Неузнанная

      Первым воспоминанием Лексуса были похороны его матери. Промозглый дождь в начале мая, деревянный гроб, кладбищенская грязь под ногами и дед, который прижимал пятилетнего внука к себе так крепко, будто боялся, что мальчика унесёт ветром грозы. Иван не появился на похоронах, не сказал надгробной речи, не выказал уважения. Отец просто испарился. Исчез из их жизни в тот самый день, когда сын больше всего нуждался в том, чтобы его держали за руку. Макаров сделал всё за него.       Макаров Дреер приютил внука, провёл с ним все бессонные ночи, утопая в собственных делах и в слезах мальчика, потерявшего мать. Макаров учил его, что мёртвые становятся феями, что боль уходит, что время лечит. Что однажды Лексус проснётся и забудет, как пахнет могильная земля. С течением лет ощущение потери и страх потерять близкого притупились, стали частью фона — как дыхание, как сердцебиение, как шум дождя за окном. Он думал, что время действительно лечит.       Но жизнь не настолько благосклонна. Время не лечит — время всего лишь учит забывать. А потом приходит напоминание. Шрамы — не доказательство исцеления. Шрамы — доказательство того, что тебе можно сделать больно вновь. И вновь. И вновь. Пока ты не перестанешь дышать.       В доме на окраине Магнолии впервые за семь недель не горел свет.       Тьма обнимала стены так же крепко, как Макаров когда-то обнимал пятилетнего Лексуса. Растущая луна пробивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы, выхватывая из темноты осколки разбитой лампы на полу, опрокинутый обеденный стол с отломанной ножкой, перья из разорванной подушки — они до сих пор кружились в воздухе, оседая на плечи Лексуса, как пепел сгоревших надежд. Комната напоминала выжженную ураганом землю — полная разруха, пыль, мешающая дышать, осколки и чувство агонии.       Агония пахла разрушением, пахла выплеснутой яростью, которая не нашла выхода и захлебнулась в собственном бешенстве.       Лексус Дреер сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Плечи чуть ссутуленные, голова откинута назад, затылок упирается в холод стены. Он выглядел как воин, который выиграл все битвы, но проиграл войну. И теперь не знал, зачем вставать. Ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. Пальцы подрагивали не от страха и боли — от перенапряжения.       В правой ладони он сжимал «воспоминание» так сильно, что костяшки побелели. Кровь засохла чёрными полумесяцами — маленькие, почти аккуратные следы того, что даже его собственное тело требовало отпустить. Но он никак не отпускал. И теперь не отпустит даже если сгниёт заживо.       Лексус не помнил, когда начал крушить всё, что казалось ему помехой на пути. Не помнил, как оказался на полу. Не помнил, сколько времени прошло с того момента, как он вернулся из гильдии.       Он помнил только синие, сверкающие древней магией глаза, помнил свой вопрос, повисший в воздухе, как нож над плахой и вакуумную тишину в ответ. Такую обезоруживающую тишину, что бывает только в двух местах: в гробу и в душе того, кто только что похоронил.       Лексус медленно разжал пальцы.       Каждое движение давалось с трудом, суставы будто проржавели, словно он не шевелил ими целую вечность. В ладони лежал квадрат потрёпанного шёлка. Когда-то белоснежный, теперь серый от времени и дорожной пыли. По краям потёртости от постоянного нахождения во внутреннем кармане шубы, который хранил его ближе к сердцу. Ткань выцвела, истончилась, стала почти прозрачной на просвет — как память, которую слишком часто трогали руками. В центре искусная вышивка золотой нитью — горный цветок эдельвейс. Символ той, кто смотрела на звёзды и говорила о цене собственной жизни так же просто, как другие говорят о погоде.       Лексус поднёс платок к лицу. Медленно, почти благоговейно.       Вдохнул.       Ничего.       Только холодная ткань, пыль и горьковатый привкус утекающего времени. Тот запах ароматных масел герцогства и легкий флёр парфюмерной воды владелицы выветрился давно. Год назад. Может два. Но Лексус всё равно вдыхал, уповая на чудо драконьих инстинктов. Словно пытался вспомнить, разложить на ноты и почувствовать, что у него осталось хоть что-то от неё. Хоть что-то, кроме этого выцветшего шёлка и дыры в груди, от которой с каждым вздохом разгоралось пламя.       В груди что-то хрустнуло.       Не физически — ментально. Будто в грудной клетке лопнула туго натянутая струна, и теперь её концы хлестали по рёбрам, вырывая из горла беззвучный хрип. Он не услышал этот хрип — только почувствовал, как горло сжалось, как воздух перестал проходить, как мир сузился до маленького квадрата выцветшего шёлка.       Лексус Дреер, человек, который заставлял врагов дрожать от страха при одном упоминании своего имени, сидел на полу разрушенной комнаты и боялся сделать следующий вдох. Потому что следующий вдох означал, что он всё ещё жив. А она — нет.       Жизнь не благосклонна. Жизнь — череда беспричинной жестокости и несправедливости, которая заставляет хоронить мать в пять лет, а в двадцать три — осознавать, что пришла очередь хоронить девушку, лицо которой стало знаменем.       Первое задание Громовержцев после длительного перерыва стало уничтожением гнездовья химер, нашедших пристанище у спящего вулкана. Воздух в их лагере был тяжёлым, густым, как перед грозой, смешивался с запахом серы и мокрой земли. Химеры разумны, они выбрали это место не случайно, вулканический пепел заглушал запахи, а магический фон от древней магмы сбивал с толку даже опытных ищеек.       Фрид последний раз оглядывал карту местности на раскладном столе, придавив края камнями. Бикслоу перебирал конечности кукол, поправлял сочленения, шептал что-то, от чего деревянные лица становились чуть живее. Эвергрин стояла у входа в пещеру, вглядываясь в темноту, и взмахивала рывками крыльями.       — Лексус, — Фрид нарушил тишину первым. — Мы заходим через верхний проход гнезда. Матка должна быть в сердце вулкана, она за тобой, мы прикроем.       Лексус кивнул, этого было достаточно.       Бикслоу перехватил тревожный взгляд Фрида. Беззвучный диалог — три с половиной года совместной работы научили их понимать друг друга без слов. Он отложил куклу, подошёл ближе.       — Всё в силе? — спросил он. Голос беззаботный, почти ленивый, но глаза цепкие, как у хищника перед прыжком. — Наш план?       Лексус медленно поднял взгляд.       — Праздник урожая, — сказал он.       Лексус впервые заговорил с начала задания и его слова относились не к плану зачистки гнезда. Они обсуждали это сотню раз — в поездах, в лагерях, в тихих углах гильдии, когда никто не слышал. План по усилению «Хвоста Феи». План, который должен был превратить их дом в крепость. План, который Лексус тянул уже полгода, находя всё новые причины отложить и подготовиться лучше.       — Ты серьёзно? — Эвергрин обернулась от входа в пещеру. В её голосе кроткое удивление. Они ждали этого полгода, и вот, когда командир наконец назвал дату… — Почему так внезапно?       Лексус размял плечи и лениво перебирал ногами ко входу в гнездо.       — Люси мертва.       Он не ждал ответа. Не смотрел на их лица. Просто шагнул в темноту пещеры, оставляя слова воющему ветру. Первая химера умерла через тридцать секунд.       Лексус даже не остановился. Рука дернулась — коротко, без замаха, без лишних движений. Небольшая молния в несколько тысяч вольт сорвалась с пальцев, ударила тварь в раскрытую пасть, и голова разлетелась ошмётками, забрызгав стены чёрной кровью.       — Какая Люси? — голос Эвергрин донёсся из-за спины. В воздухе заблестела пыльца феи, освещая глубокие проходы.       — Молодая госпожа, — ответил Бикслоу вместо командира. Он выпустил кукол в боковой проход, и те заскрежетали, вгрызаясь в химер, которые ещё не успели выскочить из темноты. — Та, что подарила патент.       Тишину разрывал хруст костей под ногами Фрида, шорох крыльев Эвергрин, капли крови, падающие с пальцев Лексуса на каменный пол.       — Но откуда ты…? — выдохнула Эвергрин. Она замешкалась на секунду и химера, почуяв слабость, прыгнула ей в спину. Фрид срезал тварь руной. Прямо в воздухе. Тело упало к ногам феи, ещё дёргаясь, и чёрная кровь забрызгала её сапоги.       — Сосредоточься, — бросил он. Но голос дрогнул. Всего на миг. Его лицо учёного, всегда непроницаемое, вдруг стало человеческим — с морщинами, с тенью под глазами, с губами, которые сжались в тонкую линию.       — Вчера Дева была в гильдии, — Лексус произнёс это, не оборачиваясь. Он шёл вперёд, ломая хребты химерам, которые лезли из темноты, и его голос был таким же ровным, как если бы он читал вслух параграф из учебника по магии.       — Дух не может так далеко находиться от держателя, а контракт с зодиакальным духом нельзя разорвать, пока держатель жив, — механически произнёс Фрид. Он чертил руны на стенах, блокируя проходы, и его пальцы двигались с той же скоростью, что и раньше, но в них появилась жёсткость, резкая и рвущая пространство.       — Нельзя, — подтвердил Лексус. Он схватил химеру за горло, сжал, и её позвоночник хрустнул, как сухая ветка под сапогом. — Она носила ограничители. Значит, держателя больше нет.       Второй зал встретил их тысячами коконов на потолке. Эвергрин взмахнула крыльями, и золотой свет разлился по пещере, вырывая из тьмы сотни, тысячи ещё не родившихся тварей. Её магия ударила вверх, превращая коконы в камень, и они падали вниз, разбивались, рассыпались в пыль, не успев сделать ни одного вдоха.       Лексус стал подобен животному.       Первая тварь прыгнула на грудь — он поймал её в воздухе, черепные кости лопнули, как переспелый фрукт. Вторая вцепилась в ногу — он пнул её так, что она влетела в стену, и на камнях осталось кровавое пятно, похожее на сплющенное насекомое. Третья, четвёртая, пятая — они лезли отовсюду, из темноты, из-под камней, из щелей, которые не могли вместить даже мышь.       — Ты не можешь знать наверняка, — Бикслоу стоял у него за спиной, его куклы работали быстро, безжалостно, ломали хребты, вырывали позвоночники, сворачивали шеи. — Дева могла прийти по другой причине.       Лексус обернулся. Его лицо было залито густой кровью. Она затекла в глаза, в рот, смешалась с потом, и в полумраке пещеры он выглядел воплощением проклятья — древним, вышедшим из самой глубокой тьмы.       — Ты веришь в сказки? — спросил он.       Бикслоу замолчал.       — Мы не забрали её тогда, — Лексус вырвал сердце у очередной химеры. Сердце — чёрное, ещё бьющееся — замерцало в его ладони, разбрасывая капли крови. — Не забрали потом.       Сердце лопнуло, как мыльный пузырь, и ошмётки упали на пол, смешиваясь с грязью и слизью.       — А теперь — работа, — сказал он.       Матка ждала их в самом центре гнезда, пропитанного серой и привкусом металла. Остатки, защищавших её сородичей, не могли приблизиться ни к Лексусу, ни к его подопечным. Они двигались неудержимо, швырялись магией с целью убить, каждый проживал свою трагедию через этот хаос крови и жестокости.       Глаза матки — жёлтые, вертикальные, с узкими зрачками — следили за каждым движением, оценивали, взвешивали, искали слабое место. И они нашли его не в стремительно приближающемся Лексусе.       — Ты не можешь, — вдруг сказала Эвергрин. Её голос дрожал не от страха перед химерой, а от того, что она только начала осознавать. — Макао, Вакаба… они растили нас. Они утирали тебе слёзы после смерти матери, Лексус.       Самка прыгнула.       Лексус оказался перед Эвергрин быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Лексус просто встал на пути твари, подставил руки, и когда самка попыталась сомкнуть челюсти на его плече, он поймал её за нижнюю челюсть голой рукой.       — Они слабы, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни презрения. Только констатация факта. — Если завтра кто-то возьмёт их в заложники, мы будем вынуждены отступить. Или пожертвовать. Это — уязвимость.       Он дёрнул. Челюсть хрустнула, отделяясь от черепа. Самка рухнула на пол, заливая камни кровью. Она ещё дышала — хрипела, дёргалась, пыталась подняться, — но Лексус уже стоял над ней, с её же челюстью в руке.       — Мы не можем защищать каждого слабака, — продолжил он. — Мы можем только стать настолько сильными, чтобы на нас не нападали.       Он опустил челюсть, как гильотину. Голова отделилась от тела. Кровь хлынула фонтаном, окатив его с головы до ног.       — А для этого, — он повернулся к команде. Весь в чёрном, мокром, страшном. — Нужно отсечь всё лишнее.       Фрид смотрел на него. Долго. Пристально. А потом кивнул.       — Праздник урожая, — утвердил он.       — Праздник урожая, — повторил Лексус. — Я превращу его в символ. В символ новой эры «Хвоста Феи», где нет места слабости.       Он развернулся и пошёл к выходу.

***

      Поместье Хартфилиев встречало гостей так же, как три года назад — холодным блеском мрамора, тяжестью золотых узоров на стенах и тишиной, которая давила на плечи сильнее любой магии. Воздух в кабинете герцога пах старым деревом, воском и тем самым неуловимым запахом власти, который не выветривается даже сквозь открытые окна. За окнами, в саду, где когда-то Лексус впервые увидел силуэт у фонтана, садовники подстригали кусты, не подозревая, что внутри этих стен решается судьба молодой госпожи, которая когда-то смотрела на звёзды и рассказывала о них работникам, пока те выполняли свои обязанности.       Джуд Хартфилий стоял у карты новых горных разработок, но не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён сквозь пергамент, сквозь стены, сквозь горы на горизонте — туда, где Магнолия, где гильдия, где предположительно находилась его дочь. Больше десяти лет он не позволял себе этого. Больше десяти лет убеждал себя, что поступил правильно. Больше десяти лет строил мост, под которым текла кровь не только врагов, но и его собственной семьи.       — Ваша светлость, — дворецкий вошёл бесшумно, как тень, и замер у двери. В его руках был запечатанный конверт с гербом королевства Фиор — не тем, что использовался для официальных писем, а тем, что принадлежал личной информационной сети. — Донесение из Магнолии.       — Читай, — голос ровный, холодный, без единой эмоции. Как и три года назад, когда разговаривал с магами. Как и всегда, когда речь заходила о делах. Дворецкий сломал печать. Бумага хрустнула, и в тишине кабинета этот звук показался оглушительным.       — Госпожа Люси обнаружена. Проживает в арендованном доме у канала. Ведёт себя как… — он выдержал паузу, подбирая слова, — как обычная девушка. Примкнула к гильдии «Хвост Феи». Никаких мер предосторожности не соблюдает.       Тишина стала плотной, как стена.       — Обычная девушка, — повторил Джуд. В его голосе не гнев и не боль. Что-то среднее, что невозможно было разобрать даже тому, кто знал его тридцать лет. — Моя дочь — обычная девушка.       Он отвернулся от карты. Медленно, как человек, который несёт на плечах груз, невидимый для чужих глаз.       — Выйди, — сказал он дворецкому.       Дверь закрылась. Тишина стала абсолютной.       Джуд подошёл к портрету Лайлы. Она смотрела на него с полотна — молодая, красивая, с точно такими же глазами, как у их дочери. Карие, широкие, с той же искрой, которую невозможно подделать. Он остановился перед портретом, провёл пальцами по раме, и в этом жесте — единственном за весь день — проступило что-то живое. Что-то, что он прятал так долго, что сам почти забыл, как оно выглядит.       — Эта девчонка так похожа на тебя, Лейла, — тихо сказал он. Голос стал мягче, теплее. — Такая же своенравная. Такая же… свободная. Ты бы гордилась ей.       — А я не могу. Потому что знаю, чем это кончится.       Он отошёл от портрета, сел в кресло. Массивное, дубовое, с высокой спинкой — трон человека, который построил империю на пустом месте. Из окна за спинкой кресла было видно заснеженные пики — те самые, на которые она смотрела в детстве, мечтая о мире за их пределами. Он дал ей этот мир. Открыл все двери. Но она выбрала не те, которые он для неё приготовил.       — Я строил этот мир не для себя, — сказал он, обращаясь к пустоте, к бездушному портрету на стене. — Я строил его для неё. Для всех. Чтобы ни один ребёнок не голодал. Чтобы у каждого было будущее.       Он поднял взгляд на портрет.       — Свобода — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ни я, ни она. Никто, кто берёт на себя ответственность за других.       Он вызвал дворецкого одним движением колокольчика. Мужчина всё также беззвучно вошёл, заняв своё место чуть дальше центра.       — Отправь задание Жозэ. Пусть вернёт мне дочь любой ценой.       Дворецкий замялся. Секунда колебания, первая за тридцать лет выслуги, — непозволительная для его должности, но он позволил её себе.       — Ваша светлость, может, стоит поговорить с ней? Она же ваша дочь.       Джуд посмотрел на него. Долго. Пристально. И в этом взгляде было что-то, чего дворецкий не видел никогда — усталость. Не от дел, не от интриг, а от самой жизни, которая заставляла его делать выбор между долгом и любовью.       — Она не поймёт, — тихо сказал Джуд. — Она всё ещё ребёнок. Люси видит только свою клетку, но не видит мира через мост, который мы прокладываем. Но ничего, она увидит его, позже. Когда станет старше. Когда поймёт, что иногда… иногда любовь — это сделать больно сейчас, чтобы не страдать потом.       Он взял со стола серебряное перо. Вывел на чистом листе пергамента несколько слов. Герб Хартфилиев — гора, пронзённая молнией — говорил сам за себя.       Для Джуда было иронично, что те маги, которым он когда-то доверил самое дорогое, теперь отобрали то, к чему даже прикасаться было нельзя — его дочь.

***

      Небо над Магнолией окрасилось кровавым заревом. Волны магического эфира разбросали перистые облака за горизонт, открывая кусочек чистого неба над сердцем города — над гильдией магов.       «Хвост Феи» горел.       На секунду — всего на какую-то жалкую секунду — гильдия «Хвоста Феи» стала похожа на солнце: яркое, ослепительное белое, недосягаемое для человека и мага.       А потом погасла.       Магическая пушка «Юпитер» ударила в спящее здание гильдии за час до золотого рассвета, когда небо на востоке только начинало сереть, а звёзды ещё не успели погаснуть. Взрывная волна смела всё в радиусе ста метров. Деревья, которые помнили ещё основателя гильдии, вырвало с корнем и разметало по улицам Магнолии, как спички. Фонари, горевшие всю ночь, погасли — стёкла разлетелись осколками, и в темноте остались только рвущие душу крики. Снаряд — огромный, ослепительный, несущий в себе столько магии, что хватило бы на год мирной жизни небольшого города, — пробил главные ворота гильдии, как копьё стремительно и безжалостно пробивает грудь.       И гильдия вскрикнула.       Магический эфир, который всегда струился в стенах гильдии, подобно крови в жилах, вдруг застыл, свернулся, перестал питать старые письмена, встроенные в фундамент ещё при жизни первого Мастера. И здание, лишённое магии, лишённое души, начало рассыпаться.       Сначала балки.       Они трещали, как рёбра под тяжёлым сапогом, — громко, отчаянно, с тем особенным звуком, который невозможно забыть, если слышал его хоть раз. На секунду уцелевшим магам показалось, что они услышали крик. Не человеческий — другой. Тот, что издают старые дома, когда их убивают.       Потом стены.       Они дрожали, осыпались штукатуркой, теряли фрески, которые Мира так любила обновлять каждую весну. Флаг с гербом гильдии, который Макаров бережно хранил и не давал его повредить даже Нацу с Греем, свалился безжизненным, пропалённым полотном под рушащуюся крышу. Вот рухнула колонна у входа, та, на которой Лексус в детстве выцарапал своё имя, а дед потом ругался, но так и не закрасил.       А потом — фундамент.       Земля под ногами дрогнула, загудела, и все поняли: гильдия умирает. Магический эфир, густой и тёплый, всегда витавший в этих стенах, вытекал наружу, растворялся в воздухе, уходил в землю, в небо, в никуда. Он поднимался к облакам, к чистому кусочку неба, который открылся над эпицентром взрыва, — и там, наверху, смешивался с заревом пожара, превращаясь в багровое сияние, похожее на отсветы заката. Или на кровь.       Люди кричали.       Их было много, слишком много. Мира, успевшая выбежать из здания за секунду до, металась и не знала, что ей делать, как одной из немногих кто может стоять на ногах. Эльза пыталась подняться, но нога не слушалась — что-то резко и громко хрустнуло внутри, и она упала, подавив крик. Нацу откапывал Хэппи из-под обломков — иксид жалобно стенал, но был жив, и это было единственным, что удерживало Драгнила от того, чтобы броситься в новый бой. Грей, голый по пояс, прижимал к себе бессознательного Локи, и его руки дрожали от леденящей ярости.       Над этим адом на земле — над обломками, над кровью, над телами тех, кто ещё минуту назад смеялся и спорил, кто проигрывал в карты и жаловался на тяжёлую жизнь, — возвышался «Фантом Лорд». Чёрная гора. Словно памятник человеческой жестокости, как доказательство того, что слабость убивает.       Лексус Дреер телепортировался на пепелище через пятнадцать минут после удара.       В месте, где стоял его второй дом, где неделю назад он сидел со своей командой и обсуждал насущные дела, зияла выжженная пустошь. Теперь здесь были только обломки, пыль и кровь. Он смотрел на это всё. Медленно. Внимательно.       Внутренний голос, тот, что проснулся в нём три года назад, у кареты, где девочка с золотыми волосами учила его, что такое настоящая сила, заговорил снова:       «Вот она, слабость. Вот цена. Она не стала сильнее. Она просто сломалась. Как она. Как Люси.»       Он видел сокрушённого Вакабу, Макао, прижимавшего к груди своего сына, оба раненые, оба слабые, оба смотрящие на него с надеждой, которой он не заслуживал. Он видел Биску — она плакала, уткнувшись в плечо Альзака, и её всхлипы разрывали тишину поля войны, как нож — живую плоть.       «Они — мишени. По ним ударят, чтобы задеть тебя.»       Он видел Эльзу, единственную достойную в его глазах, — она пыталась встать, но правая нога волочилась в неестественном изгибе. Титания, непобедимая воительница, пала на колени, сжимая зубы, чтобы не закричать.       «Даже сильные падают, когда слабые не могут защитить себя.»       Лексус закрыл глаза.       Он принимал. Послушно впускал в себя эту боль, этот пепел, эту слепую, обжигающую изнутри ярость. Он не боролся с ней. Он позволял ей стать частью себя — частью, которая будет гореть так долго, сколько потребуется, чтобы сжечь дотла всё, что делает его мир уязвимым. Лексус смотрел на руины и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает. Не ломается — нет, ломка была в той комнате, среди осколков и перьев. Сейчас — щёлкает, встаёт на место, словно механизм доходит до последнего зубца и ждёт спуска предохранителя.       И предохранитель слетел.       «Значит, так. Значит, мир не меняется добром. Значит, только страх. Только сила.»       Лексус Дреер открыл глаза.       В них — не пустота. В них — решение.