Пари Блэк

Воздух после их полёта всё ещё звенел в ушах Гермионы, смешиваясь с восторженным гулом в крови. Они приземлились в самой глухой части парка, где вековые деревья сплетались в плотный, скрывающий от мира шатёр. Секунду они просто стояли, переводя дыхание, не отпуская друг друга из поля зрения. — Ну что, — голос Беллатрисы был чуть хрипловат от ветра, но в нём звучала знакомая, язвительная нота, — готовы признать, что есть вещи, в которых «слизеринская змея» может чему-то научить «гриффиндорского льва»? Гермиона, всё ещё ощущая под ногами зыбкую землю после небес, не стала огрызаться. Вместо этого она улыбнулась — широко, по-настоящему. — Если под «чему-то» ты подразумеваеваешь искусство падать головой вниз с двадцатифутовой высоты, надеясь, что метла вывезет в последний момент, то да. Мастер-класс. На лице Беллатрисы мелькнуло неподдельное удивление, а затем — тень той самой, редкой улыбки, которую Гермиона видела всего пару раз. — Это называется доверие инстинктам. Тебе, вечно сомневающейся, не понять. — Мои инстинкты говорят мне не доверять людям, которые смотрят на меня, как на научный эксперимент, — парировала Гермиона, но без прежней злости. Это был скорее вызов. Новый, игривый вызов. Беллатриса сделала шаг вперёд, подняв руку. Гермиона инстинктивно отпрянула, но та лишь поправила выбившуюся прядь на её плече, движение было на удивление нежным. — Эксперимент давно закончен, — тихо сказала она. — Результаты... оказались неожиданными. Они смотрели друг на друга в прохладной лесной тени, и внезапно все их прошлые битвы, все колкости и взаимные уколы показались детской игрой. Песочницей, в которой они готовились к чему-то гораздо более серьёзному. И страшному. — Что теперь? — выдохнула Гермиона, озвучивая вопрос, который висел в воздухе между ними. — Теперь, — Беллатриса отвернулась и начала неспешно идти вглубь парка, по узкой, заросшей тропинке, — теперь мы нарушаем все мыслимые и немыслимые правила. Идёшь? Гермиона посмотрела ей вслед, на её гордую, прямую спину, и поняла, что у неё нет выбора. Да и не хотела она никакого другого выбора. Она догнала её за два шага. --- Их новый ритм жизни установился почти мгновенно, с пугающей естественностью. Они не договаривались о встречах. Они просто знали. Библиотека, два дня спустя. Гермиона пыталась разобраться в запутанном тексте про астральную проекцию, когда рядом бесшумно опустилась в кресло Беллатриса. Она не поздоровалась. Просто протянула через стол исписанный листок. — Твой перевод неточен. Здесь не «проникновение в подсознание», а «проецирование сознания на материю сновидения». Ключевая разница. Гермиона взглянула на её пометки. Они были гениальны в своей простоте. — Откуда ты знаешь? — Потому что я пробовала, — равнодушно ответила Беллатриса, уже углубившись в свою книгу. Это «я пробовала» открывало целый новый мир. Мир, где магия была не теорией из учебников, а живой, дышащей, опасной практикой. И Беллатриса приоткрывала дверь в этот мир, словно проверяя, осмелится ли Гермиона переступить порог. Заброшенный класс на четвёртом этаже, неделя спустя. Они нашли его случайно. Комнату с заколоченными окнами, пыльными глобусами и запахом старого пергамента. Она стала их первым по-настоящему общим местом. Не нейтральной библиотекой, а их территорией. Там они спорили до хрипоты. Не с целью унизить, а с целью понять. — Твоя теория о взаимозаменяемости рун в защитных кругах наивна, — заявляла Беллатриса, расчерчивая в воздухе светящиеся символы. — Магия — это не математика. Здесь есть воля. Намерение. — А намерение можно формализовать! — горячилась Гермиона, строча что-то в блокноте. — Если понять базовые принципы... — Принципы, — фыркала Беллатриса, но в её глазах горел азарт. — Ты пытаешься натянуть логику на живую ткань чуда. Это всё равно что препарировать феникса, чтобы понять, как он восстаёт из пепла. Это были лучшие, самые захватывающие споры в её жизни. Они заставляли её мозг работать на пределе, видеть магию с новых, неожиданных сторон. И за каждым таким спором следовали минуты тишины, когда они, запыхавшиеся, просто смотрели друг на друга, и напряжение в воздухе сгущалось, превращаясь во что-то иное, более острое. Их берег у озера, спустя две недели. Это стало ритуалом. После ужина они неизменно оказывались там. Иногда говорили. Чаще — молчали. Просто сидели рядом, плечом к плечу, наблюдая, как солнце красит воду в багровые и золотые тона. В один из таких вечеров Беллатриса, глядя вдаль, неожиданно сказала: — Меня звали Бетси. В детстве. Только родители. И Андромеда, иногда. Гермиона замерла. Это было первое, что Беллатриса рассказала о себе, что не было связано с магией, учебой или факультетскими дрязгами. Это был кусочек её жизни до маски «Блэк». — Почему перестали? — осторожно спросила Гермиона. — Потому что Бетси была слабой. Плаксивой. Боялась темноты и громких звуков, — голос Беллатрисы был ровным, но в нём слышалась сталь. — А Блэк должны быть сильными. Всегда. Гермиона ничего не сказала. Просто медленно, давая ей время отстраниться, положила свою руку поверх её холодных пальцев, сжимавших колено. Беллатриса вздрогнула, но не убрала руку. Через мгновение её пальцы разжались и переплелись с пальцами Гермионы. Этот простой жест был важнее любого признания. Это было доверие. Хрупкое, едва родившееся, но настоящее. Ночь в Зале Требований. Он принял облик звёздной обсерватории — открытый купол, бархат ночного неба, усыпанный бриллиантами созвездий, и мягкие пуфы на полу. Они пришли сюда после особенно изматывающего дня, полного косых взглядов и шепотков. — Надоело, — сквозь зубы процедила Беллатриса, сбрасывая мантию. — Эти идиоты смотрят на нас, как на фреску в зоопарке. — Пусть смотрят, — пожала плечами Гермиона, хотя внутри всё тоже кипело. — Мы же ничего противозаконного не делаем. — В их глазах само наше существование в одном помещении — преступление против природы, — Беллатриса упала на пуф, запрокинув голову. В свете «звёзд» её профиль казался высеченным из мрамора. — Иногда мне хочется всех их... забыть. — Забыть? — села рядом Гермиона. — Стереть. Как неудачную запись на пергаменте. Оставить только... это, — она сделала неопределённый жест, включающий в себя звёздный купол, тишину и их двоих. Гермиона почувствовала, как сжимается сердце. Не от страха, а от чего-то иного — острого, щемящего понимания, насколько одинокой Беллатриса была до этого. До них. — А что «это»? — тихо спросила она. Беллатриса повернула к ней голову. Её глаза в полумраке казались бездонными. — Перемирие, — сказала она после паузы. — Которое стало чем-то большим. И я не знаю, как это назвать. — Может, и не нужно называть, — прошептала Гермиона. — Может, нужно просто... чувствовать. Она сама не поняла, откуда взялась смелость. Но она наклонилась и прикоснулась губами к её губам. Нежно. Вопрошающе. Это не был поцелуй страсти или отчаяния. Это был поцелуй-признание. Признание в том, что границы стёрлись. Что «мы» — это теперь самая важная реальность. Беллатриса замерла на секунду, а потом ответила. Её руки поднялись, обвили шею Гермионы, притянули ближе. Поцелуй углубился, стал жарче, увереннее, но в нём по-прежнему была эта новая, трепетная нежность. Когда они разъединились, чтобы перевести дух, Беллатриса прижала лоб к её плечу. — Это опасно, — прошептала она в ткань её блузки. — Что? — дыхание Гермионы всё ещё сбивалось. — То, что я чувствую. Это... выходит из-под контроля. Гермиона обняла её, прижала к себе, чувствуя, как та слегка дрожит. — Может, и не нужно всё контролировать, — сказала она, целуя её в макушку. — Может, иногда нужно просто... упасть. Беллатриса тихо рассмеялась — коротко, с надрывом. — Падать — это твой конёк, Грейнджер. Мне же нужно всегда приземляться на ноги. — А я тебя поймаю, — пообещала Гермиона, и в этот момент она верила в это абсолютно. Они просидели так, обнявшись, до самого рассвета, наблюдая, как искусственные звёзды на куполе медленно гаснут, уступая место серому свету нового дня. У них не было планов. Не было уверенности в завтрашнем дне. Но у них было это — хрупкое, сияющее в полумраке сейчас. И пока оно длилось, им казалось, что этого достаточно, чтобы перевернуть весь мир.