь спокойствие, как будто она знала, что он придёт.       Лексус опустился на корточки.       — Ты как? — довольно грубо и резко спросил Лексус.       Она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой — губы треснули, запеклись кровью.       — Жива, — прошептала и закрыла свои глаза от усталости.       Он подхватил её на руки. Осторожно — не потому что боялся сделать больно, а потому что чувствовал: ещё одно движение — и она рассыплется. Она уткнулась лбом ему в плечо. Лексус не отшатнулся. Её лоб — горячий, липкий от пота и крови — коснулся его, и он почувствовал, как она выдохнула, словно разрешила себе перестать быть сильной и держать уверенность перед врагом.       — Имя? — спросил он, глядя прямо перед собой.       — Люси, — выдохнула она. — Просто Люси.       Лексус нёс её через руины. Мимо поверженных магов, мимо дымящихся обломков, мимо того, что ещё минуту назад было гордостью «Фантом Лорда». Не телепортировался — боялся, что вспышка магии добьёт её, просто шёл, быстрее обычного, стараясь сохранять баланс, чтобы не тревожить сломанные кости. Чувствуя, как её дыхание сбивается, как лёгкие хрипят, как осколки рёбер трутся друг о друга при каждом вздохе.       Гроза над Магнолией стихала, небо светлело. Лексус чувствовал на груди её тепло — слабое, дрожащее, почти неживое. И это сводило его с ума. Потому что он не знал, почему ему не всё равно.       — Держись, — сказал он.       Она уже не могла ответить — сознание ушло в забытье.       Он передал её Полюшке. Смотрел, как старуха хмурится, ощупывая грудную клетку, как качает головой, как начинает колдовать. Потом развернулся и ушёл, не оглядываясь.       На следующий день лазарет Полюшки встретил его запахом йода, трав и той особенной тишины, которая бывает только в местах, где люди умирают или рождаются заново. Лексус не хотел здесь оставаться. Он пришёл навестить деда — тот лежал в соседней палате, серый, с пустым магическим сосудом, с прерывистым дыханием, но живой. Полюшка ворчала, Мистган уже собирал магию Макарова по кусочкам, и старик медленно, но верно шёл на поправку. Лексус знал это. И всё равно приходил каждый вечер.       Стоял у двери, молча смотрел, как дед спит, и сам себе не мог объяснить, зачем он здесь. Привычка. Или то странное, липкое ощущение внутри, которое не давало ему покоя с того самого дня, как он стёр «Фантом Лорд» в пыль.       Каждый вечер Лексус проходя мимо палаты той девчонки — Люси, он невольно замедлял шаг. Он ни разу не входил, но его что-то стопорило и не давало уйти, пока он хотя бы не услышит её дыхание через стену. Сначала он списывал это на шум — девчонка рвала горло. Полюшка заново ломала и сращивала её рёбра, и её крики были такими, что у Лексуса сами собой сжимались кулаки. Но когда через три дня крики стихли и осталось только прерывистое дыхание и редкие всхлипы, Лексус продолжал останавливаться у дверей.       На пятый день он понял, что лишало его равнодушия. Именно на пятый вечер он закрыл глаза и прислушался. Не к звукам — к магии.       Драконье чутьё никогда не врало. Магический эфир вокруг магов всегда был плотным, густым, тягучим — они притягивали магию, впитывали её кожей, каждым вздохом и движением. Но эфир, исходивший из палаты Люси, был другим. Рваным, прерывистым. Он не струился плавно, как у нормального мага, а выплёскивался наружу короткими, хаотичными импульсами — как будто кто-то пытался набрать воду в решето.       Лексус нахмурился и прищурил глаза, задействуя свои драконьи инстинкты.       У девчонки повреждён магический сосуд. Не просто сломан или уменьшен — он был пробитым, с дырами, словно сито. Она пыталась впитывать природный эфир, но он ни на секунду не задерживался — вытекал из её тела также быстро, как и попадал в него. Любой нормальный маг с таким диагнозом давно бы уже не мог пользоваться магическими проводниками, бить заклинаниями, даже свечу зажечь не смог бы. А она стала магом «Хвоста Феи», она попала в команду к Драгнилу и Титании, она не просто пытается быть магом. Она ломает себя через законы природы, заставляя дырявый сосуд работать вопреки всему.       Лексус вдруг поймал себя на том, что стоит уже несколько минут и смотрит сквозь щель в двери, как перебинтованная грудь волшебницы вздымается.       Когда он развернулся, чтобы пойти к Макарову, то увидел её.       Дева стояла у окна в конце коридора — наблюдала за дракой полураздетого Грея и Нацу, больше похожего на мумию в бинтах. Её вид, как звездного духа, совершенно не изменился за три года и теперь, при свете дня Лексус разглядел всё то же платье горничной, всё те же синие глаза и всё ту же послушную покорность, принадлежащую уже её новому хозяину. Дева не обернулась, не шевельнулась, когда он подошёл ближе. Просто стояла и смотрела в окно на магов. А вот Лексус замер. Сердце пропустило удар, потом забилось снова ровно, словно и нет ничего, что нарушало его покой.       — Выхаживаешь своего нового контракта? — спросил он. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но в тишине коридора он прозвучал как выстрел.       Дева повернула голову. Её синие глаза — пустые, бездонные, как небо над океаном, — посмотрели на него. В них не было ни узнавания, ни эмоций. Только бесконечная, древняя пустота вселенной, присущая звездным духам, заставшим рассвет магии. Люси Хартфилия была не первой её хозяйкой и далеко не последней.       — Не выхаживаю, — сказала она. Голос звучал звонко, без надлома грусти и эмоций. — Жду.       Лексус смотрел на неё и чувствовал, как в груди, наперекор всем его убеждениям, что всё уже отболело и прошло, что-то обрывается. Она ждёт. Дух не должен помнить каждого своего хозяина, она видела как сменяются эпохи, как развивается магия, она проходила войны, хоронила своих же хозяев и принимала новых. Молодая госпожа из герцогства Хартфилиев была для неё очередным звеном из бесконечной вереницы, она не проживает эту боль так ярко, как человек смертный.       Лексус знал только одно — заклинатели звёздных духов редкость, их контракты обязывают их держать слово до конца жизни, не каждый способен выдержать подобные ограничения. А те, кто становился контрактом зодиака, — считались почти вымершим видом. И если Дева здесь с новым держателем, значит, с той госпожой покончено раз и навсегда.       Лексус не стал додумывать. Он развернулся и ушёл, сжимая челюсти и проживая принятие потери.

***

      На десятый день лечения Люси уже могла сидеть. Она смотрела в окно — на небольшой сад знахарки, на небо, на облака, которые плыли медленно, лениво, как будто у них было всё время мира.       Она смотрела на своё отражение в стекле и не узнавала себя. Та девушка, что три года назад стояла перед серебрённым зеркалом в герцогстве, была другой. Тогда она была куклой — невысокой, тонкой, с идеальной осанкой и волосами, которые укладывали по три часа на рассвете. Её кожа была бледной, но не от усталости — от того, что она никогда не видела солнца. Её глаза были широко распахнуты, но в них не было жизни — только выученная вежливость и страх, который она не позволяла себе показывать.       Теперь всё было иначе.       Кожа на скулах стала грубее — ветер, дождь, ночи под открытым небом, постоянные скачки температуры из-за магии Грея и Нацу придали ей жизни. На щеках появился румянец и россыпь светлых веснушек. Волосы — всё те же, золотые, — едва касались лопаток, срезаны неровно каким-то клинком в таверне, где она ночевала, путешествуя. Они уже не вились идеальными локонами, за которым ухаживали три служанки каждый вечер — они жили своей жизнью, пушились, выбивались из хвоста, и Люси это нравилось. Она опустила взгляд на свои руки, всё ещё тонкие, но уже не хрупкие — с мозолями, с мелкими шрамами от порезов и ожогов. На запястьях — бинты, скрывающие то, что осталось от ограничителей. Она больше не была той девочкой, которую одевали и раздевали служанки. Она была той, кто сама выбирал, что надеть, как стоять, кому улыбаться, и поэтому она была совершенно другой. Даже то, как она дышит теперь, совершенно не походит на то, как она дышала у отца дома.       Та Люси, которую помнили Громовержцы — если вообще помнили, осталась призраком замыленных временем воспоминаний. Тонким, красивым, идеальным. Настоящая Люси была другой. Не потому что она изменила цвет волос или набила тату — она изменила всё. Свою осанку, свою улыбку, свой взгляд. Теперь она не держала спину как трость — она держала её как человек, который знает, что может упасть, но встанет.       И это было заметно каждому, кто умел смотреть.       Макаров Дреер восстановился настолько, что встал на ноги на двенадцатый день после падения «Фантом Лорда». Лексус стоял в палате и слушал ругань деда с Полюшкой, которая настаивала на контрольной ночи перед выпиской. И пока старики переругивались, Лексус не выдержал шума и вышел из палаты.       Люси стояла у окна, опираясь на подоконник и стену. На ней была больничная рубашка, слишком большая, болтающаяся на острых плечах. Волосы грязные, всклоченные от постоянного лежания, но оттого забавные. Лицо бледное, с синими кругами под глазами, с заживающими ссадинами на скулах. Она смотрела в окно — на закат, на деревья, под которыми резвилась её команда.       Лексус хотел пройти мимо, не заметить и даже не повернуть головы как делал всегда с теми, кто не стоил его внимания. Но что-то заставило его задержать взгляд на потрёпанной девчонке, на её руках. Тонкие, загоревшие, с гербом гильдии, с новыми шрамами и плотным бинтам вдоль предплечий. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, начинает зарождаться странное беспокойство.       Люси почувствовала его взгляд. Повернулась.       — Уже ходишь? — спросил он. Голос прозвучал сухо.       — Да, — ответила она. — Спасибо, что спас.       — Я не спасал тебя, — сказал Лексус. — Я уничтожал гильдию, ты просто оказалась на пути.       Она не отвела взгляд. Не испугалась. Не обиделась. Просто смотрела на него спокойно, без того выученного страха, который он видел у всех.       — Всё равно спасибо, — повторила она.       Люси отвела взгляд первой, вернулась к наблюдениям за командой и даже прищурилась, улыбнувшись. Лексус же покинул лазарет. Вечер уже опускался на Магнолию, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая длинные тени на мостовую. Он стоял на крыльце своего дома, сжимая пустоту в кармане, где всегда было его воспоминание, и никак не мог выкинуть из головы улыбающееся лицо. Её шрамы. Её практически пустой, дырявый магический сосуд, который он чувствовал кожей, когда держал её на руках.       — Какая-то нелепость, — и зашёл домой, хлопнув дверью.

***

      Та ночь стала для Люси последней, когда она спала спокойно.       Сон пришёл без предупреждения. Люси провалилась в него, даже не заметив границы между явью и забытьем, и оказалась там — в герцогстве, в той самой комнате с фресками на потолке. Она лежала на спине, глядя вверх, на созвездия, которые никогда не увидит вживую. Браслеты жгли запястья — не как обычно, а ярко, болезненно, высасывая остатки магии капля за каплей, и она чувствовала, как пустеет внутри, как исчезает что-то, без чего она не представляла себя живой.       Она поднялась, ноги словно налились свинцом, каждый шаг был борьбой. Коридоры тянулись бесконечно, стены дышали холодом, а на полу мрамор, который помнил шаги её матери. Она шла через сад, где впервые увидела того мага, через аллеи, где пряталась от отцовских стражей, через дождь, который пах свободой. Но свобода была ещё далеко. Она бежала. Ноги вязли в мокрой земле и глине, сердце колотилось где-то в горле, и каждый шаг отдавался в браслетах новой волной боли. Она чувствовала, как кожа под ними набухает, как металл впивается в плоть, как магия — её магия — вытекает наружу, оставляя после себя пустоту.       Рунный барьер встретил её ударом — таким сильным, что она упала на колени, выронив связку ключей. Поднялась. Пошла дальше. Барьер бил сильнее на каждый её шаг вперёд, пытаясь откинуть на два назад. И каждый раз она чувствовала, как трескаются кости, как рвётся кожа, как магия вытекает из неё вместе с кровью. Она не кричала, голос пропал, в лёгких словно образовался вакуум. Она шла, потому что если она остановится — она умрёт. Не здесь, так там, в герцогстве, в той самой комнате, где её ждал принц с кольцом, которое весило больше, чем её жизнь.       Когда браслеты наконец треснули — покрылись паутиной тонких трещин, из которых засочился её собственный эфир, — она почувствовала, как мир вокруг неё становится другим. Прозрачным. Хрупким. Живым. Она шагнула за барьер и упала лицом в грязь. Заплакала. От облегчения. От того, что жива. От того, что больше никогда не вернётся. Она чувствовала, как дождь смешивается со слезами, как холодная земля впитывает её боль, как магия — та, что осталась, — пульсирует в груди слабым, но живым огнём.       Люси открыла глаза и вскочила в холодном поту. Вокруг было темно, но лунный свет, просачиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, серебрил стены лазарета. Грудная клетка ныла — ровно, глухо, напоминая о том, что кости едва срослись и им нужен покой. Она приподнялась на локте, зашипела от боли и села, привалившись спиной к холодной стене.       Дрожь не проходила. Тело помнило сон — помнило холод, дождь, боль, которая разрывала рёбра изнутри. Люси обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и вдруг поняла, что бинты на запястьях промокли — она сжимала их так сильно, что старая рана дала о себе знать. Она разжала пальцы. Посмотрела на свои руки — бледные, тонкие, с полосами бинтов, которые скрывали шрамы. Те самые шрамы, которые были её первой платой за свободу.       Она не знала, сколько времени. Глубокой ночью в лазарете всегда было тихо, но сегодня тишина казалась особенно плотной, почти осязаемой. Люси не хотелось спать. Ей хотелось дышать — настоящим воздухом, не тем, что пропитан йодом и чужими стонами боли. Она встала, опираясь на стену, и медленно, шаг за шагом, добралась до двери и вышла на крыльцо. Ночь встретила её прохладой и запахом мокрой земли — недавно прошёл дождь. Люси сделала шаг вперёд, чувствуя, как свежий воздух заполняет лёгкие, и остановилась.       Он стоял в трёх шагах от неё.       Лексус Дреер. Прислонился к перилам, смотрел на небо — на луну, на звёзды, которые проглядывали сквозь лёгкую дымку облаков. Его шуба была накинута на плечи, лицо в полумраке казалось высеченным из тени и стали. Он выглядел так, будто мог стоять здесь вечно — и ничего бы не изменилось.       Люси замерла от неожиданности. Он не обернулся, но совершенно точно слышал её шаги.       — Не спится? — спросил он. Голос ровный, без привычной колючести.       — Вроде того, — ответила она. Осторожно опустилась на ступеньку, стараясь не потревожить рёбра. — А ты…?       Он помолчал. Секунду. Две.       — Дед под наблюдением до утра. Я решил, что так будет безопаснее, — он повернул голову, и лунный свет упал на его лицо, высветив шрам, который тянулся от виска через бровь.       — И всё же ты боишься за него? — спросила она. Вопрос прозвучал мягче, чем она планировала.       Лексус посмотрел на неё — долго, пристально, как будто решал, стоит ли отвечать.       — Нет, — сказал он. — Просто хочу быть рядом. Жизнь показала, что случаи бывают разные.       Люси прикусила губу, задохнувшись на вздохе. Ей ещё только предстоит нести ответственность за всё произошедшее с «Хвостом Феи». Лексус не пытался задеть, дед до сих пор не рассказал почему на их гильдию напали и зачем похитили эту девчонку. Он повернулся к ней, смотрел в упор, замечал как она теребит дрожащие пальцы и ковыряет хвосты бинтов.       — Тебя сильно били? — как-то слишком ровно, чтобы быть просто любопытством, спросил он. Ему от чего-то на мгновение сделалось неловко.       — Гажил. Он не любит, когда с ним спорят.       — А ты спорила?       Она посмотрела на него — и в её взгляде мелькнула ирония.       — Я молчала, — сказала она. — Это раздражало его ещё больше.       Он хмыкнул, как будто нашёл в её словах что-то знакомое. Что-то, что отозвалось в нём эхом.       — Глупо, — сказал он.       — Может быть, — согласилась она. — Но я не умею кричать, когда мне больно.       Тишина повисла между ними. Но не та холодная тишина, от которой хотелось кричать. Другая. Тёплая, текучая, как нагретая солнцем речная вода. Как будто они оба знали, что не обязаны говорить. Могут просто сидеть рядом и дышать одним воздухом.       Лексус посмотрел на неё. На её лицо, освещённое луной, на руки, которые она сложила на коленях. На её осанку — прямую, но не напряжённую. И вдруг понял, что она не похожа на тех, кого он знал. В ней не было выученной покорности, не было желания спрятаться или показаться меньше, чем она есть. Она смотрела на него прямо, и в этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия.       Но при этом она была ему незнакома.       Лексус попытался найти в ней что-то, что могло бы зацепиться в памяти. Золотые волосы — обрезаны неровно, небрежно, будто она делала это сама, не глядя в зеркало, но он видел слишком много блондинок. Нос с небольшой горбинкой — был, но лицо было другим: осунувшееся, бледное, с тенями под глазами, которые появляются только после долгих бессонных ночей. И руки — тонкие, но не хрупкие, с мозолями и мелкими шрамами и загаром. Он не мог понять, что именно в ней вызывает у него странное чувство узнавания, но оно было — и оно лгало. Эта девушка не могла быть той, кого он знал. Та была куклой в золотой клетке. Эта — выжившей.       — Твоя магия, — сказал он. — Она течёт, как сквозь решето. Ты вообще можешь колдовать?       Люси не удивилась вопросу. Она чувствовала, что он смотрит на неё не просто так — что-то привлекло его внимание. Что-то, чего она не могла скрыть. И что-то, что она сама уже научилась принимать.       — Могу, — сказала она. — Плохо, но могу.       — И как ты с этим живёшь?       Она подумала. О том, как выживала, когда не могла призвать даже Часы. О том, как смогла впервые вызвать Водолея после побега и она появлялась размытой, едва держащей форму. О том, как она училась дышать, когда каждый вдох был пыткой. О том, что её отец сделал с ней — и что она сделала с собой, чтобы выжить.       — Просто живу и радуюсь, что могу жить, — сказала она. И в голосе её прозвучало что-то, что Лексус не смог бы назвать. Не гордость. Не боль. Просто уверенность.       Он смотрел на неё долго. Так долго, что Люси почувствовала, как её щёки начинают гореть — не от смущения, а от странного напряжения, которое возникло между ними. Как будто он видел что-то за её словами и мог узнать.       Дреер шагнул к ней. Остановился в шаге, глядя сверху вниз. В лунном свете его лицо казалось почти маской — жёсткой, непроницаемой. Но в глазах — стальных, холодных, с прицелом осадного орудия — мелькнуло что-то другое. Любопытство.       — Ты не боишься меня, — это был не вопрос.       — А должна?       Он не ответил. И в этой тишине, под луной в ночном саду, между ними зародилось нечто. Просто признание того, что каждый из них нёс свою боль. И что они оба выжили.       — Ты говоришь так, будто знаешь меня, — сказал он наконец.       — Нет, — сказала она. — Я просто знаю, как выглядит человек, который прошёл через ад.       И улыбнулась. Той самой улыбкой — не печальной, не мудрой, а живой.       Он посмотрел на неё ещё секунду. Потом развернулся и шагнул в темноту. Молнии стрельнули под ногами — и его не стало.       Люси осталась одна.